Оставайся здесь (Будь со мной)

Стайлз просыпается из-за того, что у него слишком сильно колотится сердце. Просыпается в липком поту, простыни цепляются за кожу, а голову будто сдавливают с обеих сторон жернова. Единственная мысль: нужен Аддералл. Так и скопытиться недолго. У него оставалось еще несколько таблеток, но они теперь безнадежно утеряны в лофте Дерека, который круглосуточно охраняют треклятые охотники. Стайлз садится на кровати. Под ним заводят симфонию потасканные пружины. Он проводит ладонями по лицу, стирая капли пота со лба и переносицы. Если он переживет хотя бы несколько часов без нервного срыва — это будет чудом. Стайлз смотрит на облупленный будильник. Половина девятого. Он оглядывается на окно, наблюдая затянутое словно бы серым тентом небо. Дожди прекратились, посылая себе на смену первые заморозки. Стайлз чувствует этот холод босыми ступнями и оголенной спиной. Из окна тянет, его никто не потрудился утеплить, как и половицы. Сна не остается ни в одном глазу, и Стайлз натягивает спортивки, готовясь к новому бессмысленному дню. От Питера нет вестей уже третьи сутки. И с каждыми новыми сутками Стайлз становится все более раздражительным и нетерпеливым, он может думать только о маме, которая наверняка волнуется, которой сейчас как никогда нужна поддержка. А Стайлза нет рядом. И это… Блять. Он старается изо всех сил, чтобы не сорваться, но это так трудно, когда постоянное ожидание и СДВГ подпирают его со всех сторон. Дерек с каждым новым днем становится все мрачнее и немногословнее. Он дал Питеру три дня, которые истекут сегодня вечером. Что они будут делать дальше, Стайлз не представляет. Он надеется, что Питер жив и чертовы охотники не поймали его. Каким бы засранцем он ни был, Стайлз переживает за него. И не только потому, что в руках Питера судьба матери, да и его, впрочем, тоже. Он плетется в ванную, почесывая шрам на предплечье: резанул один мудак на Плитах, не согласный со своим проигрышем. Кажется, в тот вечер он познакомился с Питером, который как раз искал новые таланты. Стайлз одновременно благодарит и проклинает тот день. Помещение, которое они именуют ванной, содержит в себе душ, обложенный выцветшей лимонной плиткой, унитаз и раковину, которая начала ржаветь в стоке и переливе. Стайлз плещет себе в лицо холодной водой до тех пор, пока пульсирующая боль в висках немного не отпускает. Вытирает брызги с зеркала и упирается ладонями в овальную раковину. Он смотрит на свое отражение и думает, что выглядит, как торчок, не получивший вовремя свою дозу. У него красноватые белки глаз, скулы выпирают, натягивая бледную кожу, а подбородок очерчен резче, чем обычно. Стайлз хмурится, зеркальный Стайлз хмурится в ответ. Легкий тремор в руках и онемевшие губы подсказывают, что утренние выводы были правдивыми: нужен Аддералл. Иначе пиздец. Он раздумывает, где бы его раздобыть, когда в кармане спортивок вибрирует телефон. Стайлз достает пластмасску трясущимися руками и чувствует, как волнение скользким ужом протискивается между ребрами. Звонит доктор Джей. Обычно звонит Стайлз, чтобы узнать, как себя чувствует мама. Они разговаривали буквально вчера. Доктор сказал, что пока все стабильно. Однако, подсказывает Стайлзу плохое предчувствие, все могло измениться, раз он звонит первым. Он быстро нажимает кнопку приема, плохо контролируя собственный голос, звучащий неестественно глухо. — Слушаю. — Привет, Стайлз, — тепло здоровается доктор Джей. Обманчиво тепло — опять вмешивается чутье. — Ты можешь сейчас разговаривать? — Да, — сипло отвечает Стайлз. Откашливается в кулак, злясь на себя за излишнюю мнительность. Не фиг накручивать себя раньше времени. — Могу, конечно. Как мама? Несколько секунд динамик хрипит тишиной. Стайлзу на ум приходит все самое страшное. — У нас тут возникли некоторые трудности, — осторожно подбирая слова, говорит доктор Джей. Сердце в груди Стайлза бухает так сильно, будто собирается совершить побег из грудной клетки. — И эти трудности требуют твоего вмешательства. Ты мог бы подъехать к больнице? В голове — белый шум. — Я буду через двадцать минут, — произносит он ватным голосом. — Тогда жду, Стайлз, — прощается доктор Джей. Но Стайлз уже не слушает. Вихрем несется к себе в комнату, лупится мизинцем о порог, но даже не кривится. Ложится на пол, ныряя рукой под кровать и доставая носки. Подрывается, хватает не самую свежую футболку, попадая в горловину только со второго раза. Затем натягивает на себя толстовку. Он яростно матерится, потому что чертовы руки дрожат так, что даже сам процесс одевания забирает у него кучу времени. Мысли воспаляют мозг, они приводят в ужас и панику. Стайлз накручивает себя, он, черт подери, осознает, что это не правильно, что это не поможет ему думать ясной головой, а она нужна ему, нахуй. Просто необходима. Если с мамой что-то… Слизистую глаз обжигает, а в ноздрях колет. Еще разрыдаться не хватало. Соберись, слюнтяй, еб твою. Нашел время расклеиваться. Стайлз вылетает из своей комнаты, на ходу опуская задравшуюся толстовку. Он бросает беглый взгляд в сторону двери Дерека. Но в квартире тихо. Спит еще, наверное. И как же это на руку сейчас Стайлзу. Он крадется к вешалке в коридоре, потому что если разбудит Хейла, то все, считай, накрылось медным тазом. Осторожно снимает куртку, накидывает на плечи. Опять косится на дверь Дерека: по-прежнему ни звука. И ловко залезает в карман кожанки. Вытаскивает несколько смятых купюр, которых вполне достаточно, чтобы заплатить за такси. Так же тихо прикрывает за собой дверь. И лишь через два этажа позволяет себе, пуститься во весь дух.

***

Доктор Джей встречает его возле маминой палаты. Стайлз едва не выхаркивает свои легкие и сердце прямиком на стерильный пол. У него колет в боку, в груди горячо, будто там в котлах варятся грешники, а ноги и руки не слушаются: ощущение, что ему пришили чужие конечности, такими инородными они чувствуются в собственном теле. — Что с мамой? — спрашивает на одном выдохе. И ему кажется, что он вот-вот упадет от истощения. Сил ни хера нет. Ни физических, ни моральных. Стайлз выжат до последней капли. Он и разрыдаться, наверное, не сможет: нечем. Он находится будто в прострации, вакууме. Уши заложило, виски ломит от дьявольской боли, по ним кто-то будто херачит кувалдой. Он думает: я виноват. Я, блять, так виноват. Нельзя было оставлять ее одну. Он просит: Господи, если ты слышишь, если у тебя есть хоть капля милосердия, сделай так, чтобы с ней все было в порядке. Меня ломай, калечь, делай со мной все, что угодно. Мне уже все равно. Но спаси ее. Умоляю, спаси ее. Доктор Джей по-отечески сжимает его плечо. Он старше Стайлза лет на семь. На нем белый, сверкающе-чистый халат, он, наверное, скрипит этой чистотой при каждом движении. Стайлз думает: такие халаты не марают новостями о смерти. Он думает, что у него окончательно едет крыша. — Она в относительном порядке, не переживай, — доктор убирает руку в карман халата. У него добрые голубые глаза и идеально подстриженные волосы. «В относительном». Стайлза эта фраза бьет под дых. — Вы говорили, что я вам нужен, потому что у вас возникли какие-то трудности, — сипло говорит он. Доктор Джей серьезно кивает. — Это правда. Мы говорили с тобой на эту тему еще перед операцией. О гарантиях и последствиях. Так вот. Как я уже говорил, удаление опухоли значительно увеличит наши шансы, но не даст полную победу. Поскольку метастазы никуда не делись и продолжают разрастаться в теле твоей матери, ухудшая ее состояние, мы вынуждены переходить к кардинальным мерам, не дожидаясь полного восстановления… — Делайте, — Стайлз даже не дослушивает. Он хочет схватить доктора за воротник идеально-белого халата и тряхнуть так, чтобы уложенные волосы упали на высокий лоб. — Делайте все, что нужно. Если нужны еще деньги, я достану. Об этом не волнуйтесь. Просто сделайте все, что необходимо. Доктор Джей понимающе поджимает губы. Он привык к отчаянью, он видит его каждый божий день, и отчаянье Стайлза для него не исключение. Чтобы быть доктором нужны стальные нервы и яйца. По-другому никак, иначе свихнешься от чужой боли и страданий. — Деньги сейчас не самый главный вопрос. Дело в том, что проводить химиотерапию в таком состоянии опасно. Но если не делать вообще ничего, мы рискуем потерять Клаудию предельно быстро, — он говорит твердо и профессионально. Наверняка не один пациент и родственник слышал от него эту речь. — Что от меня требуется? — не колеблясь, спрашивает Стайлз. Он сожалеет только об одном: что не может разобрать себя по частям и отдать эти здоровые части маме. — Ты должен подписать договор, что в случае чего у тебя не будет претензий к клинике и ко мне в частности. Это просто формальности. Так, на всякий случай. Но без этих бумажек я не смогу… — Я все подпишу, — перебивает Стайлз. Его взгляд намертво прикипает к дверям маминой палаты.

***

Лицо мамы больше похоже на восковую маску, чем на лицо живого человека и это чертовски пугает. Веки, через светлую кожу которых проступают кровеносные сосуды, прикрыты и время от времени вздрагивают, черкая длинными ресницами. Бордовый, с воспаленными губами, рот выделяется ярким пятном на бледной коже. Стайлз прижимает кулак ко рту, вгрызается в указательный палец, только бы привести себя в чувство, только бы вытащить себя из сраного вакуума. У него сухие глаза. Он смотрит на мирно лежащую маму, а в груди разбухает черная дыра. Такое свое состояние он ненавидит еще сильнее, чем панические атаки. Полнейший ступор, гребаная апатия. Ему хочется примерзнуть к стулу, к маминой прохладной руке, которую он сжимает как единственное настоящее в этом кошмаре. Доктор Джей разрешил ему побыть с ней пять минут, а потом сказал идти домой. Увидеть маму сегодня больше не представится возможным, так как ее отвезут на чертову химию, разрешение на которую он подписал. У него не было выбора, никакого сраного выбора. Несправедливо, что мама должна бороться в одиночку. Несправедливо, что он опять обрекает ее на ад, в который она не хотела возвращаться. Несправедливо, потому Стайлз не может ее отпустить. Несправедливо, потому что Стайлз ни черта не знает, как жить без нее. Глаза, наконец, спасительно обжигает. Стайлз зажмуривает их, берет мамину руку в ладони и целует, после вжимаясь в нее лбом. Мамина кожа пахнет больницей. Стайлз ненавидит этот запах, ненавидит до такой степени, что кишки от него стягиваются морским узлом. Он не дает пустых обещаний, не говорит, что все будет хорошо, не говорит, что они выберутся, потому что от Стайлза теперь не зависит ни-че-го. Ничего, блять. Доктор Джей сказал: нам остается полагаться лишь на то, что воля к жизни у Клаудии все так же сильна. Он сказал: ты сделал все, что в твоих силах. Стайлз отстранено кивнул и попросил выписать рецепт на Аддералл. Доктор Джей посмотрел сочувствующе. Будто он знал, какие демоны жрут его изнутри. Будто он знал, как хочется закрыть глаза и представить, что все это происходит не с ним. Слишком много боли для одного человека. Стайлз подпрыгивает, когда в кармане звонит телефон. Он быстро смотрит на маму, не проснулась ли она, судорожно вытягивая его из кармана куртки. Но мама остается такой же неподвижной. Проглатывая горечь, Стайлз смотрит на дисплей. Он хмурит брови. Плохое предчувствие (словно мало его было у него на сегодня) тяжестью оседает в груди. Но он-таки берет трубку. — Питер, ты… Он хочет сказать: не вовремя. Он хочет сказать: разбирайтесь сами со своим дерьмом, я устал, я почти ходячий труп, какого черта ты еще от меня хочешь? Но Питер обрывает все на корню. — Где Дерек? И зашибись. Приехали. — Что? — тихо шипит он. Поднимается со стула, опять мельком смотрит на и не думающую просыпаться маму. На всякий случай, он идет к двери, потому что Питер натурально орет в трубку. — Где вас обоих носит? Почему я, блять, звоню, но никто из вас придурков не удосуживается взять трубку? Я, мать вашу, просто так трезвоню, что ли? Стайлз осторожно прикрывает дверь. Сжимает пальцами переносицу. Ему сейчас не до истерик Питера. — Может, Дерек в душе… — бормочет он. Прикрывает глаза, потому что по зрачкам плывут белые пятна. Голова ноет и кружится от боли. Что за пиздец. — Что значит «может»? — Питер снова орет. Стайлз думает, что тот такой злющий впервые. — Ты с ним вообще? Стайлз кусает губу. Вот черт. И что он должен ответить? — Нет, — осторожно подбирая слова, начитает он. — Я у мамы в больнице. С ней все совсем плохо. Питер на секунду зависает. А потом спрашивает на своем обычном регистре: — Совсем? — Да, — Стайлза ломает в дурацкой усмешке, а на глаза наворачиваются тупые слезы. Нашел момент. Но почему-то то, что он озвучивает истину вслух, словно подтверждает, что, да, Стайлз, все плохо. Все очень, нахрен, плохо. Это не страшный сон, это твоя реальность, от которой не убежать и не спрятаться. И что делать дальше — одному Богу известно, который уже давно махнул на него рукой. Мол, выбирайся сам, приятель. Я достаточно тебе помогал. Лимит исчерпан. — Нужны еще деньги? — прямо спрашивает Питер. Если бы, Питер. Если бы все проблемы могли решить деньги. — Не в деньгах дело, — повторяет Стайлз слова доктора Джея. Питер опять замолкает. Но через несколько мгновений говорит: — Мне очень жаль, Стайлз. И, кажется, ему действительно жаль. Но Стайлза эти слова только распаляют. — Я не сказал, что все закончено. Она не… Умирает? Да, Стайлз, имей смелость называть вещи своим именами. Иди ты. Господи. Он ударяется затылком о стену за спиной. Затем еще раз. И еще раз. Но бесполезно. Ему все так же хочется рыдать, словно он слабый двенадцатилетний мальчишка. — Стайлз… — зовет Питер. — Ты здесь еще? — Я слушаю, да. Здесь. Возьми себя в руки, идиот. Просто возьми себя в руки. — Что там с Дереком? — спрашивает он, в конце концов, совладав с мыслями и голосом. — Он не берет трубку. Я звонил раз сорок. Как давно ты ушел? Стайлз понятия не имеет. Время смазалось, превратилось в один длинный, почти бесконечный отрезок. — Я недавно, — наверное. — Возможно, часа два. — Когда ты уходил, видел Дерека? — задает Питер следующий вопрос. Он говорит более спокойно, но волнение и паника с голоса никуда не делись. — Нет. Он спал еще, — наверное, блин. — Я не знаю. Он окончательно теряется. Еще этого не хватало. Дерек на его ответственности. Надо было разбудить и сказать, что уйдет ненадолго. Стайлз уверен, Дерек бы понял. И если он опять сорвался с катушек, а его некому было усмирить, и он теперь у охотников… — Я сейчас же вернусь в квартиру. К маме меня сегодня все равно не пустят. Я разберусь, не переживай. Разберется, да, это у него отлично получается. Говорить, что разберется, а потом проебываться снова и снова. — Ты там поосторожней, ладно? — отзывается Питер по ту сторону. — Хоть убедился, что за тобой хвоста не было? Стайлза будто окатывает кипятком. Хвост. Он и не подумал. Как вообще можно было думать в его ситуации? Да он бы не заметил, если бы с неба саранча посыпалась, а Питер говорит о каком-то хвосте. Это опрометчиво, Стайлз понимает. Ему просто недопустимо попасться в руки еще и охотникам. — Стайлз, — зовет Питер. И ему ничего не остается. — Я был осторожен, не переживай. — Ладно. Молодец, — Стайлз представляет, как Питер кивает, озабоченно растирая лоб. — Поспеши только, слышишь? Дерек еще не окреп, и у вас не настолько сильная связь, чтобы ты мог оставлять его надолго в одиночку. У них связь. Что за дурдом. Но Стайлзу в данный момент явно не до цепляния к словам. — Одна нога тут, другая там, — обещает Стайлз. Он хочет спросить, как там у Питера дела и зачем он вообще звонил, но тот уже сбрасывает звонок. Стайлз не перезванивает. Он смотрит на дверь маминой палаты, и прикладывает все усилия, чтобы не вернуться обратно. Дерек, возможно, в дерьме. Из-за него. И Стайлз не имеет гребаного права его там бросить.

***

Он не знает, радоваться ему или переживать, но входная дверь закрыта на ключ. В смысле, вряд ли бы охотники воспитанно прикрыли за собой. Хотя, хрен их разберешь, этих охотников. У Дерека тоже нет ключей. Вывод напрашивается сам собой. Стайлз открывает своим ключом и толкает дверь. Первое, что он делает, это прислушивается. Но — ничего. Никакого рычания, криков, звуков драки. Он думает, что это, скорее всего, хороший знак. На автомате тихо прикрывает дверь, пытаясь не создавать лишнего шума. Снимает куртку и вешает ее на крючок. — Дерек? — зовет с опаской. Ему никто не отвечает. — Дерек, — Стайлз повышает голос, двигаясь по направлению к его спальне. — Если ты решил поиграть в прятки, то выбрал для этого не самое удачное время. Питер весь на взводе. Почему ты не отвечаешь на его звонки? Последний вопрос он задает возле самой двери. Когда ему снова никто не отвечает, Стайлз прислоняется лицом к холодящему щеку дереву. Но в этой конуре, пожалуй, как на зло, приличные только двери. Они сделаны из плотного, крепкого дуба, который не пропускает ни единого звука. Стайлз на пробу стучит. — Дерек? Я могу войти? — Уходи, — в конце концов, раздается ответ. Стайлз узнает в голосе знакомые нотки рычания. Отлично. Только этого не хватало. — Дерек, я, надеюсь, ты там не занят ничем таким важным, потому что я собираюсь войти, окей? — Я сказал «проваливай», Стайлз, — вот теперь рычание набирает полную силу. Действительно, Стайлз. Проваливай в свою комнату. У тебя есть над чем подумать и у тебя есть из-за чего переживать. Мало проблем? Или еще недостаточно уложили тебя на лопатки? — Я вхожу, — не предупреждает, а ставит перед фактом. Стайлз не дает себе и пары секунд на раздумья. Он не в том положении, чтобы пользоваться непозволительной роскошью: возможностью передумать. И когда он одним рывком распахивает дверь, то на мгновенье зависает, думая, что чуйка его не подвела. Дерек сидит на полу. Одна нога у него согнута в колене, а вторая вытянута во всю длину. Все бы ничего, но он прикован наручниками к батарее. Что ни на есть самым натуральным образом: правое запястье, закованное в блестящую сталь, неестественно вывернуто, и Стайлз подозревает, что Дерек пытался выбраться. В голове вспыхивает сумасшедшая мысль, что это сделали охотники, но Дерек выталкивает сквозь сухие губы: — Я же сказал: проваливай. И Стайлз окончательно понимает, что к чему. — Решил поиграть от скуки в полицейского и преступника? — он пытается шутить, хотя ему ни черта не смешно. И Дереку тоже. Он трудно сглатывает, на миг прикрывая глаза, облизывает воспаленные, растрескавшиеся губы. На лице у него блестит испарина, а горячечный жар, кажется, ощущается даже сюда. Он судорожно соображает. Дело дрянь. То, что ему удалось один раз утихомирить Дерека и его волка, не означает, что это получится и во второй. Стайлз смотрит на Дерека. Глаза у него блестят как во время лихорадки, а мутные зрачки поглощают зеленый цвет радужки. Одно хорошо: они не отсвечивают бирюзовым, иначе Стайлз тут же включил бы паническую атаку. Дерек борется с волком, а он должен ему в этом помочь. Как бы стремно ему ни было. Стайлз не понимает, что ему делать. Будто кто-то опустил вниз рубильник инстинкта самосохранения и мозги заодно, чтобы не мешали. Он думает, что лучше бы набрать Питера, но затем вспоминает, как Дерек отшвырнул его одним ударом в прошлый свой срыв. Единственное, чем поможет Питер, это разозлит его еще больше, а с этим Стайлз прекрасно справится и сам. — Эй, — осторожно окликает он, выставляя ладони вперед и переступая порог комнаты. Дерек ожидаемо напрягается. Лопатками взбирается по стене выше, вдавливаясь спиной, словно хочет максимально увеличить расстояние между ними. Взгляд его тяжелый и резкий. Нормальный человек изваянием бы застыл под таким взглядом и не ступил бы больше и шагу. Но как сказал о нем Питер — двинутый. Ебнутый на всю голову. Так и есть. Он делает очередной шаг, немного шире, чем предыдущий. Между ними теперь расстояние метра два от силы. — Дальше не приближайся, — охрипшим голосом говорит Дерек. — Наручники не удержат меня надолго. — Это ты так намекаешь, что собираешься меня сожрать? Дурацкая привычка. Очень дурацкая привычка, Стайлз. Шутить — не лучшая защита. — Волк рвется к тебе, а когда ты так близко, мне трудно его сдерживать, — поясняет (а на деле только сильнее запутывает) Дерек. Он опять облизывает губы, зажмуриваясь. Рука в наручнике дергается, а Дерек рычит сквозь зубы. Его тело выгибает так, что оно приподнимается над землей, босые ноги елозят по скользкому полу. А потом слышится хруст. И Стайлз плохо контролирует себя, потому что тут же кидается к Дереку. Он падает на колени рядом и хватает Дерека за плечо. Руку обжигает даже через ткань хенли. Хейл горит. Снова рычит, а тело сковывает судорогой. Стайлзу становится охуеть стремно. Он подползает к Дереку, обхватывает ногами его бедра, держа так прочно, насколько хватает мышц. Обнимает его поперек груди и тянет назад, к себе, прижимая спиной к груди. — Спокойно, большой парень, — задыхаясь, говорит Стайлз. Он нервно и неуклюже гладит его по животу свободной рукой. Словно успокаивает взбесившуюся псину. От шеи Дерека пахнет гелем для душа и слегка соленым потом. Стайлз не принюхивается, но запах тесно обволакивает слизистую ноздрей. Ему кажется, что он сам пропах Дереком с головы до ног. Хейла опять скручивает в болезненных спазмах, а рычание теперь не слабое, как у не здоровых волков. Оно утробное, низкое, густое. У Стайлза волоски встают дыбом. Он уже сожалеет, что не набрал Питера. Проклятье. Дерека будто бы ломает в позвоночнике, он выгибает спину, и Стайлза дергает следом. — Дерек, покажи этому волку, кто главный, ну. Поздороваться со мной он может в любой другой день, но только не сегодня, хорошо? У меня и так сегодня пиздец, а не день. Ну так что, договорились? — Стайлз панически тараторит, взбираясь по Хейлу, стискивая ногами его живот, а рукой придавливает за шею ближе к себе, практически укладывая голову Хейла на плечо. Влажные после душа волосы Дерека щекочут нос, когда тот, вибрируя горлом, рычит сквозь плотно сжатые губы: — Беги, Стайлз. А Стайлз думает: нахуй такие приходы. Его панические атаки кажутся детским садиком по сравнению с этим экзорцизмом. Дерека будто по ту сторону грудины раздирает в клочья вся преисподняя. — Все в порядке, — врет он, неловко путаясь пальцами в чужих волосах. — Ты только оставайся за главного до тех пор, пока получается, а я потом разберусь. Проебусь, — подсказывает внутренний голос. — Не смогу долго. Наверное, и правда не сможет. Его голос чересчур слабый, а судороги бьют тело почти беспрерывно. Стайлз снова не дает себе времени передумать. Что может сделать этот день еще более хуевым? — Отпускай, — тихо говорит возле его ушной раковины. Дерек рычит: — Нет. И: — Что ты надумал. И: — Сваливай, пока держат наручники. Но у Стайлза почему-то сумасшедшее ощущение, что он поступает правильно. — Хочу поздороваться с твоим волком. Отпускай, — повторяет. Дерек мечется. Его швыряет по полу, а Стайлза вместе с ним. Мышцы у него каменные, застывшие, а в теле не кровь — пылающая лава. Стайлзу от этого жара нечем дышать. — Упрямый сукин сын, — не выдерживает он. — Отпускай, говорю. Рано или поздно волк все равно выберется. Так что снимай поводок, пока я окончательно не струсил. И то ли Дерек отпускает сам, то ли волк окончательно берет верх. — Блять! Стайлз матерится во весь голос, когда наручники разлетаются на две части, а его отшвыривают в сторону. Он немного проезжается по гладкому полу, стукаясь головой о противоположную стену. И тогда происходит поистине стремное. Дерек, который явно теперь не Дерек, хватает его за щиколотку и подтаскивает к себе. Стайлз делает безуспешную попытку перевернуться и отползти, но Хейл наваливается сверху. Его руки с загнутыми на концах, острыми когтями оказываются по обе стороны стайлзовой головы. Рыпаться бессмысленно. Стайлз смотрит в неоновые глаза напротив, на ощеренные клыки и не может избавиться от неконтролируемого страха. Это нормально, — убеждает он себя. — Это нормально бояться, когда вот-вот этими самыми клыками вонзятся тебе в горло. Он вспоминает о маме. Получается как-то само. Перед глазами разрываются черно-белые образы больничной палаты и увядших пионов, исхудалого лица и выпирающих на запястье косточек. Стайлз представляет себе, что он в клетке и ему жизненно необходимо победить. Только не кулаками, нет. С волком это не сработает. Стайлз явно не самая изворотливая красная шапочка, но искусству выживания мог бы поучить и ее. Он пытается нащупать болевые точки. Пробует наугад: — Ты обиделся, что я ушел, грозный волк? Но я же вернулся, видишь? Теперь никуда не сбегу. В этом и сомневаться не приходится. Если тебя придавливает своим весом машина для убийств, куда там убегать. Разве что на тот свет. Дерек-волк рычит, опять показывая клыки. Словно Стайлз мало на них насмотрелся. — Прости, окей? — и дальше тыкает наугад, пытается отыскать правильную фразу, нажать правильную кнопку в волчьих настройках, да хотя бы банальную перезагрузку. — В следующий раз возьму с собой. Хотел тоже размять лапы? Так бы и сказал. Когти скребут по полу, оставляя глубокие отметины. Стайлз рисует в воображении на месте дерева свою кожу и громко сглатывает. Черт, черт, черт. Он понимает, что говорить бесполезно. Волк от этого только сильнее бесится. И Стайлз решает действовать. Рукой он дотягивается только до дерекового бока. На проверку гладит. Получается дергано и несуразно. Он гладит еще раз, заметив, как Дерек замирает. Пасть волка до сих пор осклаблена, но глаза наблюдают настороженно. — Хороший волк, — бормочет Стайлз. Медлит секунду, не прекращая гладить бок, и максимально осторожно вытягивает вторую руку. Дерек видит это и недовольно рыкает на нее. — Нет-нет, спокойно, я просто… — он затыкается, не зная, как правильно объяснить. Медленно, очень медленно подносит руку к шее Дерека и проводит ею по затылку, ныряет в жесткие волосы. Рука дрожит, Стайлз дрожит тоже, но теперь это не только страх. И просто: пиздец. Вызовите ему доктора, потому что у него окончательно едет крыша и он совсем не соображает, что с ним сейчас происходит. Дерек терпеливо позволяет себя гладить, изредка порыкивая, чтобы Стайлз не расслаблялся. А он и не думает. Все тело затекло, ног он почти не чувствует, Дерек весит словно бы целую тонну. Его чертов запах забился и в легкие, он будто дышит им вместо кислорода. Это не нормально. Это охуеть странно, потому что кончики пальцев покалывает от прикосновения к пылающей коже, а пульс бьет высокой, ломаной линией. В груди пузырится страх и сладкое, горячее волнение. Стайлз явно не кисейная барышня, но скулы заливает красным, а от переизбытка кардинально противоположных чувств, внутри него происходит самая настоящая анархия. Для себя он решает, что пора прекращать, пока его окончательно не разорвало от эмоций. — Может, слезешь с меня, большой волк? Я не чувствую ног. Ты же не хочешь себе якоря-инвалида, правда же? И легонько толкает в бок. Но не тут-то было. Грудная клетка Дерека вибрирует. Так рычат псы, когда предупреждают что, мол, дернись — посеку тебя на фарш. — Ладно, полежим еще немного, — быстро соглашается Стайлз, кивая. На курсах выживания он был бы отличником. — Пообнимаемся? У Стайлза от удивления и шока брови ползут на лоб, когда Дерек вдруг зарывается носом в изгиб его шеи. Он сопит и дышит тяжело, а Стайлз может думать только о том, что зубы Дерека сейчас находятся возле его сонной артерии. Пальцы машинально перебирают волосы на затылке, а сердце от испуга работает просто на износ, отстукивая ударами. Пожалуй, в общую картину ужаса не вписываются разве что топорщащиеся на шее и затылке маленькие волоски. Стайлз ненавидит Дерека всеми фибрами за то, что делает с ним и его телом, свихнувшийся уебок. — Славный волк, — произносит онемевшими губами. — А ты, оказывается, ласковый. Почему это Дерек так редко тебя выпускает. Волк-Дерек совсем наглеет. Он притирается к шее Стайлза лицом, сдирая кожу щетиной. А после, и это окончательно выбивает Стилински из колеи: шершавый язык проходится по сонной артерии, где, как заведенный, стрекочет пульс. Крупные мурашки рассыпаются по всему позвоночнику. Стайлз пребывает в ужасе и охуении в одночасье. Он нервно спрашивает, а пальцы неосознанно стискивают волосы в попытке оттянуть: — Ты же не подготавливаешь так себе пищу для употребления? Под тонкой кожей бурлит горячая, терпкая кровь и она наверняка ударяет буйствами всех самых сладких ароматов. Волк — хищник, чующий кровь, жаждущий крови, а Стайлз сейчас — даже и не трепыхающаяся добыча. — Плохой волк, оставь, — Стайлз неконтролируемо начинает злиться, когда язык ведет по коже сильнее, с нажимом, слизывая вкус. А долбанные мурашки табунами расползаются от макушки до пят. Стайлзу хочется схватить Дерека-волка за волосы и со всей дури ебнуть рожей об пол. – Блять, Дерек, возвращайся, ты же не позволишь ему съесть меня. Но он затыкается, замерев. И не рискует даже дышать, потому что волк рокочет и влажным языком зализывает только что говорившие губы. У Стайлза бесповоротно шарики заходят за ролики. Просто — пиздец. Вызывайте санитаров. — Ты типа скучал по мне? — не удерживается и язвит он. Стайлз защищается, кирпич за кирпичиком возводит стену, потому что здравый смысл рассеивается в мозгах густым туманом. — Или это «завались, Стайлз»? Что за бред, господи. Это уже в никакие ворота. Одно дело — удерживать, когда Дерек собирается кого-то разодрать к ебеням, второе — позволять себя облизывать. Это рушит все его устои к чертям собачьим, потому что Стайлз реально не врубается, что же за ебола сейчас с ними происходит. Стайлз раздраженно освобождает руки, наплевав на то, что волк-Дерек может разозлиться и на самом деле вгрызться ему в сонную артерию. Это бы избавило его от лишних самокопаний и размышлений. Стайлз и так продержался слишком долго, учитывая не самую крепкую выдержку и уравновешенность. И Дерек, о, чудо, разрешает ему это. Стайлз упирается ладонями в литые плечи, отпихивая от себя. Его губы все еще влажные после языка Дерека. Стайлз не уверен, что после произошедшего сможет спокойно смотреть ему в глаза. — Ты уже меня понюхал, облизал, может, закончим на сегодня наше близкое общение? Я пиздец устал. Дерек вдруг вскидывает голову и предупреждающе рыкает в сторону дверного проема. Стайлз аж голову выворачивает, чтобы посмотреть, что вызвало такую его реакцию. — Охотники, — гаркает Дерек. Стайлзу некогда радоваться, что Хейл, в конце концов, пришел в себя. Дерек подрывается на ноги и вздергивает его следом. Он успевает заслонить Стайлза своим телом и приказать: — Молчи. Когда слышится звук закрывающейся двери. Стайлз проклинает себя за то, что не запер её на ключ, хотя умом понимает, что никакая дверь бы их ни остановила. Не зря же они носятся за Дереком по всему городу. Стилински как раз думает, что этот день может смело возглавить список самых хуевых дней в его жизни, когда в поле их зрения появляется лихая троица. У одного из охотников в руках арбалет, у второго — дробовик, нацеленный Дереку прямиком в солнечное сплетение, третий, тот, что по центру, не имеет в руках ничего, кроме наброшенных на них кожаных перчаток. Его лысая, отполированная до блеска голова ловит блики от зажжённой на потолке лампы. И Стайлз бы непременно выдал по этому поводу какую-то нелепую шутку, если бы его желудок не сводило от колючей паники. Может ли этот день быть еще более хуевым? Легко. Никогда не стоит недооценивать свою удачу, Стайлз. Сегодня она не просто обошла тебя стороной. Она нагнула тебя и выебала на сухую. — Давно не виделись, Дерек, — говорит лысый, а тонкие губы дергаются в усмешке. Плечи Дерека напрягаются и каменеют. Но он ничего не говорит, сохраняя хладнокровие. Если в этой ситуации вообще возможно оставаться хладнокровным. В уме Стайлз прикидывает их шансы. Если бы Дерек взял на себя тех, что с оружием (по крайней мере, если верить словам Питера, они умеют исцеляться), то Стайлз бы кинулся на лысого. Он ниже остальных, у него нет выдающихся мышц и длинных рук и ног, как у Стилински. Еще в клетке Стайлз научился оценивать соперника лишь одним взглядом, уже тогда четко понимая, выиграет он в схватке или проиграет. Здесь у него все шансы выиграть. Одна проблема: как сообщить свой план Дереку. Он не сводит глаз с охотников, ощутимо давя костяшками Хейлу в поясницу. Дерек моментально напрягается под этим жестом, но не двигается. Что за засада. Стайлз стискивает в раздражении зубы и пихает его снова. Что ж тут не понятного. Вперед, вали уродов, а я с тобой. — Нет, — рвано выдыхает Дерек. Серьезно, блин? Нет? — Ты что-то сказал? — лысый прикладывает сложенную ладонь к уху. — Я не расслышал, Дерек. Но потом его взгляд падает на Стайлза. Он ядовито ухмыляется и насмешливо тянет: — А-а, прости. Это ты, наверное, общался со своим новым якорем. Стайлз, кажется. Стайлз открывает рот, чтобы поинтересоваться, не предлагали ли тому сняться в рекламе мистера Пропера, когда Дерек хватает его за запястье и сжимает. Кажется, он просит заткнуться, или дает какой-то знак. Стайлз не успевает сообразить. — Отпусти его, и я пойду добровольно, — говорит Дерек. — Какого хре… — возмущенно вмешивается Стайлз, когда смысл произнесенного, наконец, доходит. — Тебе нужен волк без якоря, — не унимается Дерек и сдавливает запястье так сильно, что в глазах темнеет от боли. Какого черта он творит? Лысый хмыкает, качает блестящей, как шар для боулинга, головой. Не спеша снимает кожаные перчатки, даже и не глядя в их сторону. У Стайлза проносится мысль, что тот собирается пристать на предложение Дерека, этого жертвенного мудака. Но: — А вот тут небольшая заминка, Дерек, — он поднимает на них взгляд. Обычно такой взгляд не несет за собой ничего хорошего. — Ты мне только с якорем и нужен. И ты действительно пойдешь добровольно. Если не хочешь, чтобы этому якорю переломали ноги. Он щелкает пальцами. Это он, что ли, так эффектно заканчивает фразу? Лучше бы так. Потому что в мгновение ока за спиной троицы вырастает еще два здоровяка с преступными рожами. План Стайлза просто по щелчку этих долбаных пальцев летит в тартарары. Теперь он убежден: хуевый день чаще всего влечет за собой точно такую же ночь.