Любимый сон.

      Разумеется, ничего особенного не произошло. Вообще ничего не произошло. Просто крутились, как пылинки в солнечном свете, галактики и планеты, где-то истончались грани реальности, где-то реализовывалась фантастика, а где-то рушились грани обычной жизни, выходя за пределы понимания. Каким-то интуитивным и за доли секунды ставшим привычным внутренним жестом Виктор отмёл от себя эти ощущения, вернее, слегка и бережно отодвинул, чтобы его приятель, даже в спектре далёкой холодной звезды, ничего не заметил, раз уж этим пасмурным будничным вечером что-то показалось.        — Да не, Санёк, какой я вампир, — улыбнулся он старому знакомому, — просто капли для глаз. Что-то я в последнее время стал плохо видеть, старина. Вот мне врач и прописал капли, чтобы потом глазное дно посмотреть. И теперь я и вижу всё размыто, и глаза стали какие-то не такие, вот и всё. Хорошо хоть, я машину не вожу, а то пришлось бы старушку в гараже оставить. С расширенными зрачками водить машину запрещено, видишь плохо, только врачи тогда в наших глазах что угодно увидят.        В ответ на такую расслабленно-развязную тираду что-то всколыхнулось, пошло волнами, словно гладь ночного озера или пруда от камня, брошенного в безмятежную спящую гладь. Пошли рябью, заволновались, зашептали волны. И это тоже было каким-то привычным и обыденным. «О Боже…неужели такое у всех людей — или у меня просто ощущения обострились? И нет, ничего не мешает, нисколечки, сначала было забавно, но даже это ощущение забавности я могу без труда отодвинуть на задний план, бережно и аккуратно, словно драгоценный бокал из горного хрусталя кончиками пальцев.) «Вообще-то вампиры существуют, реально существуют, — поток информации рябью по воде или волнами отчётливо стучался где-то в подсознании, не мешая Виктору одновременно стоять на троттуаре, видеть всё вокруг, оставаться самим собой и при этом в определённ непринуждённой манере беседовать с Саньком, — вопрос, в какой ни реальности. Раз не в нашей, это не значит, что там ничего нет. А человечество-то определённо не вышло из возраста младенчества; когда младенец не видит кого-то рядом с собой, этот «кто-то» для него просто исчезает, перестаёт существовать.» «…Прикинь, Витёк, я слышал, что по адресу *** будет потом какое-то собрание, якобы аутотреннинги и прочая фигня, мож, пойдём потом вместе? А там, может, и девчонки будут, они такие вещи аб-ба-жают! — голос приятеля передавал прохладный и равнодушный багровый цвет в тусклом и слабом спектре (вот почему ты не можешь стать душой компании, Александр Батькович, и вот почему ты к этому и не стремишься, и оно тебе нисколько и не мешает!). Я слышал, там будут кофе и пирожные, или печеньки, не суть важно. Это ведь для девчонок, да?..»       …А ведь ты одинок. И ты сам не знаешь этого, потому что такое со стороны незаметно, и в зеркало этого не увидишь. Это не твоя мужественная щетина, и не отутюженный светлый костюм, который ты постоянно носишь. И твои кофе и печеньки тоже одиноки. Всё, о чём ты говоришь и к чему ты прикасаешься, оно всё одиноко. <      Перед внутренним взглядом Виктора появились и встали, как живые, невысокое большеглазое и грустное Кофе, с уютной фигурой, которую полуоблегало-полуобтекало тёмное платье, и размытые силуэты, неуверенно идущие навстречу. Силуэты были маленькими, тощими, нервно-вертлявыми, белобрысыми и светлыми. Их лиц было не разглядеть.       Они были одинокими и грустными, и Виктор был уверен, что они такими и останутся, даже если встретятся и пойдут куда-то вместе, туда, где, по словам Сашки, будут то ли вечеринка, то ли праздник, то ли собрание, то ли тренинг.       «Нет там ничего такого по тому адресу, который ты назвал, дружище, — думал Виктор, — возможно, ты просто перепутал адрес. Но ничего, ты потом всё равно узнаешь точный адрес у знакомых, и обязательно пойдёшь туда, и я уверен, что тебе там не будет грустно. А своё одиночество…как в одной страшилке, ты уже несколько дней носишь его на спине. Только не дней, а гораздо больше. И нет, ты его не убивал, и оно не убьёт тебя».*       В отблесках и свете накрапывающего дождя казалось, будто ночные огни зажгли город, и теперь он горел вечным огнём в память каждого навсегда ушедшего дня.       Парень шёл домой и точно знал, что он хочет сделать, какие у него планы на эту ночь. Он хотел увидеть витой, как раковина подводного моллюска, мир лабиринтов, где нет ни лампочек, ни освещения, но всё равно светло. И это здание будет аэропортом, где нет ни регистрационных стоек, ни пассажиров, где нет посадочной полосы для самолётов и самих самолётов нет. Это просто мир отправки. мир изначального отсчёта для одного человека, для того, кто видит этот сон. И он войдёт в этот сон, пройдёт сквозь стены, и будет блуждать по старым лабиринтам, парящим незыблемо над пучиной мироздания сна. А потом он найдёт ту точку отсчёта, от которой ему будет проще всего отправиться, и вернётся в тот мир, с которым познакомился так совсем недавно, так давно, и куда он отправится из пустынного и огромного здания аэропорта, который существует только для него одного и который существует даже тогда, когда он, Виктор, бодрствует и не спит. Потому что если мы на что-то не смотрим или не видим, оно от этого не исчезает и никуда не девается.       А по прибытию он обустроится в том новом мире, познакомится с тобой девушкой и заведёт дружбу и вражду с жителями того края. И никто не будет на него в обиде за долгое отсутствие, потому что в их измерениях время идёт совершенно по-разному.       Спокойной ночи…       До свидания — и до скорой встречи, Мир!