Сплошной

Описание: Семидесятые годы. Генос, лишившийся семьи и рук, приезжает в деревню к троюродному дедушке Стенчу, нашедшему спокойствие на природе профессору, где встречает Сайтаму. Примечание автора: Стенч здесь — заООСенный старый пидорас (на Сайтамушку слюни пускает), да, вам не показалось. (Окей, все заООСенные пидорасы, чего уж греха таить!) За несоответствие времени трагедии и возраста Геноса извиняюсь, но так надо было. Потрясающий арт от Rina-Kras: vk.com/wall-46011464_3195 Нужно разнообразить этот сосисочный праздник женщинами. (ц) Миха Сорокин (vk.com/rjgovno) -- В небольшой деревушке Тоираку, развалившейся одно- и двухэтажными татэ с разбухшими оконными рамами от леса до бугристой дороги, после шумного города непривычно тихо: только скот взвывает переодически утомленной симфонией, орут злые петухи по утрам или та компашка девчонок с дальней улицы, обсмеявшая Геноса, включает на магнитофоне жуткую попсу шестилетней давности, и всего этого так мало; не хватает привычного гомона. Хотя — стоит признать — тишина позволяет сосредоточиться на лекциях дедушки Стенча, разглагольствующего о ДНК или причудах волосатых лягушек, сконцентрироваться на чтении и собственных мыслях. Генос живет здесь чуть меньше недели и знает наверняка, что уедет ближе к осени, ибо намерен продолжить обучение, хотя оное, очевидно, теперь будет непростым. В новостях ничего не было про маньяков. Ну, по крайней мере, про этого маньяка. Генос не знал, отчего тогда проснулся — интуиция, должно быть, подсказала, или что-то в этом духе, ведь следствие установило, что действовал ублюдок тихо, когда творил свою бензодиазепиновую магию над его родителями. Генос ворочался в кровати какой-то мутный сгусток времени, прежде чем откинуть одеяло и пойти в ванную с неопределенной целью: не то умыться, не то нужду справить, не то воды из-под крана глотнуть — но уже в коридоре его шею сжали, умело блокируя дыхание, большими мягкими пальцами, вымазанными в чем-то медикаментозном и пахучем, а очнулся он в больнице и не смог загородить лучи солнца ладонью, потому что ее не было. И всей руки. И второй — тоже. Генос сидит на полу крохотной веранды и делает в тетради заметки из книги об электродинамике, что выходит из рук, кхм, рук вон плохо, ведь учиться писать ногами он начал лишь месяц назад, когда впервые видит его. Он без стука открывает их калитку, проходит к дому и тормозит напротив ступеней, сдвигая набок, чтобы почесать висок, широкополую соломенную шляпу; под ней — лысина, в подмышке — блестящий на солнце кустик черных волос, во рту — травинка, на лице — совершенно безразличное выражение, слегка усталое; это от жары, наверное, или от нагрузки: одет он как чернорабочий. Кроме шляпы на нем только мешковатые штаны на желтых подтяжках и с заплатками. Генос разглядывает грязные босые ноги, влажный от пота торс, всю эту мускулатуру и, главное, руки, крепкие, с рабочими кулаками и гнущимися пальцами. Разглядывает — и думает, что с такими данными уже сотню раз размазал бы того ублюдка о первую попавшуюся поверхность или и вовсе бы оглушил и обездвижил еще в ту жуткую ночь. Разглядывает — и осознает, что объект его изучения и сам его изучает, рассматривает поочередно ручку, зажатую меж пальцев его правой ноги, и две гладкие культи, не выражая притом никаких эмоций. Испытывает он отвращение ли, жалость ли, простой интерес ли?.. Генос опускает взгляд на иероглифы в книге. — Хэй, Пукан-старикан! — приложив ребро ладони ко рту, громко зовет незнакомец. С кухни доносится звон чашек, после — недолгая тишина. — Наконец ты пришел! — радостно отзывается дедушка Стенч и, руками раздвинув длинные занавески в цветочек, заслоняющие дверной проем от жары и насекомых, возникает на веранде напротив гостя, смотря на того сверху вниз и приветливо улыбаясь. — Как насчет жасминового чая с моти? — Ты знаешь, как я люблю пожрать на халяву. Но Гароу Бэнгу всю грядку с морковью разворотил, к трем я должен ее реанимировать. — Но моти только из печи!.. — Сорян, — гость безразлично пожимает плечами и шмыгает носом. — Ох, ладно, — Стенч спускается по трем скрипнувшим ступеням и обнимает гостя за плечо, какой-то неприлично довольный. — Сайтама-кун, познакомься, это мой внук Генос. С отличием окончил школу, сейчас учится на антиколлектора, однако очень интересуется генетикой. Моя гордость, — он смотрит на Геноса, вскинувшего голову при упоминании своего имени, но стискивает Сайтаму. — Может, хоть он тебя соблазнит? Расскажет нам за чашкой чая, что сейчас в мире творится… Сайтама глядит на строгое лицо Геноса, пока не выдает: — Так что у тебя тут за проблемы с сорняками? Чисто же все было. Дедушка Стенч вздыхает, нехотя отшагивает, поворачивается и указывает ладонью в сторону. — Вот он. Сорняк. Газон у Стенча прекрасный, и заинтригованный Генос поворачивает голову синхронно с Сайтамой. Стенч подразумевает растущий на заброшенном соседнем участке здоровенный каштанник, чьи тяжелые ветви перевалили через забор и теперь нависают над его территорией. — Ветви обрезать? — Нет. Ликвидировать. Целиком. — Чужое же. — Старушки Ши не стало восемь лет назад, и с тех пор сюда не явился ни один родственник. Мне кажется, их вообще нет. Думаешь, кого-то огорчит исчезновение трухлявого каштанника? — Не знаю. — Я долго его терпел. Там, куда падает его тень, газон не такой зеленый, а ветви… — Понимаешь, старина, — Сайтама разминает шею, — я беспокоюсь, что потом огребу от Тацумаки. Еще бойкот против меня организует, как в прошлый раз… — Две тысячи йен. — О. Секундочку. Сайтама трусцой добегает до забора между участками Ши и Стенча, перемахивает через него одним прыжком, после наклоняется и исчезает из поля зрения, однако вскоре над забором появляются голова и домик-шляпа. — Слушай, а ничего, если я тебе газон помну и земли немного насыплю? — Ничего, если вечером заглянешь с граблями. — Угу. Спустя несколько мгновений голова снова выныривает и говорит: — А можно я его себе заберу? Дрова, все такое. — Конечно, дружище. Генос возвращается к чтению, но не успевает прочесть и десяти иероглифов: в воздухе взрывается непонятная смесь хлюпания и скрипа. Сначала несчастное дерево накреняется, а после и вовсе взмывает ввысь, корнями вверх, чтобы с грохотом приземлиться прямо напротив веранды. Ручка выпадает из ноги Геноса. Сайтама перебирается через забор, в процессе чего с его лысины соскальзывает шляпа — и соскальзывает, конечно, на участок Ши. Сайтама хмурится и прыгает обратно, после — снова сюда. Лицо и затылок у него, как оказывается, куда бледнее тела; из-за шляпы, очевидно. В двух шагах от Геноса топорщатся во все стороны громоздкие корни, с которых падают вниз комья земли и редкие черви-личинки. Сайтама пихает две купюры в карман штанов, принимает короткое объятие и даже отцовский поцелуй в лоб в исполнении Стенча, берет дерево левой рукой, как большое полено, и, забавно вертя задом, втискивается в калитку. Генос долго глядит на толстую белую личинку, извивающуюся в короткой траве, и выдыхает только тогда, когда Стенч поднимается на веранду. — Дедушка… Как… Кто он? — Это Сайтама, мальчик мой. Больше я ничего не могу сказать. -- Физическая сила Сайтамы потрясает Геноса до глубины души. Это ведь попросту… невозможно. Физически. Это противоречит законам человеческой физиологии. При поднятии такого веса его суставы сместились бы; быть может, даже треснули бы кости. Но он сделал это, прикарманил две тысячи и упорхал, шлепая ступнями по узкой дорожке из плитки, ковыряться в моркови Бэнга. Стенча Генос допрашивает быстро и безболезненно; особых плодов это не приносит. Старик, с юных лет ищущий совершенства во всем (поэтому, к слову, его и бросила жена) и изголодавшийся по теплу, восторгается физическим (только и только физическим; даже мимика и воспитание подводят) перфектом Сайтамы настолько, что всего спустя год с первой встречи с ним прекратил попытки уговорить его отправиться в город, чтобы провести исследования; настолько восторгается, что этот самый восторг ослепил его, как ученого, но даровал ему прозрение, как человеку. Подмечено: старик жаждет эмоционального и физического контакта именно с Сайтамой, хотя оная жажда ему не свойственна в принципе. Однако сквозь слой восхищения объектом Генос находит в словах Стенча полезную информацию. Во-первых, кожа Сайтамы неспособна получить повреждения; даже попытки взять кровь на анализ не увенчались успехом. («А я за оборудованием в город ездил!») Во-вторых, он живет в заброшенной части деревни у самого леса, где успешно (что не удивляет) отгоняет диких животных, и не любит, когда к нему наведываются. В-третьих, сам он говорит, что своей силы достиг путем жестких тренировок, но ему, естественно, никто не верит. Мутация? Генная инженерия, о которой трындят американцы? Уникальный — хотя, кому знать — случай единичной панспермии, перешагнувшей эволюцию или подстроившейся под нее? Или и вовсе полностью инопланетное происхождение объекта? Генос перебирает множество вариантов, даже самых футуристических, и твердо намерен выяснить, какой из них верен. А может и вовсе никакой? Генос следит за Сайтамой с неистовым волнением, с остервенением. У него нет возможности фотографировать или рисовать, и он старается запомнить каждое действие, движение, вдох Сайтамы с максимальным углублением в подробности, боясь упустить что-то важное. Он следит за Сайтамой, как букашка — за солнцем. (Настолько тот могуч по сравнению с ним, безруким и богомольчато-сухим; у Геноса и мимикрия богомольчатая — чудесная, то есть; богомол — и без рук, что за причуда, выворот, облом, молиться нечем.) -- За время наблюдения впервые кто-то заходит на участок Сайтамы, и этот кто-то — сама Тацумаки, председатель Тоираку. Председатель — считай мэр, только масштабы руководства поменьше. Деревня — немаленькая, сестра — какая-то шишка в поселке неподалеку, сама Тацумаки — властная, уверенная в своих силах, весьма неглупая, и пускай народ Тоираку в большинстве своем не любит ее за крутой норов, она многое сделала для родной деревни. Генос знал об ее характере не понаслышке: она выплюнула в его сторону что-то о цирке уродцев и грозилась «разобраться с этим». Она в доме Сайтамы (то есть в покосившейся бытовке) уже около десяти минут, и Генос, будучи весьма и весьма заинтригованным, не сдерживается и впервые заходит на участок Сайтамы. Благо, окна бытовки не выходят в сторону улицы, и можно не пригибаться. Генос проходит там, где старый, проржавевший забор-сетка плашмя лежит на земле, и добегает до бытовки. По пути он вляпывается в одно из множества блюдечек с жирным коровьим молоком — Сайтама подкармливает кошек. Выдохнув, Генос заглядывает в грязное, заляпанное окошко, планируя снова присесть спустя мгновение, и застывает, как поломанный манекен. Генос привык видеть, как Сайтама моется в реке неподалеку, поливает грядки, плещет молоко и кладет кусочки мяса в блюдца, выдергивает сорняки, от скуки в шутку дерется с быками, рыбачит, стрижет ногти на ногах... но видеть такое Генос не привык. Сайтама, одетый только в выцветшие зеленые шорты, сидит на коленях на своем потрепанном футоне, на коем лежит обнаженная Тацумаки, между чьих разведенных коленей Сайтама и расположился. Его широкая спина скрывает происходящее почти полностью, но по ритмичным поступательным движениям его правого локтя все становится очевидным. Изредка звучат команды: «правее», «аккуратнее», «не так, придурок», «давай» — на последней Сайтама послушно склоняется, сутулит спину, языком нажимая на клитор. Когда это случается, Генос видит Тацумаки, довольно, но зло и неприятно улыбающуюся, взмыленную, царапающую его лысину. Вскоре Сайтама слегка приспускает шорты, возится недолго, пристраиваясь, и начинает без энтузиазма толкаться, а Тацумаки ощупывает его руки и спину, не ласкает, не царапает даже — именно ощупывает, будто проверяя, не испортилось ли. Окно запотевает. Прилично проходит времени, когда Сайтама, уже набрав темп и, видимо, подходя к финишу, вдруг выходит и отстраняется, тяжело дыша и смотря на свой член, Геносу не видный. — Ты опять за свое?! — возмущенно восклицает Тацумаки. Сайтама не отвечает, пыхтит только. — Я тебе ни йены не заплачу. Сайтама послушно возвращается на должное место, повернув слегка голову на несколько мгновений, и Генос видит, пускай и в профиль, его лицо. На нем — злоба, мигом позже — абсолютное безразличие. Когда Сайтама отстраняется вновь, Тацумаки ударяет его пяткой в грудь: — Кончай уже! Черт, да сколько можно?! — Тебе-то какая разница? — хмуро отзывается Сайтама. — Мои деньги — мои правила. Сайтама фыркает, подхватывает ее за бедра и движется грубо, яростно даже, но заметно притом, что он себя сдерживает, чтоб не превратить содержимое ее таза в кашицу, как если бы давал пощечины насекомому. Минута — и его член выскальзывает вновь. Сайтама ложится на спину, вздымая грудь часто и сильно, и Генос пялится на его член, багровый, дрожащий, истекающий густым и прозрачным. — Ни йены, — смотря в потолок, тянет Тацумаки. — Ни йены — и больше ты не войдешь в этот дом. — Да разве это дом? — Я сказал. — Какой же ты… — Сделаю все, как надо. Отстань только. Сайтама, закрыв глаза, приподнимается на локте и садится на колени, чтобы продолжить начатое. Генос смотрит на его поджатые крепкие ягодицы, на чуть отвисшие яйца и в который раз притирается к стене. За его спиной коротко мяукают. Сайтама чуть отодвигается (Тацумаки жутко возмущена) и трахает ее пальцами, пока она не кончает, выстанывая протяжное: — Мудак! Сайтама поднимается на ноги, и спешно отходит, и прислоняется к стене, и его дыхание скачет так близко, и стекло тихонько звенит, а стена — дрожит, когда он, кончая, слабо бьет по ней кулаком… Генос, изогнувшись, как червь, судорожно трется пахом о стену. -- Это собрание — первый раз, когда Генос оказывается в окружении более чем четырех людей, с тех пор, как приехал в Тоираку. Он поддается уговорам дедушки Стенча и надевает протезы — два куска пластика телесного цвета, держащихся на перекинутых через торс тряпичных креплениях на липучках. Поверх — кофта на молнии и с длинными рукавами, разумеется, так что особого внимания он привлекать не должен. Но стоит ему появиться в большом татэ у входа в деревню, неподалеку раздается: — Мам! Мам! Гляди, это тот урод без рук, про которого я говорил. А протезы — точнее, крепления — натирают. И в кофте жутко жарко. Да пошли вы все к черту! Во время собрания некоторые — немногие, но все же — косят глаза на него; в основном — дети. Стенч кладет руку ему на колено, ободряюще сжимая пальцами. Тацумаки говорит на повышенных тонах, но когда речь заходит о Сайтаме, она буквально орет, выкладывая, что за прошедший месяц он свернул быку шею, хотя до забоя еще далеко, сделал кратер в поле, разрушил сарай Гахван-сана и далее по списку, в ответ на что Сайтама красноречиво ковыряется в носу. Когда они идут с собрания домой, Стенч сворачивает на другую улицу, чтоб наведаться к Бэнгу, и Генос с удивлением обнаруживает рядом с собой Сайтаму. — Здравствуйте, Сайтама-сан, — Генос, приветствуя, кивает. — Привет. Они молча идут по улице несколько минут. Сайтама пинает камешки, Генос прослеживает их траекторию. — А зачем ты нацепил эти штуки? — как бы невзначай интересуется Сайтама и тыкает пальцем в пластмассовую ладонь. — Я… не знаю. Сайтама срывает сочную травинку с зеленым колоском на конце и пихает себе в рот, зажимая между зубов, а после срывает такую же и угощает ею Геноса. — Тебе жарко в этой куртке? — Это кофта. — Да плевать. Жарко? — Очень. Сайтама тормозит, и Генос, остановившись, оборачивается, затем прижимает подбородок к ключицам, глядя, как он расстегивает и снимает кофту, обнажая худое тело, обмотанное креплениями. — Эти штуки удобные вообще? — Сайтама накидывает кофту себе на плечо и трогает резинкоподобные тугие крепления. — Терпимые? — Жмут, — помедлив, лаконично делится Генос. Сайтама расстегивает поочередно четыре липучки, берет оба протеза в левую руку, а правую кладет ему под ребра. Ладони у Сайтамы мягкие, как у офисного работника. — Да, тебе тут того, прижало. Следы красные. Глубокие. И раздражение какое-то стремное от пота. Пошли к вам. У твоего старикана стопудняк есть мазь какая-нибудь. — Сайтама-сан, это вовсе не обязательно. Кожа упругая и быстро восстановится. Такие вещи не нужно ничем смазывать. — Пацан, такую фигню точно нужно мазать! — Сайтама берет его за волосы и наклоняет его голову, вынуждая взглянуть на грудь и живот, исполосованные линиями с мелкими околоаллергическими пузырьками. — Действительно, — соглашается Генос. — Но я вполне смогу сделать это сам. — Ты? — скептически уточняет Сайтама. А вот и случилось оно. Генос в глазах Сайтамы-сана — недееспособный калека. Только не в глазах сильнейшего человека из всех. Пожалуйста. — Стенч скоро вернется и сделает это, — Генос опускает взгляд и сердито сжимает губы. — Если твой дед идет к Бэнгу, то они там жрут якисобу, пьют старческую хрень для суставов и беседуют о камнях. И пьянствуют через раз. Повезет, если Стенч к полуночи вернется. — Но… — Генос! Мне поручили за тобой присмотреть. Не отвертишься. — Что? — Не отстану, — Сайтама добродушно и как-то очень по-деревенски улыбается ему, и Генос сдается. — Хорошо, Сайтама-сан, — переборов себя, Генос отшагивает назад, чтобы не дать башкой ему по груди, и совершает девяностоградусный поклон, во время которого случайно роняет травинку. — Как вам будет угодно. — Ну не кривляйся ты так, — вернувшись в ракушку нейтрального выражения лица, Сайтама берет его за культю и выпрямляет. — Да, я лысый и все такое, но мне только двадцать пять! Сайтама держит его культю в своей руке куда дольше, чем положено, и, того более, смотрит на то, как ее держит. Он… девоти? Ему это нравится? — Кхм, извини, — Сайтама хлопает его по плечу и проходит мимо, вперед по улице. — Я что-то завис. Бывает. Тупой я. Генос спешит вслед за ним. Дедушка Стенч заплатил ему, чтобы он «присмотрел» за Геносом? Как это унизительно, как стыдно, как позорно!.. В глазах Сайтамы он теперь человек, которому нужна сиделка, и все просьбы обучить, просветить, которые надеялся озвучить Генос, теперь… — У вас напряженные отношения с Тацумаки-сан? — подсознательно стараясь улизнуть от неприятных мыслей, неожиданно для самого себя выдает Генос. — О да. — А не мо… — Долгая история. Когда они поднимаются на веранду и Сайтама ковыряется ключом в замочной скважине, Генос осознает, что не сумел бы даже открыть дверь, а следовательно — попасть в дом. На печи булькает кастрюлька с кипятком. Сайтама размашистыми круговыми движениями смазывает его кожу пахучей травяной мазью с софорой, и Генос отстраненно наблюдает, как широкие бархатистые ладони и короткие пальцы с толстыми костяшками и землей под ногтями гладят его тощий, ребячий, селедочный живот, скользят по ребрам и костлявой грудине, проходят по соскам; по команде садится на скамье иначе, и Сайтама зализывает двумя слюнявыми языками-руками воспаление на спине. У Геноса не учащается сердцебиение, не потеют ступни, не сбивается дыхание, не возникает эрекции, только в памяти плавают-мельтешат кусочки увиденного прежде: нагие ягодицы Сайтамы, его кулак, пробивающий кратер в почве, его член, подрагивающий и мокрый, его гладкая, блестящая на солнце голова, его желтые зубы и вечная травинка, зажатая в них. Генос сидит совершенно спокойно, но понимает, что возбужден. Его возбуждение сексуальное, но исключительно эмоциональное. Генос поворачивается обратно и, произнося слова благодарности, кладет руку Сайтаме на плечо, чтобы хоть как-то его коснуться, но… Аморфная рука растворяется в воздухе. Они появляются все реже и реже, однако до сих пор о себе напоминают; фантомные боли все еще регулярны. Сайтама подносит выпачканные в мази пальцы к носу и хмурит брови. — Какая вонь. На, понюхай, — и сует Геносу под нос. — Да я и без того чувствую. Генос хочет их облизать, эти пальцы, сейчас же облизать. — Да, но вблизи душевнее, что ли, — Сайтама еще раз обнюхивает свои пальцы и, пожав плечами, выходит на улицу, к умывальнику, чтобы вымыть руки. Сайтама ставит на стол две глубокие тарелки с тэнсином и, усаживаясь на скамью, кладет между ними одну пару палочек. — Сайтама-сан… — Че? — откликается тот, уже поднеся ароматный комок из омлета и риса к его рту. — Я… — Генос сжимает губы и прочищает горло, демонстрируя, что тоже испытывает неловкость, прежде чем встать из-за стола, открыть ногой один из ящиков и, склонившись, взять ртом трехзубую вилку. Закрывает ящик бедром, возвращается к столу и вновь склоняется, чтобы положить вилку на него. — Я ем сам. И на полу. — Ого! — одобряет Сайтама. — Прости, не знал. Генос располагается на коврике в углу кухни, куда Сайтама по его просьбе ставит тарелку, и, сидя по-турецки и зажимая вилку меж пальцев правой ноги, мучается около минуты, прежде чем успешно подцепить хоть что-то и отправить это «что-то» в рот. Для того, кто покинул больницу после ампутации всего полтора месяца назад, это действительно недурно. — Ты гибкий, — хвалит Сайтама с полным ртом тэнсина, чавкает, пока Генос пытается доставить следующий кусок в свой рот, и громко проглатывает. — А не удобнее просто лечь на живот и с тарелки есть? — Тогда я буду выглядеть, как собака. — А кто смотрит? — Вы. — А если я уйду? — Я все равно буду есть при помощи столового прибора. — Но зачем? — Я человек. — А мне собаки нравятся. Послушные они. Не все, конечно... но большинство, — Сайтама с важным видом и быстро пихает себе в рот с десяток комков за раз, и после этого его речь становится почти бессвязной. — А ты вот… совершенно… Вроде воспитанный такой, ан нет. Или это я, деревенский, чего-то не понимаю… — Я не хотел перечить вам. Я вас безмерно уважаю. Но это опустило бы меня в ваших глазах еще больше. Сайтама сводит брови вместе и глотает; масло блестит на его губах и вокруг них. — Почему опустило бы? Еще больше? Что? Куда? — Потому что я калека, — Генос медлит, пока не решает, что все уже потеряно. — И вы не возьметесь обучать меня достижению вашей великой силы. Теперь… теперь точно не возьметесь. Сайтама смотрит на него очень серьезно, а потом отворачивается и доедает свою порцию молча. Покончив с ней, утирает рот рукой, встает из-за стола с палочками в руке и опускается на колени рядом с Геносом. Подхватывает палочками большой комок и, держа под ним ладонь, подносит к плотно сжатым губам. — Первое, чему я тебя обучу, — это принятие помощи.