Под тенью Фобоса

      Старый прогнивший дом с исхудалой крышей смотрел на меня чёрными окнами. Дом, в котором я не был почти двадцать лет. В свете полной луны он казался особенно неприветливым. Я тоже был не рад его видеть. Стены строения увивали спутанные стебли девичьего винограда, а на пороге скопились пожухлые листья, опавшие со стоявшего неподалёку вяза, скривившегося под тяжестью времени. От некогда роскошного палисадника, которым так гордилась при жизни Агнес Ривоуд, не осталось и следа: высокая сорная трава в первую очередь «задушила» росшие там цветы, а затем перекинулась на остальной участок.       Я поднялся по ветхой лестнице и дотронулся до ручки парадной двери. Она неприятно холодила мою ладонь. Место, где всё начиналось. Ещё не поздно было уйти, найти другое убежище, но была веская причина, чтобы остаться. Я не собирался когда-либо сюда возвращаться, и именно поэтому был уверен — здесь меня станут искать в последнюю очередь. Окончательно решившись, я нащупал над дверью старый запылившийся ключ и под скрип ржавых петель шагнул в прошлое.       Это был не родительский дом — это был склеп, кишащий неприятными воспоминаниями, как тело мертвеца, залежавшегося на солнце, кишит трупными червями. Едва ли не каждый дюйм жилища на Колд Кроу Плэйс напоминал мне о плохом. Я захлопнул за собой дверь и будто почувствовал, что моя футболка мокрая от грязи, в которую меня перед самым домом толкнул мальчишка из соседнего двора; перешагнул порог гостиной и показалось, будто в камине, где отец сжёг перед рождеством восемьдесят седьмого моё письмо Санте, полыхнул огонь; подошёл к некогда своей комнате и вспомнил, как сквозь лихорадочный бред слышал звук сирены машины скорой помощи, которая увезёт маму, как позже я узнаю, насовсем. Что мне было делать в этом месте, где я чувствовал себя преданным самой жизнью, в месте, куда наверняка и призраки не хотели возвращаться?       В этом холодном заброшенном доме было слишком одиноко. Пожалуй, сегодня было уже не до дел. В голове роились десятки мрачных мыслей и следовало дать им хоть немного времени, чтобы это растревоженное осиное гнездо вновь успокоилось. Я бросил сумку с ноутбуком и припасами в одной из спален, а сам вернулся в гостиную, где сел на пол около дверного проёма, ведущего в кухню. Нащупав во внутреннем кармане куртки фляжку, я сделал из неё глоток.       Вкус виски заставил немного скривиться. Я пил и пил, стараясь не думать ни о чём, кроме жара, разливающегося внутри. Вместе с алкоголем меня наполняли горечь и обида за всё случившиеся со мной, начиная с дождливого ноябрьского утра, когда ещё совсем крохотный Энди Ривоуд, увидевший мир почти на два месяца раньше срока, сделал свой первый жадный вдох и заканчивая этой самой минутой, когда он травил себя второсортным виски, щедро приправленным таблетками обезболивающего, сидя на обшарпанном полу. Всё больше мутило и кружилась голова.       — Если твой паршивый дух всё ещё здесь, Чарльз Ривоуд, — со злостью выкрикнул я, — знай, что твой младший сын тебя до сих пор презирает, гнида ты эдакая.       В эту секунду дом словно опрокинули с высоты на землю. Стёкла везде затряслись, на стены будто надавила с неистовством какая-то чёрная сила, а через несколько секунд всё прекратилось. Стало тихо, как перед грозой — ни шороха веток засыхающего вяза за окном, ни скребков мыши под половицами. Отчего-то показалось, будто я вновь в кошмарном сне. Тряхнув головой, я закрыл фляжку, спрятал её обратно в карман и, хотел было встать, но почувствовал, как меня насквозь проткнули чем-то тонким и острым, словно букашку для коллекции засушенных насекомых.       Я проснулся лёжа лицом в кровавой блевотине. Сквозь окна ярко светило солнце. Слишком ярко. Глаза едва не вылезали из орбит, а голова болела так, как будто моим мозгом вчера играли в футбол. От сна в неудобной позе ломило все тело. Футболка и ворот куртки были испачканы, но сменной одежды я не брал. Нужно было хоть немного привести себя в порядок, хотя вряд ли хоть кого-то в целом мире интересовало моё состояние, разве что…       Кевин. Мне стало жаль брата как-никогда в жизни. Одному Богу известно, через что он вынужден был сейчас проходить по моей вине, но пока я не мог ему ничем помочь. Без веских доказательств своей правоты лучше было не высовываться. Без них лучше было вообще скрыться, сбежать из страны, ведь со временем шумиха, которую я ненароком поднял, уляжется и те, кого я люблю, смогут смириться с моим исчезновением и жить дальше, как когда-то я смирился с утратой тех, кого волею судьбы потерял. Смирился ли? Со всеми ли?       Зловещий полумрак ванной комнаты, словно дыхание потустороннего мира. Я смахнул со старого грязного зеркала над раковиной паутину. Агнес. Если бы она явилась мне сейчас, как в тот вечер, когда Кевин выломал дверь моей квартиры, я испугался бы? Или был бы рад её появлению? Теперь, спустя чуть больше, чем неделю, я считал, что второй вариант был бы единственно верным. Существовал ли призрак Агнес на самом деле или был лишь плодом моего ослабшего измученного сознания — не так уж важно. Он приносил мне необъяснимое душевное спокойствие и, как бы абсурдно это не звучало, помогал не сойти с ума.       Более-менее очистив одежду от пятен, я отыскал свои вещи в комнате, принадлежавшей когда-то мне и старшему брату. Работать на первом этаже было не безопасно, так как через окно меня могли случайно заметить прохожие или слишком любопытная ребятня. Второго этажа как такового в доме не было, лишь чердак, часть которого была отделена и переделана под жилое помещение. Я поднялся по скрипящей лестнице и зашёл в комнату, бывшую некогда кабинетом отца. Насколько мне было известно, она опустела самой последней. Подробности меня не интересовали, но Кевин упоминал, что отца изредка отпускали из лечебницы. По одному ему известным причинам, тот не хотел проводить время в окружении внуков и предпочитал жить один в полупустом доме. Кевина очень огорчал этот факт, но меня такое поведение нашего родителя отнюдь не удивляло — Чарльз Ривоуд был психопатом, сколько я его помнил.       Психопат. Как Кевин не любил, когда я так говорил об отце. Я искренне не понимал, почему его злит это или то, что я не хотел ходить к Чарльзу в больницу. Тогда мне это казалось очень важным — не скрывать своего отношения к отцу. Лишь сейчас я начал понимать, что мог бы и не упираться с такой силой. Кевину наверняка нужна была поддержка, а я думал лишь о том, что мне стыдно перед друзьями и одноклассниками, за то, что мой папаша сумасшедший. А ведь брат, должно быть, любил его, и ему было тяжело видеть, как отец сходит с ума и умирает в одиночестве. Кевин был гораздо старше и мог знать Чарльза Ривоуда совсем другим человеком. Я же любил маму и ненавидел отца за то, что она страдала из-за него, ведь ей, скорее всего, тоже было неудобно перед другими за своего мужа.       Всегда ли виноват человек в том, что причиняет боль тем, кто рядом? Теперь я уже не знал точного ответа. Билли Холл наверняка не хотел доводить свою мать до самоубийства, как не хотел, чтобы его несовершеннолетняя сестра становилась проституткой. Может быть, следовало хоть раз попытаться поговорить с Чарльзом как с папой, попробовать сделать шаг на встречу? Может быть, но сейчас уже было поздно — его прах давно истлел в гробу. Всё, что я мог, так это хоть раз сходить к отцу на могилу.       Кроме старого стула с покосившейся спинкой около окна, да пыльного ковра на полу, в кабинете ничего не было. Я подошёл к стулу и заметил, что под ковром, в том месте, где его придавливало дальней правой ножкой, что-то есть. Отодвинув стул в сторону, я отогнул край ковра и увидел небольшую бумажку с кем-то заботливо выведенным числом «1959». Я взял её в руки. Это оказалась старая, потрескавшаяся фотография, но, тем не менее, лицо, запечатлённое на ней, я узнал с первого взгляда. Волнистые тёмно-русые волосы, лучезарная улыбка и счастливый взгляд серых глаз — такой была Агнес Ривоуд в восемнадцать лет, за год до своего замужества на двадцатиоднолетнем темноволосом и кареглазом Чарльзе.       Со смертью мамы рухнул весь мой мир. Он рухнул не как карточный, домик, нет. Он рухнул как старый изъеденный термитами дом, объятый пламенем: со скрипом, натужно, разлетевшись в щепы. День, когда побледневший Кевин с опухшим от горя лицом сообщил мне, что её больше нет, навсегда врезался мне в память. Я был слишком болен и не смог проводить маму в последний путь, за что всегда буду казнить себя. Долгое время я тешил себя мыслью, что она просто сбежала от утомившей её жизни, от мужа, проводившего в сумасшедшем доме больше времени, чем с семьёй. Я мечтал, что когда-то тоже сбегу, встречусь с ней, и мы будем жить вдвоём, будем счастливы. Помню, как каждые утро и вечер в течение следующего года я горячо и слёзно молился о ней, просил, чтобы наши пути наконец-то пересеклись. Но брат не обманывал меня.       Никчёмная тварь — так обычно называл меня отец после её смерти. Как же, чёрт возьми, он был прав! Была ли от меня хоть какая-то польза в этом мире? Нет! За четырнадцать лет самостоятельной жизни я не смог сделать счастливым никого, даже самого себя. Скорее даже, наоборот — по моей вине погиб абсолютно невинный человек. Агнес не просто погибла, а была растерзана, растоптана, смешана с грязью. Я ещё мог сделать хоть что-то, чтобы её жертва не была напрасной. В глубине сознания осторожно промелькнула мысль, что я вновь сделаю лишь хуже, но точка невозврата была пройдена.       Я спрятал фото мамы в карман, пододвинул к себе стул, поставил на него ноутбук, в который затем воткнул зарядное устройство. Благо, в доме работали все коммуникации, в том числе и электрические. Подложив под мягкую часть туловища сумку от компьютера, я затем открыл папку «HackAsshole» и погрузился в изучение её содержимого, а изучать там было что: сотни результатов исследований, тысячи отчётов, распоряжений и просто неисчислимое множество электронных сообщений. Время шло. Я мог наблюдать его движение по свету солнца, отражающемуся на противоположной от меня стене. Наступила ночь. Я уснул прямо рядом со стулом, а едва проснулся — вновь принялся за работу, но с приятным чувством, что подбираюсь к разгадке.       Мне на руку сыграла привычка большинства людей давать папкам лаконичные и понятные названия, например «Андерсон». Жаль, данная папочка не попалась мне на глаза сразу. Я знал, что это фамилия президента и главного исполнительного директора «Сенга Фармаси», так как относительно недавно принимал непосредственное участие в подготовке и заключении контракта между его компанией и компанией «Гарри и Шелтон Инк.», в которой работал. Проведя поиск по файлам, я отобрал для ознакомления лишь те, где упоминалось его имя, и сосредоточил внимание на них. Интуиция подсказывала, что всё самое интересное должно быть связано именно с Фрэнком Андерсоном, и она меня не обманула. Днём 26 сентября я точно знал, что происходит в нашем городе.       Как и любая другая уважающая себя фармацевтическая компания, «Сенга Фармаси» не ограничивалась лишь выпуском пилюль от мигреней, да поиском более совершенных средств лечения геморроя. Они проводили куда более серьёзные исследования, но главным проектом был «Тень Фобоса», можно сказать, являющимся делом всей жизни компании, так как он вёлся с первого дня её основания, что составляет около шестнадцати лет. Не мало, но и цель этого проекта была отнюдь не заурядной — найти способ полностью избавить человека от страха. Может быть, это открытие было необходимо для таких людей, как Агнес, которая панически боялась воды, но что-то мне подсказывало, что о них Андерсон думает меньше всего.       Опыты на мышах, кроликах и прочих беззащитных созданиях, именуемых братьями нашими меньшими, не приносили должных результатов, и вот три года назад пост главы исследовательского центра «Сенга Фармаси», а также куратора проекта «Тень Фобоса», занял уже известный мне Стивен Майлс. Наверняка на свиданиях он говорил Лизе, что просто усердно работал и его заметили. Как бы ни так! Он не отличался выдающимися знаниями в области биологии или химии, но этот недостаток с лихвой компенсировала его предприимчивость. Майлс предложил весьма рисковый шаг, который бы позволил компании существенно продвинуться в исследованиях, и брал всю ответственность на себя. Какая разница, что его идея была незаконной? В большом городе полно тех, до кого окружающим нет дела: бездомные, наркоманы, слабоумные, алкоголики, проститутки. Группы риска. Тем более, что у «Сенга Фармаси» были больницы по всему городу и маленький диспансер за его пределами, а значит подходящий им человек рано или поздно попал бы в их базу данных. Майлс собрал достаточно молчаливую команду учёных и приступил к работе, а в апреле 2013 года на Лонг Роуд нашли первый труп — Элиша Блэйк, пирофобия.       Роберт Харви ошибся. На самом деле смерти были не делом рук серийного убийцы, а результатом неудавшихся экспериментов. Майлс наверняка пронюхал о тех же случаях почти двадцатилетней давности, о которых мне рассказывал Харви, и замаскировал преступления компании под массовые убийства, совершённые одним человеком (на всех жертвах украшения из гагата), а там уж пусть полиция и журналисты решают кто это — тот же маньяк или подражатель. Это было куда проще и надёжнее, чем прятать тела по лесам. У меня не было возможности получить ордер на обыск или какой-нибудь другой законный способ добраться до доказательств, вроде видеозаписей, фотографий, записей разговоров, так что необходимо было действовать по старой схеме и наведаться в гости без приглашения. Не без труда отыскав в файлах адрес скрытного Фрэнка Андерсона, я захлопнул крышку ноутбука.       Настало время последнего акта в этой затянувшейся чёрной пьесе.