After the end

      За всю дорогу она не сказала ни слова. Он тоже молчал. В этом молчании была какая-то странная близость — по крайней мере, перед ним она не притворялась. С ним могла быть самой собой. И он тоже мог ничего не изображать — все им обоим было ясно без слов. Они нигде не останавливались, только один раз заехали на заправку. Он купил там два кофе, молча протянул ей бумажный стаканчик. Она взяла, еле заметно кивнув, и он вдруг увидел, как в ее глазах неожиданно вспыхнуло и погасло золотое пламя. Украдкой посматривая на ее профиль, который выхватывали из темноты короткие всполохи редких встречных фар, он думал, что не испытывает сейчас ничего, кроме ледяного холода, боли и тоски. Вроде бы вот она, Роуз Тайлер, протяни только руку, Роуз Тайлер, единственная и любимая, Роуз Тайлер, без которой он не мог прожить ни дня, под окнами которой простаивал вечерами, только бы увидеть, запомнить, впитать хоть немного, чтобы не умереть от боли по крайней мере до следующего утра, мечтая оказаться хоть чуть-чуть ближе. Но сейчас он окончательно понял: на самом деле близость ее только увеличивала боль до крайности, потому что уничтожала все иллюзии, которые так быстро и легко выстраивала психика, назначавшая расстояние главной причиной его страданий. Расстояние на самом деле было для него в каком-то смысле обезболивающим, заставляя его вечно стремиться к ней, близость же делала совсем очевидным главное — тупик, полную и окончательную обоюдную безнадежность. Такую, что и без того довольно частая гостья — мысль о добровольном уходе — начинала крутиться в голове с совсем уж маниакальной настойчивостью. Возможно, он бы однажды все-таки решился бы на это, если бы не знал, что от этого Роуз станет еще больнее. Зачем ей еще и это чувство вины за несчастного Джона — мало, что ли, всего остального. Даже здесь, даже в этом он не был себе хозяином — покинуть эту невыносимую жизнь не позволяла любовь к ней. Иногда ему мучительно хотелось разобрать эту любовь на части, разложить на атомы, чтобы понять, что же, что же он вообще в ней любил — в этой далекой от него девушке, которую он совсем не знал. Тот впаял ему в голову эту любовь целиком, не оставив никаких шансов — только такую жизнь, только такую судьбу: быть человеком, но никогда не узнать, что такое любить по-человечески. Не узнать ни начала любви, ни ее расцвета, ни первого взгляда, ни трепета, ни волнующих прикосновений, ни объятий, ни нежного удивительного познания друг друга — только вечная тоска того по ней и память об их прошлом, больше ничего ему не оставалось. Больше тот вообще ничего не оставил — ни ему, ни ей. Ни себе самому. До Бухты они добрались уже совсем к ночи. Одинокий дом, спрятавшийся у скал, он нашел без труда — больше никакого жилья на мили вокруг. Этот старый рыбацкий дом, пропитанный и высушенный солью и ветром, в неверном свете фар казался призрачным. Ключ лежал под крыльцом в старом ботинке, он нащупал его — весь в песке и липкой паутине — отпер дверь, оглянулся. Роуз стояла возле машины по-прежнему молча, тоже похожая на призрак с развевающимися на ветру волосами. Он кивком предложил ей войти. На мгновение ему показалось, что глаза ее в темноте светятся золотым. Или не показалось.       Генератор нашелся быстро — за домом под маленьким навесом, запустить его тоже не составило труда: все было исправно, только залить бензина. И на треть пустая канистра, и дрова, надежно укутанные брезентом, лежали тут же, рядом. Он зажег свет в обеих комнатах, потом принялся растапливать камин: было сыро и довольно холодно. К тому же ветер усиливался — под его напором дрожали ветхие рамы, пели стекла, весь дом скрипел, как корабль во время шторма, возле двери раскачивался во все стороны старый фонарь с разбитым стеклом, и его тень билась в окне, как отчаянная заблудившаяся птица. Роуз сидела неподвижно на тахте напротив камина, возле которого он возился — отсыревшие спички ломались и отказывались загораться. С пятой попытки наконец удалось зажечь одну и даже подпалить влажный ком бумаги. Глядя на занимающийся огонь, он подумал с усмешкой — какое уединенное романтичное место. Как раз для таких, как они, — обреченных… — Джон… Он вздрогнул, уронив коробок спичек. Ему показалось, что голос ее прозвучал неестественно громко, разрывая и это их молчание, которое длилось весь день, и эту симфонию дома и ветра, которую сейчас творила ночь. — Да? — и собственный голос тоже показался ему каким-то чужим и лишним здесь. — Скажи, зачем он это сделал? Он поднял с пола коробок, положил на каминную полку. Потом обернулся к ней. — Хотел, чтобы ты была счастлива, Роуз. Она издала какой-то невнятный звук — между смешком и всхлипом. Снова замолчала. Он смотрел на нее несколько секунд — такую далекую, чужую, уставившуюся на огонь. Глаза ее стали совсем золотыми — то ли так в них отражалось пламя, то ли… Он давно это чувствовал в ней — ее необычайно окрепшего, выросшего, заматеревшего Злого Волка. Вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Она, кажется, и не заметила.       Стоя на крыльце, сунув руки в карманы, подставив себя ветру, он всматривался в темноту, чувствуя, как по прилипшим ко лбу волосам, по щекам и губам стекают капли дождя, которые швырял в него ветер. Начинался шторм. В окончательно надвинувшейся черноте не имелось уже ни земли, ни неба, ни моря, ни звезд. Только ночь, дождь и ветер, охватывающий с ног до головы, делающий тело неожиданно легким, свободным и сильным. Эта легкость и сила вдруг наполнили его каким-то отчаяньем и злостью, желанием неожиданно заорать изо всех сил, заорать и докричаться — туда. Спасибо, «папочка», что оставил меня здесь — вечной нянькой, вечным сторожем твоему главному сокровищу. Спасибо, что так осчастливил ее — бросил тут чахнуть, умирать, сходить с ума. Как в ней ее Волк нестерпимым воем воет — тебе там не слышно? А нам тут очень даже. Мне особенно. Где сейчас бегаешь — в Лондоне, да? В каком-нибудь девяносто пятом? Или отважился уже на две тысячи третий? Сидишь под ее окнами, прячешься по углам — только бы посмотреть на свою драгоценную девочку. Посмотри на нее здесь — во что ты ее превратил, свою любимую Роуз. Этого хотел, да? Такого ей счастья? Подарил ей в утешение игрушку — отличный заменитель тебя — как она счастлива, не передать словами. Ты когда это придумал, твои гениальные мозги не закипели? Потому что мои — точно такие же — кипят постоянно. Ладно, на меня тебе наплевать, но она? Опять все за нее решил? Засунул свою розу в хрустальный гроб и спрятал, а о том, что она живая, — не подумал? От самого себя не убежать — даже тебе. За все придется заплатить. Самой большой и нежной любви своей такую боль доставить — думаешь и от этого сбежать? Так вот не выйдет у тебя это! Не выйдет! Слышишь, ты? Слышишь? Слышишь?!       Он вернулся в дом — весь мокрый и заледеневший. На мгновение помялся перед закрытой дверью в комнату Роуз — все-таки там был камин, тепло. Но, кажется, она уже легла — сквозь щель под дверью не пробивался свет, и не было слышно ни звука, поэтому не решился. Прошел в другую комнату — сыро, ужасно сыро тут было — стянул куртку, мокрую футболку, переоделся. Сейчас бы виски — прямо из бутылки, залпом. Жалко, не додумался взять. Вытащил из ветхого, отчаянно скрипящего шкафа все, что смог найти, бросил на кровать: шерстяные одеяла, старые куртки, какую-то одежду, залез под эту кучу, чувствуя, как немного утихает дрожь, и провалился в сон. На этот раз почему-то без кошмаров.

***

Пора. Он позвал ее тихонько, словно ткнулся мокрым холодным носом в ладонь. Она тут же открыла глаза. Сном это нельзя было назвать, скорее легкой дремотой — она же знала, что он скоро позовет — ее Злой Волк — вот и не спала. Теперь она ему доверяла. Он был совсем не страшным. Сильным большим зверем с золотыми глазами, который преданно служил ей. Однажды он уже помог ей найти его, поможет и теперь. Больше ей некому было верить. Больше ей не на что было надеяться. Возможно, кому-то это показалось бы безумием. Может быть, это и было безумие, но в своем отчаянии она дошла уже до той черты, за которой грань между безумием и нормальностью истончилась до предела. Когда все вокруг говорило ей «невозможно», она просто перестала смотреть вокруг. Она вся обернулась внутрь, она слушала только себя, свое обострившееся до крайности волчье чутье, которое теперь вело ее вперед — и она верила ему. Кто-то звал их в Бухту Злого Волка, их — ее и ее зверя — и они пришли. Осталось совсем немного. Роуз встала, надела кеды, осторожно выглянула в коридор. Джон, кажется, спал, и это хорошо — не побежит за ней, не станет останавливать, удерживать, просить. Дверь отворилась почти без скрипа — в любом случае, в том безумии, что творилось сейчас снаружи, любой звук был бы неразличим. Она на мгновение остановилась, полной грудью вдыхая резкий и опасный запах шторма, и шагнула с крыльца. Тьма поглотила ее сразу, оглушив ревом ветра и моря, вымочив мгновенно до нитки, швыряя в лицо острые секущие струи дождя и рваные клочья пены. Дом тут же исчез из виду, она не смогла бы его найти, даже если бы и хотела. Но она не хотела. Она знала, что уже не вернется назад. Зверь оглянулся на нее, вывесив язык, словно улыбаясь, а потом побежал вперед, показывая дорогу. С ним она не боялась заблудиться. Он вел ее через мрак и бурю, каждый раз дожидаясь, когда она выберется из мокрого песка, в котором постоянно увязала хлюпающими, полными воды кедами, спотыкаясь и сгибаясь под ударами ветра. Потом она и сама смогла различить во мраке цель. Оскальзываясь на мокрых камнях, падая и снова поднимаясь, она карабкалась по скалам, не отрывая глаз от слабого пятна света. Ей нужно было туда. Зверь подтверждал это, упрямо идя вперед, в то время как свет становился все ярче, пока они не оказались прямо перед ним, и он мгновенно окутал их, словно коконом, выстроив вокруг дрожащие сияющие стены. Здесь не ощущались ни дождь, ни ветер, не было слышно ни грохота моря, ни рева бури. Зверь сел, обернув вокруг себя хвост. Роуз тоже остановилась. Ты пришла сюда, Злой Волк Странный голос звучал так, как будто сразу появлялся в ее сознании. Она не могла понять — слышит ли его в реальности или он просто проникает в ее мысли. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Хотя я не знаю, кто ты. Тебе и не следует знать. Я прихожу к таким, как ты, когда они так громко зовут. У меня есть то, что нужно тебе, а у тебя — возможно, то, что нужно мне. — Мне нужен Доктор. Ты знаешь, где он? Знаю — Что с ним сейчас? Он умирает Сердце у нее отчаянно колотилось. — Один? Один Она почувствовала, что не может дышать. — Пожалуйста, пусти меня к нему. Ты же можешь, да? Ответа не было, и Роуз закричала: — Ты здесь? Ты слышишь?! Возьми все, что тебе нужно, только пусти меня к нему! Ты такая доверчивая, Злой волк Она молчала, боясь сказать что-то не так, боясь, что ей откажет это странное существо — кто бы оно ни было, что бы оно ни просило, но сейчас оно было ее единственной, отчаянной, последней, безумной надеждой. В голове у нее билась одна только мысль — успеть, успеть, успеть, пока он не ушел. Только бы во время ухода он был не один. Только бы не один. Это было то, чего она так боялась. Отчего-то это казалось ей непоправимым, она почему-то точно знала, что в этот раз он не просто изменит лицо, он изменится сам — необратимо и навсегда. Разве жизнь с ним не научила тебя, что не всем можно доверять? Вселенная велика, в ней много всего и есть то, что неизвестно даже ему, не то что тебе, человеческое дитя. Может быть, я просто убью тебя, ты не подумала? — Пожалуйста, — попросила Роуз тихо. — Я должна попасть к нему, пока он не ушел. Если ты можешь, пусти меня. Я отдам тебе все, что у меня есть. Пожалуйста. Ты так сильно его любишь? — Да. А он тебя любит? Она молчала. Он ни разу не сказал тебе этого, так? — Не сказал, — с трудом произнесла она. — Но разве это обязательно нужно говорить? А все, что он сделал, разве говорит о его любви? Может быть, ты просто не нужна ему? Кто ты для него? Всего лишь спутница, одна из многих, всего лишь простая девочка-продавщица, которую он спас — как спасал до тебя и после тебя столько людей. Всего лишь глупая обезьяна, довольно упрямая к тому же, от которой он посчитал нужным избавиться. Сколько времени он провел с тобой? Какие-то ничтожные секунды всей своей бесконечной жизни. Подумай, кто он. Подумай, как давно он живет в этом мире. Подумай, сколько всего он видел и знает. Сколько было потерь, боли, любви и смерти в его жизни. Ты правда думаешь, что можешь что-то изменить для него? Как точно попадал этот голос во все ее больные точки, во все те мысли и сомнения, которые она прятала от себя с того самого страшного дня на пляже, когда потеряла его во второй раз. Если бы любил — то разве мог бы ее оставить? Если бы была так нужна — то разве запер бы ее в этой Вселенной? Разве предложил бы ей свою замену? Джон сказал, что он хотел ей счастья, но разве он не понимал, что без него ей не будет счастья нигде и никогда? Она вдруг увидела себя со стороны, словно чужим надменным отстраненным взглядом — глупая обезьяна, забавная зверюшка, способная ненадолго скрасить вековое одиночество, домашний питомец – да, пусть даже любимый домашний питомец, но ничего больше, ничего особенного, ничего важного. Разве она действительно могла что-то сделать для него? И вдруг через плотный кокон разочарования и бессилия, который стал стремительно стягиваться вокруг нее, пробилось одно слово, сказанное его голосом, с невыносимой щемящей нежностью — Роуз. Она, закрыв глаза, мысленно пошла за этим словом сквозь нахлынувшую тьму, на ощупь, словно держась за тонкую, ускользающую из пальцев ниточку, и неожиданно увидела — смутно, как через толстое стекло — волшебные искры, сверкающие всеми цветами радуги, на красном мяче с зеленой полосой на боку. Она, мучительно разрывая слой за слоем, с трудом пробилась туда, за стекло — нырнула дальше, глубже: увидела этот мяч в своих руках, детскую площадку, солнечный майский день, скамейку, на которой кто-то сидел. Она подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Память вдруг словно взорвалась, выбрасывая, выбрасывая, выбрасывая без конца вихрь неоспоримых доказательств — какой-то детский утренник, выступление на брусьях, поездка с классом в музей, Хэллоуин, прогулка в парке, пикник с мамой и ее очередным бойфрендом — во всем, везде, всюду пряталась незаметная тень в плаще и кедах, которую она не помнила, потому что ей некого было тогда помнить, но теперь она поняла, она увидела — он был там, он так нуждался в ней, что приходил туда постоянно, приходил в ее прошлое, желая ее увидеть, он шел за ней всю ее жизнь; и сверху, на ворохе всех этих вылетевших из нее воспоминаний лежало последнее — новогодняя ночь и тот, кто прятался в темноте. Тот, кто предсказал ей действительно чудесный год. Тот, кто умирал и перед смертью пришел попрощаться.  — Он хочет меня видеть, — сказала Роуз твердо. — Может быть, я и правда всего лишь глупая обезьяна, которая ничего не умеет. Но он сейчас умирает, и я ему нужна. Я не оставлю его в одиночестве. Это я могу для него изменить. Наступившая тишина напугала ее, но голос раздался снова — как будто после некоторого раздумья. В таком случае я предлагаю тебе сделку. — Я слушаю тебя. Не боишься, что она может быть нечестной? — У меня все равно нет выбора. Я открою тебе портал. Прямо к нему. Ты можешь попасть в его Вселенную — через меня. Но у этого есть своя цена. — Какая? — голос у нее сорвался от волнения. Твоя любовь, Злой Волк. Я ее заберу. Она была готова услышать что угодно, кроме этого. Весь ужас этих слов оглушил ее так, что она задохнулась. — Но… Она даже не могла ничего сказать, понимая только одно — у нее больше нет надежды. Зачем я ему без моей любви?! — хотелось ей закричать, закричать так отчаянно и громко, чтобы взорвать разом весь этот невыносимый мир, в котором она просто не могла больше жить. Но голос ответил на ее беззвучный крик: Без твоей любви ты вообще не будешь существовать. В тебе же почти ничего не осталось, кроме нее — этого бессмертного золотого света. Я хочу его забрать. Я возьму из тебя столько, сколько мне нужно. Если тебя хватит, ты попадешь к нему. Если нет — ты исчезнешь. — И это все? Ты никогда не сможешь вернуться сюда. Ты больше никогда не увидишь тех, кто останутся здесь. Вход в этот мир будет для тебя закрыт навсегда. Если ты выживешь. Но я скажу тебе правду — это еще не удавалось никому. — Я согласна. Мне жаль тебя. Ты такая храбрая и славная. Было бы несправедливо уничтожить тебя совсем. Я хочу сделать тебе прощальный подарок. В этой Вселенной никогда не рождалась Роуз Тайлер, и поэтому здесь останется твоя копия. В ней будет все, что есть в тебе, твоя внешность, память и чувства, все, кроме любви к нему — ее я заберу себе. Пусть хотя бы она живет в этом мире за тебя. Потому что ты умрешь, Злой Волк. Светящиеся стены вдруг сблизились и выгнулись, образуя туннель, из которого на нее дохнуло жаром. Она протянула вперед руку, чувствуя, как ее втягивает туда неумолимая сила. Может быть, там ее ждала смерть. Скорее всего. Вероятнее всего — ей казалось, что она уже чувствует ее дыхание. Может быть, все это, все происходящее сейчас вообще было ложью, ловушкой, иллюзией или безумием. Но ей было все равно. Если где-то там, на другом конце его рука все еще ждала прикосновения ее пальцев, она должна была рискнуть. Попасть к нему. Или умереть — окончательно, вместе с ним. Пусть она позаботится о маме, думала Роуз лихорадочно, пусть сильно любит и бережет Джона — часть его — пусть останется с ними за меня. Пусть проживет хорошую человеческую жизнь — эта моя часть, эта другая Роуз Тайлер. Зверь вдруг поднялся, обернулся на нее, словно приглашая идти за собой. Она знала, что больше не может ошибиться. Ей надо все исправить. Ей надо наконец повернуть в нужную сторону. И она просто шагнула вперед.

***

Он проснулся на рассвете, как будто что-то выбросило его из сна. Тут же сел в постели, выпутываясь из всех этих бесконечных одеял, и поежился от сырости. Выглянул в окно. По-прежнему шел дождь, и море было неспокойно, но буря утихла. Надел кеды, вышел из комнаты. И замер, увидев открытую дверь в комнату Роуз, потухший холодный камин, пустую постель. Ее не было. Ее не было нигде. Он не помнил, как выбежал из дома, сколько времени бегал под дождем и искал ее, как метался в отчаянии, не зная, куда бежать. Как карабкался по скалам, как увидел вдруг на камнях ее тело — и чуть не умер прямо на месте. Он бросился к ней, опустился рядом на колени, не в силах от ужаса нащупать пульс дрожащими руками, краем сознания отмечая вдруг, что почему-то на ней вообще нет одежды и вся она в грязи и копоти. Но она дышала, она была жива. И вроде бы цела — когда он быстро ее ощупал — никаких видимых повреждений. Казалось, что она просто спала. Он закутал ее в свою куртку, взял на руки и понес к дому. И понял вдруг — что-то изменилось. Не было больше ощущения пустой бумажной оболочки под руками. Роуз Тайлер, которую он сейчас крепко прижимал к себе, была живой и теплой.