After the end

      Дожив до своих (впрочем, женщине в ее возрасте уже не обязательно называть цифры) лет, Джеки Тайлер обрела достаточно твердые представления о мире, которые не могли поколебать даже все те события, которые внезапно вторглись в ее очень размеренную и совершенно обыкновенную жизнь. Зная легкую слабость, которую все женщины ее рода питали к разным неустойчивым мужчинам (нет, она ни за что не расскажет дочери про похождения бабушки, об этом лучше молчать вечно), Джеки в целом не была так уж сильно удивлена, когда Роуз неожиданно увлеклась этим лопоухим типом с северным акцентом, взорвавшим работу ее девочки, утащившим ее куда-то на год и отчего-то упрямо утверждавшим, что они «не парочка». В то же время гены Пита, как выяснилось, тоже решили заявить о себе (в конце концов, сколько можно разбавлять природное здравомыслие, постоянно выходя замуж за таких мужчин, рано или поздно странности однозначно сравняют счет и вылезут на свет), и простое увлечение Роуз вдруг превратилось в какое-то упорное нежелание жить иначе, кроме как в вечной безумной суете, постоянно улетая куда-то в неустойчивой синей будке с очень неустойчивым во всех смыслах типом. Называть его инопланетянином даже в собственных мыслях Джеки как-то… не нравилось. Он зачем-то поменял лицо (ну, хотя бы стал выглядеть моложе) и провалялся в отключке почти все Рождество, а потом бегал в пижаме перед правительством и при этом был очень доволен собой. Он напяливал очки и тыкал во все своей жужжащей отверткой, он «усовершенствовал» фен, микроволновку и телефон, из-за чего стало страшно к ним прикасаться, перенастроил в телевизоре все каналы по своему вкусу, так что Джеки вечно натыкалась на каких-то говорящих кактусов, когда хотела найти любимую передачу. У него было два сердца (и Джеки была уверена — точно еще «чего-нибудь два»), он быстро и умно говорил, не мог усидеть на месте за обедом, не отпустив какой-нибудь грубой самодовольной шуточки, он сеял вокруг себя сплошной хаос и неприятности, но все это для Джеки перестало иметь значение, когда она поняла, что ее дочь с ним счастлива. Роуз была счастлива с ним — без всяких сомнений — это было написано на ее лице, в ее глазах, всегда обращенных к нему, во всех ее прикосновениях, взглядах, улыбках, счастлива одним его присутствием рядом, и за это Джеки прощала ему все. Ну — почти все. Иногда он все-таки совершенно выводил ее из себя. К тому же он тоже любил ее девочку. Трудно было не заметить, как он смотрел на Роуз, какой нежностью расцветало его лицо, стоило ей только прикоснуться к нему, как он никогда не мог ей отказать, как был готов на все ради нее, а иногда они обменивались друг с другом такими взглядами, что Джеки вдруг чувствовала себя неловко, словно присутствовала при какой-то очень интимной сцене. Поглядывая на этих двоих украдкой, она только вздыхала, думая, что если судьба явилась к ней в виде нелепой синей будки и отдала ее дочь в такие неустойчивые, странные (если не сказать больше), но все же такие любящие руки, то, видимо, остается только смириться с неизбежным. Она старалась не задумываться о том, что там происходит между ними, что они делают вдвоем в своей будке, когда не заняты беготней и поисками неприятностей, надеясь только, что — если там и правда дошло до этого — они как-то смогли приноровиться, и ее дочь не страдает от его странностей по крайней мере в этом деле, хотя сама Джеки каждый раз с некоторым страхом ожидала сообщения, что стала бабушкой внуку, у которого неожиданно «чего-нибудь два». Потом два года она была невероятно зла на него. В том, что вся эта канитель с параллельными мирами началась именно из-за него, Джеки не сомневалась ни капли, кто бы что ни говорил про какие-то там разломы, вторжения и дыры. Потому что, да — до его появления в жизни Джеки Тайлер не происходило ничего подобного, и она была уверена, что и не произошло бы, если бы не его удивительная способность вечно куда-то влезть и обязательно что-то сломать: начиная от чайника, заканчивая Вселенной. Следовало бы ожидать, что именно чем-то таким его появление в жизни Тайлеров и закончится. Эти два года дались Джеки тяжело. Нет, она, конечно, была благодарна судьбе за Пита, за неожиданно обретенное семейное счастье и за чудесного Тони, но сердце ее разрывалось, когда она смотрела на Роуз. Ее дочь просто умирала. Ее цветущая Роуз, ее веселая, неунывающая девочка превращалась в бледное подобие себя. С того самого дня, как он попрощался с ней в Бухте Злого Волка, с того момента, когда, рыдая в объятиях Джеки, Роуз окончательно поняла, что он не вернется, глаза ее горели только одной надеждой — найти его снова. Честно говоря, все это время Джеки тоже все больше мечтала увидеть его снова. Она была уверена, что он хорошо запомнил ее тяжелую руку, еще когда был в том, довольно крепком теле, а в этом — тощем и хлипком — у него вообще не было против нее никаких шансов. Если бы Роуз не нашла его сама, то Джеки точно однажды добралась бы до него во всем грозном величии своего гнева и устроила бы ему такую выволочку, что никакие его хитрые штучки вроде очередной смены лица или попытки умотать в другую Вселенную в своей летающей будке ему бы не помогли. В конце концов, вместо того чтобы заставлять ее девочку прыгать за ним по мирам, он мог бы включить свою умную голову и что-нибудь придумать, а не болтаться черт-те где, занимаясь, конечно, какой-нибудь ерундой. Он был волен ломать, что ему вздумается, но ровно до тех пор, пока не решил сломать ее дочь, потому что за это Джеки Тайлер вполне могла необратимо поломать его самого — раз и навсегда лишив его всего, чего у него там неожиданно «два». Потом он наконец объявился опять, когда что-то случилось в этих чертовых параллельных мирах, так что Джеки пришлось оставить Тони дома и, поддавшись общему безумию, бегать с пушкой наперевес вместе с Микки, чтобы спасти Роуз. Они, конечно — кто бы сомневался! — попали в какой-то ужасный переплет, где просто чудом остались живы, а он — со своей патологической страстью иметь «чего-нибудь два» — на этот раз вообще решил раздвоиться целиком, как будто одного его было мало, чтобы устраивать везде беспорядок. В довершение ко всему он, конечно, снова притащил их в эту проклятую Норвегию, где, само собой, бросил одних дожидаться машину от Пита, как будто не мог сразу доставить домой в своей чертовой летающей будке — и на что, спрашивается, она тогда вообще годится. Впрочем, на этот раз он хотя бы не сбежал. Он оставил Роуз второго себя, себя в человеческом теле, точнее, Роуз выбрала его сама — Джеки видела, как она повернулась и поцеловала его, и даже посочувствовала тому, первому. Ей вдруг стало жаль этого неустойчивого и неугомонного безумца, когда он несколько секунд смотрел на целующуюся с его двойником Роуз и, судорожно сглотнув, не оглядываясь, побежал обратно в свою синюю будку. «Хотя вроде бы говорил, что они одно и то же» — думала Джеки меланхолично, глядя на его слишком прямую спину, поспешно исчезающую в дверях. Впрочем, чего еще было от него ждать? С ним всегда все было так запутано и неустойчиво, к тому же никто его не просил раздваиваться и устраивать весь этот спектакль, и, главное, если Роуз, кажется, сделала свой выбор, то, каким бы он ни был, Джеки была готова его принять. По крайней мере, теперь ее девочке не придется прыгать по мирам, надеясь его найти, а значит, она будет счастлива здесь — со своей семьей. Но с того дня все окончательно пошло наперекосяк. Роуз и новый Доктор — про себя Джеки решила называть его так — вели себя совсем иначе, чем Роуз и старый Доктор. От глаз Джеки не укрывалась ни какая-то искусственность в их отношениях, ни попытки разыгрывать счастливую парочку на людях. Они спали в одной комнате, но Джеки точно знала, что в разных кроватях, и она не могла понять, почему. Этот же вроде бы уже не был инопланетянином? Все вообще теперь было не так. Старый Доктор вечно нес какой-то заумный бред или доводил Джеки своими безумными штучками, а новый Доктор все время молчал и только дергался, как кукла на ниточках, поддакивая каждому слову ее дочери. Старый Доктор постоянно тискал и прижимал к себе Роуз, не сводил с нее глаз, держал за руку и от этого весь светился счастьем, а новый Доктор касался ее так, как будто смертельно боялся трогать. Самое подозрительное — он вообще больше ничего не трогал и не ломал. Джеки даже представить себе не могла, что однажды это будет ее так сильно беспокоить. Что касается Роуз, то хотя она изо всех сил делала вид, что все в порядке, и постоянно улыбалась, материнское сердце отчетливо говорило Джеки, что девочке ее очень плохо, едва ли не хуже, чем после первой их поездки в ту проклятую Бухту. Тем более что в тот раз она хотя бы позволяла себе поплакать на мамином плече, а сейчас просто молча отвергала любую помощь, притворяясь, что все хорошо. Когда они решили так поспешно съехать в отдельную квартиру, Джеки окончательно заподозрила неладное. Они больше ни разу не приехали в гости, вечно находя какие-то глупые отговорки. Потом Пит сказал, что новый Доктор вдруг ушел из Торчвуда, теперь зовется Джоном Смитом и работает в школе. А когда однажды Джеки, взяв Тони, отправилась вечером их навестить, то обнаружила в квартире одну только Роуз, неуклюже пытающуюся соврать, что Джон (спасибо хоть за нормальное человеческое имя) просто куда-то вышел. Один, без нее? Такого и быть не могло при старом Докторе. Что-то в их отношениях определенно не ладилось, и Джеки недоумевала — Роуз скучает по старому варианту? Но поцелуй на пляже показался ей вполне убедительным. Или она вообще просто привыкла, что у него «чего-нибудь два», и человеческий Доктор ей теперь не годится? В любом случае, Джеки была готова ради дочери на все, и в этом заключалось главное правило ее жизни. Никакие сумасшедшие с будкой не способны разрушить ее любовь к Роуз, и если уж она готова была ради своей девочки подвергаться нападению бестолковых железяк с вантузом и насадкой для миксера вместо рук, то уж попытаться устроить счастье любимой дочери сможет точно. Для этого ей необходимо было поговорить с мужем. Пит Тайлер не был суеверным, не верил в магию чисел, в предсказания и предзнаменования, доверяя обычно только здравому смыслу и рассудку и считая, что все на свете можно объяснить с научной точки зрения, а что нельзя объяснить, то нельзя объяснить только пока. Но в этот раз он невольно задумался, нет ли и правда в мире каких-то настолько необъяснимых вещей, которые нужно просто принять, не особо рассуждая о природе их происхождения. Во-первых, в Бухте Злого Волка начала происходить какая-то чертовщина. Другого слова он подобрать не мог. Все признаки — пока исключительно только косвенные — указывали на то, что там происходило нечто, чему никто не мог найти объяснений. Информация была закрытой, он пока не посвятил в нее никого, кроме Джона, которого вызвал к себе сразу же — тут без него было никак не обойтись. Джон тоже не смог сказать ничего определенного, кроме того, что готов отправиться на место хоть сегодня. Пит резонно заметил, что сегодня уже не стоит, зато завтра — будет в самый раз. И пообещал договориться со школой. Наверняка пробыть ему там придется не день и не два. Стоило Джону закрыть за собой дверь, как секретарша (которой было велено никого не пускать во время важного разговора) сообщила, что в приемной его уже полчаса дожидается мисс Тайлер. Роуз зашла в кабинет и с порога сообщила, что собирается поехать в Бухту Злого Волка, где происходит что-то, в чем ей немедленно требуется разобраться. Пит смотрел на нее, открыв от изумления рот. Откуда она узнала? Джон никак не мог ей сказать — во-первых, Пит попросил его держать все в тайне, во-вторых, он просто не успел бы это сделать, к тому же Роуз сидела в приемной еще во время их разговора — значит, пришла с этим еще до того, как они с Джоном поговорили. Он пытался сопротивляться, уверял, что пока еще ничего толком неизвестно и рано делать какие-то выводы, но что-то в ее глазах — странно отливающих золотым светом — заставило его вдруг стушеваться и начать мямлить, что он «подумает». Все-таки дело было необычным, возможно, опасным, и получить потом нагоняй от Джеки ему совсем не хотелось. Но Роуз продолжала все так же молча и спокойно смотреть, и он вдруг сдался. Что-то необъяснимое, не поддающееся логике и здравому смыслу требовало согласиться. — Хорошо, поедешь на машине вдвоем с Джоном, — наконец сказал он устало. — Возможно, завтра. Но никому пока ни слова об этом. Маме особенно. Она только кивнула, развернулась и ушла. Пит весь день до самого вечера не находил себе места, размышляя, стоило ли вообще соглашаться и как теперь признаться в этом жене, которая вполне могла закатить ему жуткий скандал, и не сказать ли все-таки Роуз, что он передумал. Хотя тут тоже вполне возможен тот еще скандал, и уж с ее-то упрямством она может просто сесть в машину к Джону и уехать… А может быть, вообще не стоило отправлять туда и Джона?.. Решение все больше казалось ему слишком поспешным и необдуманным. Но когда, уложив Тони спать, за вечерним чаем Джеки — Джеки! — вдруг попросила его организовать для Роуз и Джона «достаточно опасное и интересное приключение», отправив их «куда-нибудь подальше, надолго, но только чтобы вместе и одних», он сдался и понял, что не в силах все это объяснить. Все его сомнения в правильности своего решения вдруг отпали — определенно, это была сама судьба. Хотя он в нее и не очень верил.