Фальшивый ангел

      — О! Ками-сама, она, кажется, пошевелила пальцами, — сквозь полудрёму я едва могла различить взволнованный голос. Отяжелевшие веки никак не хотели открываться, а во рту ужасно пересохло, словно я месяцами бродила по пустыне.       Не в силах даже пошевелить языком, я попыталась вытянуть руку в немой просьбе, но какая-то невидимая сила удерживала меня. Сдавленно вздохнув, я сделала очередную попытку открыть глаза: из неясно мерцающего света на меня, не моргая, уставились два размытых красно-карих пятна.       — Воды, — на очередном выдохе я всё же сумела хриплым присвистывающим шёпотом произнести то единственное слово, которое сейчас занимало всё моё сознание. Чья-то рука, приподняв мою голову, тут же поднесла к моим потрескавшимся губам стакан, и я стала жадно глотать вожделенный напиток. Наверно, слаще в своей жизни я ещё ничего не пробовала.       — Хватит, Ино, — я, повинуясь невидимому голосу, с сожалением отпустила стакан, поймав языком последнюю каплю с внешней грани. — Оноичи-сан, не давайте ей много воды. Ей может стать плохо. Ино!       Я невнятно промычала, пытаясь протестующе помотать головой. Но моё очередное усилие оказалось тщетным: сил не было даже на самый невинный кивок. Я сдалась, чувствуя, как меня покидают остатки энергии, и прикрывая веки: всё равно сфокусироваться на находящихся в комнате людях я не могла. Всё те же заботливые руки мягко подоткнули подушку и расправили одеяло, укутав меня до самого подбородка. Я шумно выдохнула, надеясь, что этот человек почувствует мою безгласную благодарность. Меня жутко знобило, и сейчас я больше всего хотела снова впасть в забытьё.       — Попытайся уснуть, деточка, — ласково прошептал мне на ухо смутно знакомый женский голос. — Набирайся сил, тебе столько всего пришлось пережить.       Эти слова вдруг вихрем всколыхнули лихорадочные воспоминания последних дней, которые стали остервенело мелькать в моём воспалённом сознании. Жуткое затхлое подземелье, кишащее крысами; спутанные грязно-розовые волосы Сакуры, её избитое бессознательное тело, разрываемое жуткими багровеющими ранами; ужасный белоснежный оскал чудовища, который мучил нас. Я никогда ещё не видела, чтобы у людей были такие ослепительно белые зубы. Хотя, человек ли он?       Картинки внезапно замедлились, остановившись на одном — самом запоминающемся — моменте. В нашу тюрьму пришёл человек в маске. Спокойный, одетый в стандартную форму шиноби, вкусно пахнущий каким-то знакомым травяным ароматом. Я невольно принюхалась: где бы я сейчас не находилась, ароматы моего заточения всё равно будто витали в воздухе. Этот мужчина тогда взял меня за руку и пристально вглядывался в наши с Сакурой лица, ошибочно полагая, что мы уже ничего не чувствуем. И он был почти прав.       Я постаралась стереть из память всё, что связывало меня с этой ужасной неделей в подземелье. Сейчас, ещё не до конца придя в себя, но уже ощущая безопасность того места, где я находилась, я лишь выхватывала размытые, постепенно стирающиеся картинки. Почти погружаясь в желанные объятия Морфея, я вдруг, наконец, смогла ухватить мысль, которая так упорно не хотела пробиваться сквозь преграды моей памяти.       — Гладиолусы.       От него пахло гладиолусами.

***

      — Кохда тебя выпишывают?       Чоджи даже в больничную палату как-то умудрился протащить картофельные чипсы. Подавив желание захохотать — швы на животе до сих пор кровоточили по ночам, я непроизвольно улыбнулась. Всё-таки мой давний ширококостный друг как никто другой умел поднять мне настроение.       На второй день после того, как я, наконец, пришла в себя, ко мне стали пускать редких посетителей, и одним из первых оказался как раз-таки Акимичи с неизменной булкой вместо сопровождения. Он захаживал ко мне вот уже целую неделю, рассказывая о событиях, происходящих в деревне. И был единственным, кто не спрашивал меня о том, что произошло с нами за время нашего заточения. За это я была ему несказанно благодарна — остальные мне, к сожалению, такой психологической услуги не оказали.       Ибики Морино, Цунаде Сенджу, Хатаке Какаши, Нара Шикамару. Боже, даже Орочимару. Каждый из них неизменно заходил ко мне, чтобы поинтересоваться здоровьем, и, конечно же, узнать, что именно я в силах вспомнить.       Ничего.       Этот весьма красноречивый и абсолютно честный ответ почему-то заставлял их приходить ко мне всё чаще в попытке пробиться сквозь моё измученное сознание. Впрочем, их усилия были абсолютно тщетны.       Я действительно не помнила ничего. Кроме одной единственной детали, которая всё чаще возвращала меня к последнему смутному воспоминанию о днях, проведённых в душном подземелье.       — Принеси мне букет гладиолусов. Очень прошу.       Пожалуй, Чоджи — человек, который приходил ко мне просто потому, что искренне переживал за меня, — был единственным, кого я могла попросить об этом. Как я и полагала, он не стал задавать никаких вопросов, и на следующий день в моей палате красовался огромный букет потрясающе красивых цветов, которые, конечно же, ничем не пахли. Точнее, они имели какой-то едва различимый аромат. Но едва моих ноздрей коснулся этот почти неуловимый запах, как перед глазами всплыла яркая картинка, изображавшая нашего с Сакурой загадочного посетителя. Теперь я точно знала, что смогу его узнать.       — Так и когда тебя выписывают? — повторил вопрос Чоджи, проглотив остатки чипсов и с неописуемой печалью рассматривая пустой пакет.       — Не знаю ещё, — отозвалась я, отвлекаясь от невесёлых мыслей. — Никто не говорит. А так хочется домой. Я по всем жутко соскучилась. Кстати, Каге разъехались?       Я уже знала, что около недели назад Какаши-сенсей созвал совет Пяти Каге по поводу Дейдары. Того самого чёртового Дейдары, который посмел так нагло застолбить за собой место в моём сердце. И который не удосужился ни разу за все семь дней навестить меня. Понимая, что меня в самую последнюю очередь должна волновать его судьба, я всё же с жадностью ловила каждую новую весточку о нём. Пытаясь не выдать себя с головой, я по крупицам собирала информацию, которая, в итоге, позволила мне сложить весь паззл воедино.       Итак, он был частью эксперимента Ивагакуре. Поразительного опыта, который делал честь местным учёным и глубоко позорил достоинство шиноби. Увы — но наука и доблесть редко могут идти рука об руку. Похоже, некоторых из нас Четвёртая война так ничему и не научила.       Я пыталась не думать об этом, но мои мысли вновь и вновь возвращались к Дейдаре. Я даже представить не могла, каково ему было узнать правду. Что бы стало со мной, если бы я оказалась на его месте? Сможет ли он простить всех нас? Если не всех, то хотя бы меня?       Понимая, что по сути я лично никакого отношения к проведённым над ним опытам не имею, я всё равно чувствовала вину за всё то, что ему пришлось испытать. Просто потому, что тоже была негласной частью системы, которая породила подобные эксперименты. Системы, против которой он когда-то, пусть и неосознанно, но боролся.       Сколько я ни старалась, мои бренные мысли вертелись вокруг него одного. Я упорно пыталась заставить себя не зацикливаться, уговаривая, что испытываю к нему вполне объяснимую симпатию и сочувствие. И всё же в один прекрасный момент, разглядывая очередной букет на подоконнике от очередного настойчивого поклонника, которые штурмовали непробиваемую Оноичи-сан, я призналась самой себе, что влюбилась.       По уши…       В бывшего нукенина…       Оживлённого…       Воскресшего…       И скорее всего, ненавидящего всех нас…       Имеющего полное право всех нас ненавидеть…       И абсолютно равнодушного ко мне…       Последняя мысль особенно настойчиво билась в моей голове, оставляя болезненный след хуже самой незаживающей раны на моём кровоточащем теле. И я с огромным усердием пестовала это саднящее чувство, с каким-то мазохистским удовольствием углубляя и без того громадную пустоту в душе.       Как, чёрт возьми, я, Яманака Ино, наследница клана, управляющего разумом, смогла так легко потерять свой собственный?

***

      — Полагаю: всё готово для нашего финального аккорда. Собрание Каге показало, что Хатаке не способен управлять ситуацией. И сейчас самое время ударить по его самому слабому месту, — Цумики Кидо выдохнул клубы ярко-серого дыма, с наслаждением прищурив серые глаза. — Сколько шиноби находятся под нашим контролем?       — Весь состав АНБУ и часть военизированной армии Конохи, включая ключевых джонинов, которые входят в штаб Хокаге, — спокойно отрапортовал Иваши, внимательно глядя на своего начальника. — Они все могут выступить по команде.       — Какаши объявил, что пять Каге останутся до экзамена на звание чунина, который пройдёт через две недели. Этого времени хватит на подготовку?       — Более чем, Кидо-сама, — кивнул Асадо, надевая маску. — Ещё будут какие-либо распоряжения? Или я могу идти?       — Иди, конечно, Иваши-кун. Кстати, надеюсь, вы позаботились о том, чтобы больше никто не исчез в пределах нашей деревни? Не хотелось бы, чтобы Каге опасались за свою жизнь.       Даже сквозь маску стало понятно, как напряглось лицо Асадо. Он с нетерпением ждал момента, когда можно будет избавиться от тяготеющего над ним адского чудовища, которого приходилось держать в лесу. И был несказанно рад, когда глава АНБУ, наконец, объявил о переходе к завершающему этапу их плана по политическому перевороту в стране. И вот теперь, Цумики Кидо давал весьма однозначно понять, что хочет, чтобы этот дьявол опять был выпущен на свободу.       — Я думал, что мы больше не нуждаемся в его услугах, — Иваши сам с ужасом понял, что в его голосе явственно звучали панические нотки, недостойны шиноби его ранга. И всё же он ничего не мог с собой поделать — перспектива вновь встретиться с этим человеком внушала ему смертельный ужас.       — Конечно, нет, — растянул узкие губы в мерзкой улыбке глава АНБУ, распространяя вокруг себя удушливые клубы дыма. — Но мы ведь не можем позволить малышу Дейдаре ускользнуть, так и не встретив его давнего друга. Он будет слишком расстроен.       — С чего Вы взяли, что Цукури попытается сбежать? Вы же прекрасно слышали, что сказал Шестой Хокаге.       — Эх, Иваши-кун, иногда ты задаёшь слишком глупые вопросы. В нашем мире для таких как Цукури Дейдара нет места, разве только в лабораториях Орочимару или Тачидо. И он это прекрасно понимает, несмотря на то, что пообещал ему Хокаге. К тому же, — Цумики Кидо непроницаемым взглядом уставился на что-то позади Иваши, в задумчивости приложив палец к губам, — вскоре самому Шестому будет совсем не до сбежавших нукенинов.       — Я просто не вижу смысла его устранять. Он совершенно точно ничего не помнит. Куда опаснее, держать…       — Иваши-кун, — зрачки Кидо сузились, а тон стал уверенно резким. — Мы не можем полагаться на простую амнезию. Твой отряд уже допустил ошибку, позволив ему сбежать. Не хотелось бы её повторения. Надеюсь, ты знаешь, что нужно делать?

***

      Я ворочалась из стороны в сторону, пытаясь заснуть. Мелкие порезы и ссадины по-прежнему доставляли мне жуткие неудобства: на какой бок я бы не поворачивалась, тело так или иначе отдавало тупой болью. Смирившись с очередной бессонницей, от которой уже перестали помогать снотворные препараты, я легла на спину и уставилась в потолок. В коридоре горел слабый ночник, но его света вполне хватало для того, чтобы видеть очертания палаты.       Я мысленно представила стадо барашков, перепрыгивающих через небольшой забор — где-то слышала, что подобные странные методы могут помочь заснуть.       Я успела отсчитать пятьсот двадцать шесть кудрявых монотонно блеющих в моей голове животных, когда услышала какой-то странный треск под окнами. Моя палата находилась на втором этаже, а окна выходили ровнёхонько на крышу парадного входа, так что любой желающий мог запросто забраться внутрь. Почему-то до этого момента меры безопасности меня мало волновали, но сейчас в слегка помутнённую лекарствами голову стали закрадываться определённые опасения. Кому может понадобиться вламываться в мою палату в час ночи?       Тем временем, за окнами стала отчётлива виднеться тень какого-то человека, которая явно не сулила мне ничего хорошего. Потянувшись рукой к кнопке вызова медсестры, я вдруг почувствовала, что, наконец, начинает действовать снотворное вместе с барашками. Очень вовремя.       Уже сквозь закрывающиеся веки я успела заметить, как человек через распахнутое окно зашёл в палату, и, видимо, оступившись, чертыхнулся. Послышался звук разбившегося стекла и какое-то странное животное урчание.       — Так тебе и надо, сволочь, — мелькнула мстительная мысль в моей голове, прежде чем я погрузилась в сон.       Утро, как ни странно, началось с чьего-то дикого вопля. С трудом разомкнув глаза, я увидела, что Оноичи-сан за что-то жутко громко отчитывает молоденькую дежурную медсестру, в гневе указывая пальцев куда-то в сторону подоконника. Я повернула голову и с удивлением уставилась на виновника утреннего скандала: возле окна недовольно щурясь восседал огромный рыжий кот, а на полу валялись разбитые вазы и цветы, заботливо принесённые моими несостоявшимися кавалерами. Почему-то пушистое чудовище не тронуло только гладиолусы, оставленные Чоджи.       — А-ну, кыш отсюда, — попыталась согнать кота с насиженного места старшая медсестра. Впрочем, тот и ухом не повёл, нахально развалившись и устроив утренние банные процедуры.       — Оставьте его, Оноичи-сан, — улыбнулась я, привстав с постели. — Он мне нравится.       — Ох, Ино, — вздохнула пожилая женщина, которая явно питала ко мне тёплые материнские чувства. Чем я неизменно пользовалась. — Выговор будет. Нельзя-то скотину в больнице держать.       — А мы никому не скажем, — я уже подошла к рыжему возмутителю спокойствия и почесала за ухом. Он выгнул спину, и тут я заметила, что под ним лежит какая-то бумажка. Слегка потянув, не переставая гладить кота, я вытащила светло-бежевый конверт. — Охранял ты его, что ли?       Мурлычущий засранец тут же перевернулся на спину и довольно заурчал, словно подтверждая мои слова. Сгорая от любопытства — кто в наше время бумажные письма-то пишет — я распечатала конверт, в котором лежал сложенный в несколько раз лист бумаги, вдоль и поперёк расписанный забористым незнакомым почерком.