Blue Ocean Floor

      Исин спит непробудным сном, чуть причмокивая. От этой картины в душе Чунмена зарождается с новой силой теплая волна нежности к этому человеку. Омега ласково проводит костяшками пальцев по его щеке и краешкам губ, которые способны убить наповал не одного, — полные, красивой формы, малинового цвета и от них тянет персиком. Легонько вздыхает. Сколько еще преград Исину нужно преодолеть, чтобы стать окончательно свободным от прошлого и страхов настоящего? Конечно, лучшим бы выходом стало уехать из Шанхая сейчас же, где-нибудь путешествовать, посетить различные выставки, посидеть в тишине или провести время у моря, наслаждаясь солнечным светом и освежающим кожу бризом, но не время убегать. Исин болен, и имя этой болезни — Ву Ифань. Но как смог полюбить омегу, Ким так и не понимает, и почему им оказался именно Исин. Возможно, время, проведенное с ним, сделало их намного ближе, чем кто бы то мог подумать. Ему и самому кажется странным, что омеги будут делить на двоих не только секреты. Знал бы Сехун, что сейчас с ним творится. Сехун… Раньше он сам порывался свести счеты с жизнью, понимая, что без любимого она не мила. Чунмен просто существовал. Долг перед семьей, любимый младший брат Нини, папа Сюмин и отец Чондэ… только благодаря им он взял себя в руки и заставил себя не опускать руки. У него вообще не было смысла жизни, не знал, что делать. Первые два месяца Чунмен постоянно плакал, буквально ночевал у могилы любимого, затем легкие наркотики, чтобы забыться, алкоголь, непорядочные связи — это все, чем он жил тогда… А потом стало самому противно, хотел раствориться вместе со съедавшими его чувствами, словно и не было Ким Чунмена никогда, хотел к Сехуну туда, на небо, но его уберегли. Как-то… И четыре года тоже как-то сумел просуществовать, пока не встретил его, кому нужна была помощь еще больше, чем ему самому.       Исин поворачивается к нему боком и кладет ладошки под голову. Не удержавшись от трогательности младшего, Чунмен медленно к нему наклоняется и целует.       — Поспи, малыш, — и встает, чтобы выйти из спальни к бывшему мужу Исина, который на руках принес его, не подозревая, что все это время за ними альфа следил.       Оказавшись в гостиной, омега направляется к гостю.       — Даже спрашивать не буду, почему ты принес Исина только спустя столько часов.       — Какой ты великодушный.       — Какой есть. Не язви, тебе, альфа, это не очень идет. Разговор есть.       — О чем?       — Слушай, я вот понять все никак не могу, что тебе от Исина надо? Как полагаю, он отказался от наследства, желая передать все тебе, дом ему не нужен, деньги ему тоже не сдались, вы же совсем чужие друг другу люди, и вас ничто не связывает.       — Ты ошибаешься.       — Ты о том, что вы — пара по прихоти природы, что раньше отрицал? Или ты про то, что вы некогда были женаты? Так все в прошлом, Исина сейчас это никак не волнует. И, насколько знаю, ты теперь — очень богатый человек, намного стал богат, и, как передают СМИ, у тебя уже есть тот, с кем ты проводишь свои эмм… ночи. Разве нет?       — Все-то ты знаешь.       — Профессия такая.       Ифань только усмехнулся.       — А ты слишком прямолинеен.       — Это комплимент ты мне сделал или указал на недостаток?       — И то, и другое. Встретил бы тебя раньше, лет этак пятнадцать назад, влюбился бы.       — Не говори ерунды. Я бы все равно тебе отказал. Вина? Виски? Или коньяк?       — Вино.       — Хорошо, а я, пожалуй, выпью виски.       Минуту спустя Чунмен принес две бутылки с алкоголем, рюмку для Ифаня и стакан для себя, удобнее уселся в кресле напротив и начал:       — Я до сих пор так и пока не разобрался, кто ты: мерзавец, каких только стоит поискать, или же просто запутавшийся в жизни неудачник.       Ифань усмехнулся.       — Ты обо мне не самого высокого мнения.       — Не думал же ты, что будет по-другому? Хотя неудачником тебя вряд ли назовешь. Ты — монстр, Ифань, чудовище.       — Я знаю, Чунмен. Даже не отрицаю. Я всегда таким был. И не думаю, что изменился. Всегда буду монстром в его глазах. — Ифань видел, что Чунмен задумался о важном, но по его выражению лица не мог ничего понять. Он — загадка, которую хотелось разгадать. — Хотя какая теперь от этого разница, прошлого не воротишь.       — А ты бы поступил по-другому, если бы тебе и Исину дали второй шанс, Ифань? Вот если бы однажды ты проснулся, и оказалось бы, что словно и не было этих десять лет? Что бы ты сделал? Не оставил бы его умирать? Признайся, ты ведь хотел, чтобы Син умер, не так ли? Тогда. Почему бы тебе сейчас честно не ответить? Ты же наверняка что-то задумал.       Ифань молчал. Он знает этого омегу всего ничего, а кажется, что тот его вдоль и поперек изучил. Чунмен смел, очень смел. Не каждый позволит так говорить с ним. Чем больше он им восхищался, тем больше и ненавидел. Да, он прав. В какой-то момент ему действительно хотелось причинить невыносимую боль Сюэ Дуну, отыгравшись на его младшем брате. В какой-то степени ему это удалось, но после осознания своего поступка и ужасающих действий, он сам стал противен себе. Чунмен имел право так говорить с ним. И то, как он общается с Исином, говорит о многом, они — гораздо большее, чем простые друзья, чем пациент и больной. От этого знания легче не становилось. Почему он тогда не понял, что Исин — его истинная омега? Ведь он говорил ему, а Ифань, восполненный гневом, ненавистью, ничего не чувствовал. Просто насмешка судьбы. Что он чувствовал, когда Исина поцеловал Ким? Зависть. Жгучую зависть и желание остаться с бывшим мужем вдвоем, смотреть, как он спит. Касаться. Как несколько часов назад, когда уморенный Исин уснул мертвым сном, даже не подозревавший, как Ифань касался губами его губ, как прислонился к нему и тягуче вдыхал запах, держал его руку в своей. Нет. Все это бред. Минутка слабости… длившаяся пять часов.       — Ладно, Ифань, — произнес Чунмен, потягиваясь к бутылке спиртного. — Знаешь, я вовсе не думаю, что ты такой уж и страшный человек. Но, запомни, я не позволю, чтобы Исин снова из-за тебя пострадал.       — Ты его ангел-хранитель?       — Можно и так сказать. Я хочу увезти его отсюда. Но это не вариант. Он должен вылечиться от тебя.       — Странная формулировка, не находишь?       — Нет, в самую точку. Исин должен перестать бояться тебя, альф, перестать жить прошлым.       — Значит, ты останешься с ним?       — А что мне делать? Мы всегда вместе.       — Как трогательно. Что это? Любовь? Дружба?       — Цель вопроса?       — Мне просто интересно.       — Вау, даже так. Не думал, что тебя интересует что-то, кто-то, кроме себя. Ты хорош в постели?       Ифань рассмеялся. От души. Давно так не хохотал.       — Что? Что такого я сказал?       — Ты непредсказуем.       — Я знаю. Ну так что?       — Ты меня соблазняешь?       — Нет, проверяю.       — Так я и знал. Сможешь спросить у своего друга.       — Еще раз так ты пошутишь с Исином, ты — труп.       — Эх, я все-таки влюбился бы в тебя…       — Не говори ерунды! — перебил его омега.       — … если бы ты уже не был влюблен.       На Чунмене не дрогнул ни один мускул.       — Хм. Ты видел, — омега не спрашивал — утверждал. — Завидуешь, верно? — Чунмен приподнимается и направляется к альфе, тут же садясь тому на колени, и обвивает руками его шею. — Завидуешь… — томно шепчет он, приближая свое лицо. — Потому что хочешь того же, что и я… — и в следующий миг он целует Ифаня. Долго, с упоением, и вмиг отстраняется, поднимается с колен и вновь возвращается на свое место, делая себе один шот. И, как ни в чем не бывало, продолжает. — Ты прикасался к нему.       — Ты о чем? — шокированный произошедшим Ифань быстро возвращает на лицо невозмутимость. А Чунмен показывает на свои губы.       — Персики. Запах Исина на твоих губах, вкус на губах. Ты воспользовался его состоянием.       — И ты только поэтому лез мне на колени?       — А зачем же еще? Ты же сам сказал, что я влюблен в него. На кой черт ты мне сдался?       — Значит, это все-таки правда.       — Правда-неправда… Дело не в этом, Ифань. Ему все еще трудно находиться с тобой. Ты это должен знать. А твои… эммм… намерения… Ифань, оставь Исина в покое, его тошнит от тебя. Приступы тошноты, обмороки каждую неделю… Все связано с стобой. Он тебя простит со временем, не дави.       — Ты ничего не знаешь!       — Ты и так наказал его, убил душу Исина. Впрочем, в первую очередь ты наказал сам себя.       — Ты пьян! И я же сказал, что ты ничего не знаешь!       — Хватит мне это повторять. И прекрати кричать. Исин спит. Ты тоже пьян. Но знаешь, я вот, что тебе скажу. Такое не прощают. Я бы убил тебя, но я не он, Исин простит тебя. Я знаю. Ох. Ты ведь даже не осознаешь, да, как сильно он тебя любил? — Ифань ничего не говорит. — Ты не способен на такие чувства.       — Считаешь, что я никогда не любил?       — Может быть, и да, но так, как он, — нет. Смешивая любовь и ненависть, ты убиваешь и себя, и тех, кого любишь и кто тебя любит. Это опасно. Человек постепенно душой умирает. Ты мертв, Ифань? Скажи мне.       Но альфа все также ничего не говорит. Алкоголь и непрошеные мысли — взрывная вещь.       — Молчишь?.. — Чунмен встает со своего места и ставит стакан на стеклянный столик. — Тебе пора. Уходи.       Ифань встает со своего места и направляется ко входной двери, но, берясь за ручку, останавливается и поворачивается обратно к омеге.       — Ты спрашивал, что бы я сделал, если бы время можно было повернуть вспять. Я знаю, чего хочу. Хочу все изменить. И попросить прощения у Исина. Вернуть нашего ребенка. Вернуть семью. Вернуть Исина. И все забыть... Я хочу этого, очень. Надеюсь, ты доволен ответом. До встречи, напомни Исину, чтобы он завтра появился в офисе, — и исчезает в коридоре гостиницы, закрывая за собой дверь.       Чунмен только горестно вздыхает.       — Вот только ты опять забыл спросить Исина, Ифань… — проговаривает омега себе под нос. — Он бы согласился начать с тобой все сначала?.. — и идет в ванную комнату.       Через полчаса Чунмен выходит из душа и бредет к кровати, на которой спит Исин, залезает под одеяло и, крепко обнимая его, засыпает, даря сочный поцелуй в губы.