Сплошной

Описание: В этом мире каждый может принимать четыре различные формы в диапазоне от человека до зверя. Генос, после кибернетизации ставший драконом, но чаще ходящий в человеческом корпусе, жаждет в совершенстве обучиться искусству боя, чтобы отомстить тому, кто отнял жизнь его близких. Он находит учителя в Сайтаме, могучем соме-людоеде, съевшем всех до последней рыбешки в родном озере Z. Арты Сорокина с вендиго!Сайтамой: vk.com/wall-83543048_2367 Не знаю, что произошло, но, кажется, это ориджинал с ВПМ'новскими именами вместо авторских. Говно. Краткое описание четырех форм и некоторых деталей АУ: (Названия форм на хинди. Люблю хинди, шо пипец. Перевод указан в скобках.) Лог (человек) В этой форме люди выглядят, собственно, как люди. У некоторых в ней сохраняются мелкие отголоски звериной формы вроде кошачьих ушей, козлиных рогов или, к примеру, игуаньих гребешков вдоль позвоночника, но это встречается редко. У членистоногих и насекомых в форме лога бывает бóльшее количество рук. У рыб остаются жабры; они могут спокойно провести на суше около десяти минут, перед этим набрав в специальные мешки (типа наших легких) воды, но потом начинают задыхаться. На данный момент ходят по суше с устройствами из разряда «эирланг — акваланг наоборот», но стоят эти штуки дорого. Аанган (русал) Выше таза — человеческое тело, ниже — полноценное тело животного без головы и шеи. Для визуализации, дабы понять, достаточно представить классического кентавра. Наги, русалы, аанганы-сороконожки и прочие в наличии, разумеется. У птиц в этой форме тело пернатого, в середине переходящее в человеческие грудь, шею и голову; на сгибе крыльев — кисти рук. Михрит (смешанный) Антропоморфы, типичные такие фурри. Бывает, опять же, больше конечностей, чем у человека. Люди-рыбы в форме михрита практически не отличаются от аанганов; чешуя доходит почти до груди, выше локтей появляются плавники, хвост становится несколько крупнее. Джанваар (зверь) Ну. Полностью звериная форма. Чем сильнее человек (физически или морально), тем крупнее его тело в виде джанваара. Сайтама — икталуровый сом (ictalurus punctatus). Некоторые из них — людоеды. Кем был Генос до кибернетизации — не скажу, ибо спойлер. Мир очень даже современный. Но нагота считается нормой, так как одежда рвется при трансформации; одеваются только при желании или если живут в холодных местах. Осуждается, но присутствует расизм: рыб, медуз, гидр и прочих обитателей воды сторонятся, а иногда и избивают сухопутные «дедовского» склада ума; над птицами, волками и другими, кто так кормит детенышей, шутят, говоря, что они выросли, питаясь отрыжкой; etc. Обычные животные, не могущие трансформироваться, разумеется, есть. Люди-хищники уже давным-давно едят мясозаменители всех сортов, потому что, ну, вы можете себе представить, к примеру, реакцию людей-коров на поедание говядины. Есть и те, кто тайно ест животных, но они в конце концов оказываются в тюрьме. Мифических животных (и драконов в том числе) не существует. После прочтения заглядываем в первый комментарий. А спонсор OST'a — Энми Току (ficbook.net/authors/351679). Энми Току — пишет кроваво и с толком! OST: Песнь Саи — Шизофрения -- «Мы извратить должны благой исход, В Добре источник Зла сыскав.» Так молвил Сатана. Приподнял он Над бездной голову; его глаза Метали искры; плыло позади Чудовищное тело, по длине Титанам равное иль Земнородным — Врагам Юпитера! Как Бриарей, Сын Посейдона, или как Тифон, В пещере обитавший, возле Тарса, Как великан морей — Левиафан, Когда вблизи Норвежских берегов Он спит, а запоздавший рулевой, Приняв его за остров, меж чешуй Кидает якорь, защитив ладью От ветра, и стоит, пока заря Не усмехнется морю поутру, — Так Архивраг разлегся на волнах, Прикованный к пучине. Никогда Он головой не мог бы шевельнуть Без попущенья свыше.

— Мильтон Джон, «Потерянный Рай»

Его прозвали Левиафаном. Именно со скованным чудищем, обличьем Сатаны, лежащим на морском дне и проглатывающим корабли, его сравнил журналенка в одной из местных газет на следующий день после трагедии в озере Z. Это прозвище прижилось, быстро въелось в болтливые языки и теперь мутировало в нарицательное: мол, с этим делом — проблемой, бедой — не справишься, это как Левиафана за хвост хватать; не лезь лучше в воду; да и не пей вовсе, чтоб наверняка. Генос никогда не интересовался религией. Может, в начальной школе мифы, мельком упоминаемые в учебнике истории, показались ему красивыми и поучительными, но, пролистывая страницы и годы, он и ту кроткую, вялую заинтересованность утерял. Что уж говорить о христианстве: в Библию он твердо решил не заглядывать, когда узнал о проделках средневековой инквизиции. Подобное случалось под нажимом многих верований; их он тоже избегал; благо, атеизм уже многие годы не воспринимается жутчайшим из всего, что только может быть; по крайней мере в Японии и по крайней мере большинством. Однако в том, чтоб узнать о Левиафане, в том числе и Библейском, максимальное количество информации, Генос на данный момент весьма заинтересован: нужно ведь знать, с кем сравнивают того, кого ты намерен уничтожить, — быть может, заранее найдутся уязвимые места. Краткие и сухие описания из различных источников ведают об упоминаемом в Завете местонахождении чудища, его внешнем виде и всеобъемлющем, но не уточненном хоть какими-то деталями «всесилии», и это, честно говоря, не дает ничего. После Сеть выплевывает ему в лицо вполне уместный отрывок из Библейской притчи. Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы? станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих? будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами? можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь. Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его? Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его. Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас. От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов. Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево. Дождь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости. В самом деле, и это не дает ровным счетом ничего; разве что предвкушение битвы становится сладостней, чуть тревожно взбухая в висках (метаботропы, рецепторы гормонов в мозгу Геноса, весьма чувствительны), а еще неожиданной крупинкой зарождается волнение. Генос потерял семью и тело, все потерял, и теперь твердо намерен поквитаться с виновным, воздать ему за содеянное сполна, а чтоб осуществить это, он должен достичь совершенства — если оное существует, конечно. Кратчайшим путем он считает тренировки в виде сражений с монстрами и злодеями всех мастей; позади уже десятки их, сотни, и сейчас он замахнулся на… Сатану. Если верить найденной информации, справиться с Левиафаном будет нелегко: одолеть его не смогли даже герои S-класса, считающиеся здесь едва ли не всесильными. Видеозаписей, это подтвержающих, навалом. Мельтешащие кадры Геноса не пугают, но завораживают. Светлокрылый скопа Кинг — джанваар крупный, молчаливый, с неясными шрамами, образующими уродливую лысину без перьев около левого глаза. (Руки у горе-оператора трясутся; зум максимальный; камера — поганая.) Он взмывает ввысь и ныряет под воду, чтобы, очевидно, привлечь к себе сомье внимание, но это оказывается совершенно не нужным; спустя мгновение Кинг вылетает из-под воды, а вслед за ним возникают черная, круглая, тяжелая морда с длинными тонкими усами и разинутой пастью, тело, хвост Левиафана, и Кинг становится рядом с ним муравьем подле подошвы, и Генос осознает постепенно. Этот сом с пассажирский самолет размером, пожалуй. Таких джанвааров еще поискать. Левиафан схлопывает челюсти, вырывая перья из короткого скопьего хвоста, и грузной тушей падает обратно в воду; невысокая волна накрывает зевак, топчущихся на берегу, почти с головой. (Кадр резко прыгает вправо.) Мамба Тацумаки воздымается на пристани в форме михрита; ее маленькое, почти детское тело возвышается высоко над землей, держась на теле гибком, змеином; крупная зеленая чешуя переползает к самым лопаткам; из головы, сплетаясь и тревожно поблескивая изумрудными глазами, вместо волос тянутся десятки крохотных змей; длинный-длинный хвост, изгибчивый, с кучей позвонков внутри, стелется по гладким, отполированным плиткам пирса. Она поднимает руки, и, им повинуясь, в воздух утекает все озеро, целиком, до последней капли. На дне — здания, водоросли, статуи, город целый. Город-озеро Z. Левиафан, громоздким брюхом лежащий на дне, сужается до михрита и, ударив хвостом, подлетает наверх, в воду; на дне остается вмятина; во все стороны летят комки песка и ила. Генос ставит паузу за мгновение до того, как Левиафан скрывается в толще левитирующей воды. В этом качестве его не разглядеть в подробностях; видно только, что он лысый. Плэй. Камера неистово пляшет, и мелочей поединка Левиафана и Кинга рассмотреть не удается; видно только, что Тацумаки снова и снова оттягивает сома в сторону вместе с клочьями воды, пытается швырнуть его вниз, оглушить ударом о дно или лишить доступа к воде, чтоб помочь Кингу его одолеть, но это положения не улучшает. Левиафан не дерется — охотится. Если ему удается схватить Кинга за ногу, он пихает ее себе в рот — пытается, по крайней мере — но Кинг, своим везением всем известный, ускользает раз за разом. В определенный момент что-то в поведении Кинга трескается напополам: он обрывает маневр нападения на полпути, резко разворачивается, будто чуть не врезался в невидимую стену, а после сомья рука хватает его за крыло и утаскивает в воду. В голубоватом — красное, в воздухе — оторванная голова Кинга, на лету уменьшающаяся и со врастающими, исчезающими клювом и перьями, вокруг — оглушительные визги. (Генос уменьшает громкость.) Тацумаки роняет многотонный водяной пласт и, становясь джанвааром, кидается вперед; вода расходится в стороны, вновь обнажая дно. Кончик ее хвоста соскальзывает с пристани вниз вслед за телом; после — что-то неясное, размытое. Тишина, шепотливое бурление только — и крики. Левиафан разрывает пасть Тацумаки надвое, руками держась за сочащиеся ядом клыки. Видеозапись обрывается на искривленном в ужасе лице какого-то плешивого льва. Статьи серьезных изданий подсказывают, что устоять под мощнейшим телекинезом Тацумаки доселе не мог никто. Желтая пресса добавляет, что Сатана всесилен. -- Озеро обнесено высокой стеной за добрую милю до пристани. Генос преодолевает ее, оттолкнувшись задними лапами от земли и перепрыгнув, ибо решает, что ни к чему это — без особой надобности рушить городскую собственность. Часть города, граничащая с озером, пустынна, заброшена, необитаема. Чем ближе подходит Генос к воде, огибая перевернутые автомобили, тем больше некогда жилые здания напоминают руины. Некоторое время назад Левиафан терроризировал градоначальников, ударяя по земле и устраивая землетрясения, и требовал что-то в обмен на спокойствие. Пищу требовал, очевидно. Из курса средней школы Генос знает, что землетрясения устраивал Посейдон; это всплывает в памяти, когда он проходит мимо обезглавленной статуи аангана с рыбьим хвостом вместо ног. Все складывается удачно: власть над водным пространством, землетрясения, царственное величие и гнев — много гнева, водной лавиной обрушающегося на задранные бошки смертных. Там, где земля уходит под воду, асфальт разбит в мелкую крошку, разрушенный вибрацией от сокрушительных ударов, видимо. Генос склоняет голову на вытянутой шее — ровный строй находящих друг на друга металлических пластин поверх подвижного позвонкового каркаса — и зарывается в асфальтовую крошку когтями-лезвиями, сосредотачиваясь и готовясь отразить Левиафановы атаки. Генос сейчас джанваар — достаточно крупный дракон, в чьей проводково-силиконовой начинке спрятано множество орудий, в основном — как и в прочих формах — предназначенных для выпуска огневой мощи. Генос влезает в это тело чрезвычайно редко, разве что для особых сражений — и предстоящее под это определение, бесспорно, подходит. Трансформироваться этот джанваар неспособен, однако под пластинами его большой грудины сидит лог, форма, которой Генос отдает предпочтение чаще всего, и возможность сменить тело во время боя в случае необходимости при нем будет, пускай и не полноценная: аанган и михрит, пустые оболочки-роботы, расположены ближе к хвосту, и вообще, чтобы переместить свое сознание в них, нужно некоторое время — а оного в запасе не будет, и в этом Генос не сомневается. Генос — один только мозг, скользкий и уязвимый. Остальное — не он. Он опускает лапу в воду и включает репульсор, чтоб привлечь голодного Левиафана звуком булькания, но это оказывается совершенно не нужным. Круг зубов его — ужас. Генос не поднимает взгляд даже — не успевает. Челюсти схлопываются на его шее, ее со скрежетом вырывая из тела. Генос — джанваар — грузно падает наземь, вздымая вверх крошку и воду, и когда Генос выбирается из-под него, до предела нагревая реактор в своей груди и целясь ладонью вперед, вокруг никого нет, и только вода, в которой он стоит по колено, беспокойно колышется, хотя прошло лишь несколько мгновений. Генос сжимает губы, включает резервную подачу кислорода в мозг и уверенно шагает вперед, с головой погружаясь в воду. Даже корпус лога достаточно тяжел, чтобы он мог беспроблемно идти по дну. Генос отчаивается. Он ходит по дну в поисках Левиафана столько, что приходится загасить реактор почти до конца — не то энергия полностью расходуется еще до боя. Сканеры пробивают толщу воды с трудом, и поймать — не увидеть, но отсканировать — движение куда сложнее, чем на суше; того более, вода несколько мутная: городские фильтры не работают уже несколько месяцев. Наконец он не выдерживает и зовет, урча в воду динамиками глотки: — Левиафан! Сканер ухватывает что-то неясное позади, но Генос не успевает отреагировать; сильная рука сжимает его шею сзади и отрывает трехсоткилограммовый корпус ото дна; спины касается скользкое, уверенное, тепловатое. У уха шипит слегка раздраженное: — Меня зовут Сайтама. Это даже забавно. Сайтана. Но Генос тонкости совпадений не замечает — закрывает глаза, а рот напротив раскрывает, потому что сустав-шарнир челюсти сходит со своего места, когда сомьи пальцы чуть сильнее сжимают шею под самой головой, у линии искусственных волос, корежа черепную коробку и сдавливая нервы-провода. Перед глазами все красное; одни только визгливые таблички с сообщениями о повреждениях. Слишком близко к Геносу. Генос — один только мозг, скользкий и уязвимый. Генос включает все репульсоры, движет конечностями, задавая себе направление и стремясь вырваться из хватки, но оглушительно-черная табличка ясно дает понять, что еще немного усилий — и корпус свободу передвижения заполучит, а вот голова с шеей останутся в руке Левиафана. Генос сметает все оповещения в сторону — те продолжают назойливо всплывать — и резким движением заводит руку вверх и назад, загорающейся ладонью целясь Левиафану Сайтаме в лицо, но. Сайтама кладет левую ладонь Геносу на кадык и впечатывает его спиной в дно. Генос распахивает веки; глаза-камеры контрастно фокусируются на лице Левиафана; вокруг кучерявыми шматками кружатся ил и мелкие водоросли. Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его? Глаза у Левиафана темные целиком, без остатка, с белком вместе; не черные даже, а серые, чуть мутные; взгляд воспринимается одержимым, но не выражает ничего: веки расслаблены, меж бровей — ни намека на морщинку. Нижние веки отвисают немного, как у усталого старика, и их тонкая каемка будто поросла темным, густым илом. Под ними — сизые синяки, сползающие почти до середины щек; не мешки уже — впадины, одна только кожа с лопнувшими капиллярами, облегающая кость. Скулы — видные, кожа — тусклая; на жилистой шее с торчащим кадыком — воспаленые жабры, шевелящиеся не то тревожно, не то сердито. — Ты не робот. Когда Сайтама раскрывает в короткой, бесцветной фразе рот, Генос видит в нем десны цвета свернувшейся крови, густо утыканные полупрозрачными зубами-щепочками. — Твои мозги. Я их чую. Руки Сайтамы хватаются за его плечи, сминая, раскурочивая, пальцами со скрежетом зарываясь под пластины. Генос глядит на них, вжав острый подбородок в ключицы. Ладони — большие, ногти — изъеденные до мяса и черные, пальцы — истощенные, с круглыми орехами-костяшками; между ними натянута плотная пленка коротких перепонок. — Ты очень зря пришел, чувак. Масло струится из-под покореженных пластин осьминожьими чернилами. Руки отходят от корпуса Геноса медленно, по проводку, и он отключает сенсорику в сочленениях, чтобы не чувствовать боли. Боль не пугает. Пугает другое. Сайтама скребет пальцами по его лбу, мажет кровью из-под ногтя по гладкой искусственной коже. Все целятся в грудину, пах, обезвредить стараются. Сайтаме обезвреживать не нужно, не это есть его конечная цель — Сайтаме нужно другое. Сайтаме нужно живое. А все, что есть в Геносе живого, это. — Мне действительно тяжело сдерживаться, — безо всяких эмоций произносит Сайтама и прикладывается к его виску ртом, сдирая мелкими острыми зубами податливый силикон. Генос гнет поясницу, старается отвернуться, включает репульсоры на ногах на полную мощность. Дождь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Вода вокруг груди и ступней Геноса бурлит, кипятится. Он надеется обжечь Сайтаму, но тот на убийственную температуру никак не реагирует, не замечает ее совершенно, увлеченный обгладыванием. — Нет, — Сайтама пробует несъедобное в последний раз, неожиданно отстраняется и отпускает Геноса. На истощенном лице проскальзывает тусклая эмоция: сомнение. — Пацан, убирайся отсюда. Генос не ждет повторных слов и, с трудом удерживая баланс, поднимается на ноги. Сайтама перед ним — темный силуэт. Геноса жестоко коротит. — Если еще заглянешь, принеси мне еды. Я сделаю все. Генос разворачивается и, спотыкаясь, полуслепо бежит к берегу. В толще воды звенит голос, совершенно безвкусный и громкий, и просит: — Принеси мне грешника. -- Эти эмоции действительно странные. Генос испытал страх, кой ему не доводилось ощущать годы, за свою жизнь. И к этому страху, вибрирующему и волнительному, примешиваются восхищение силой Левиафана и безграничное уважение, благодарность: Левиафан оставил его в живых, выпустил из своих челюстей, переборол голод. Это необычный монстр. Генос взвешивает все несколько дней, хотя обычно принятие важных решений занимает у него меньше минуты. (Благодаря умениям Кусено у него есть возможность нырнуть в облако динамичной актуальной информации и на время сепарировать эмоции от рассудка, но с этим стоит быть осторожным: зарядка съедается за раз.) Воспользоваться положением Левиафана и предложить ему сделку — обучение в обмен на пищу — нелогично: получая калории, тот сможет восстановиться и, быть может, даже напасть на город Y. Отказаться от выпавшего шанса обучаться бою у сильнейшего из всех нелогично: поставленная Геносом цель обучения настойчиво требует. Его гормональное состояние сейчас слегка сбоит; поверх логики накладываются отпечатки испытанного ужаса; в памяти — чуть размытые кадры с лицом Левиафана; он просматривает их и с почти-жадностью сравнивает свои эмоции с тем, что прошибло его, когда он глядел в эти жуткие глаза воочию; видеозапись ничего в себе не несет, не пахнет ничем. Эмоции — жадность — эмоции. Возможно, ему стоит заглянуть к Кусено. -- Генос подходит к самому краю пристани и опускается на колени, сгибает дугой спину, чтоб дотянуться до воды внизу. Слышно урчание воздухофильтра, расположенного на задней поверхности его шеи, и это редкое явление; обычно он абсолютно бесшумен. Генос хочет-хочет взглянуть на Левиафана вновь. Ампутировать эмоции он сейчас не решается: необходим максимальный запас энергии на тот случай, если придется обороняться. (Что за глупые оправдания! Генос супротив Левиафана — что спичка супротив кита.) Приятный плюс: риск и сокрушительное восхищение — эмоции, отличные от предвкушения свершенной мести — щекотно шевелятся в миндалевидном теле, мелком и прежде дремавшем. Едва его пальцы касаются воды, неподалеку всплывает Левиафан — голова. Его лысина блестит каплями; лицо кажется бледнее прежнего, когда он оказывается над водой, под небом, клочковатым и серым; полупрозрачные акульи веки несколько раз скользят по спокойным глазам. Генос придавлен разочарованием: Левиафан не пугает. — Ну че? — Я принес вам еды, — Генос снимает со спины рюкзак. — Но у меня есть свои условия. Вы сказали, ч- — Ничего ты не принес, — потянув воздух носом, сообщает Сайтама и ныряет обратно. Из-под воды выскальзывает самый кончик темного хвоста. Генос делает вывод, что Сайтама за еду считает только мясо, — верный вывод — и остается на пристани, чтоб обдумать ситуацию вдалеке от отвлекающих факторов и повторно пересечься с Сайтамой, если тот поднимется из пучины. Надолго остается: проходят часы, темнеет, светлеет и темнеет вновь. Датчики улавливают движение крупного объекта под водой. Слышится плеск. — Че сидишь? — Я вам мешаю? — Типа того. В животе урчит от твоих мозгов. Ну, хотя бы откровенно. — Так поешьте. — Нечего. — У меня целый рюкзак- — Не годится. Дело в физическом отторжении или. Генос осознает, насколько остро желание изучить это существо. Генос шевелится впервые за сутки: поднимает подбородок. — Докажите. — Что? — Докажите, что его, — Генос кладет ладонь на рюкзак, — содержимое «не годится», и это повлияет на мои последующие действия. Сайтама медлит немного, кладет перепончатую ладонь себе на лоб. — Ох. Ладно. Генос расстегивает и переворачивает рюкзак, из которого на испещренную расколами плитку пристани вываливаются упаковки мясозаменителей всех сортов. — Ты идиот? — Глаза у подплывшего к самому пирсу Сайтамы блестят, как слизни, когда он перемещает взгляд с одной упаковки на другую. — Ты вот этим пришел кормить людоеда? Генос не отвечает — раскладывает десяток пакетиков в ровный ряд. — Угхм, — мученически выстанывает Сайтама и, взяв один из них, почесывает затылок. — Вот это что такое? Он выражает эмоции неумело: то тускло, вовсе не проявляя, то чересчур ярко. Сейчас его рот слишком сильно кривится, слишком пластично собираются морщины между бровей. Генос не знает, созерцание чего ему ближе: видные эмоции упрощают контакт, но их отсутствие напоминает о том, что это уже не человек, увлекая и будоража. — Это соевый аналог мяса без вкусовых и витаминных добавок. Классический. — Когда-то я его ел, — Сайтама надрывает упаковку и морщит нос от бобового запаха. — Самый дешевый. — Вы можете взять вот этот, он вп- — Не имеет значения. Сайтама целиком выдавливает упругую влажную массу себе на ладонь, сжимает ее пальцами, продаливая пять глубоких отпечатков, и широко раскрывает рот — глубокую глотку, чужой ужас, зубчатую пасть. Оранжевая радужка Геноса сужается и чуть слышно щелкает — фотографирует. Левиафан сою себе на язык не кладет; он неаккуратен: пихает ее внутрь, торопливо и брезгливо, пачкая пахучей влагой щеки и жмурясь, старась справиться поскорее. И не жует почти — проглатывает с лицом совершенно страдальческим. Его ноздри раздуваются; жабры вздрагивают; болезненно-массивный кадык несколько раз скользит вверх и вниз; на скулах проступают желваки. Наконец он открывает глаза и уставляется на Геноса. — Вы в порядке? — уточняет тот после долгого и многозначительного — но неясного — молчания. — Демонстрирую наглядно, — Сайтама хмурится, поджимает бледные губы и поднимает вверх палец с уродливым, текстурным темно-болотным — не черным — ногтем. Он сжимается в судороге, когда по глотке прокатывается первый рвотный позыв, и стискивает жилистый кулак. Позывы повторяются трижды, прежде чем его начинает остро рвать. Он на миг откидывает голову, закатывая слизьи глаза и скалясь. На щетине зубов — крохотные кусочки дешевого и безвкусного. Его даже выталкивает чуть из-под воды; Генос видит его ключицы, двумя рыбьими костьими тянущие кожу, и щелкает-щелкает склерой, фотографируя его, как какую диковинную зверушку. Стыдно не становится. Сайтама затыкает рот ладонью за миг до того, как из него и носа начинает не обильно, но тягуче извергаться рвота. Она набегает волнами и раздувает пластичные перепонки, как пузыри, пока не начинает струиться между пальцев, их раздвигая крупными белыми комками. Подождав немного, Сайтама убирает руку от лица и приоткрывает колючую пасть, непроизвольно, рефлекторно кривящуюся, чтобы Генос видел — и сам глядит на него. Может, чуть вопросительно, может, с презрением, а может и вовсе безвкусно; в пасмурной поверхности сомьих глаз эмоции разглядеть нелегко; Генос и не пытается. Комкастое, непереваренное ползет по подбородку, с него соскальзывая в воду, и шее; затекает в ямки у ключиц. Пахнет кислым желудочным соком; его льется много; он желчный; он обволакивает проглоченное. Сайтама сплевывает последние комочки, медленно, почти задумчиво моргает акульими веками, а после плещет водой себе в лицо и бесцветно говорит: — Вот видишь. Генос глядит, как белые куски, вымоченые в желудочной желчи, уходят под воду. — Это нормальная реакция вашего организма? — Думаю, это случается с каждым, кто пробует мясо. Говорю же: мне нужно живое. — Это противозаконно. Сайтама смотрит ему в глаза своими, темными и неподвижными, и молчит. -- За столько, сколько стоит эта куриная грудка, Генос вполне мог бы купить себе новую ступню, не подержанную и с рабочим репульсором. Он стоит на дне (некогда — гладкий асфальт, сейчас же — зернистая крошка) так недалеко от пирса, что его полиамидовые волосы, короткими светлыми водорослями вьющиеся в воде, почти касаются поверхности, и наблюдает за тем, как ест Сайтама, его с жадностью рассматривая и фотографируя с такой частотой, что склеры не щелкают уже — вибрируют. Истощение Сайтамы настолько сильно, что Генос озадачивается вопросом: как у него остаются силы не то что двигаться — а отрывать его, киборга последнего поколения, конечности? На его грудине полосами-буграми выступают кости; сразу под ребрами — впадина столь глубокая и близкая к позвоночнику, что кажется — внутренних органов у него нет; тазовые косточки — непомерно видные, выпуклые, округлые. Когда он вдыхает, щели его жабр раскрываются красным, грудная клетка же расширяется так, будто он вкачивает в свои дыхательные мешки, не фильтруя, центнер воды. Руки тонкие и шевелятся ломанно, дерганно, как у членистоногого или насекомого, но не у рыбы; локтевые чашечки с пол-яблока размером слишком для них велики и воспринимаются неверно подобранными шарнирными деталями. А может, это исключительно Генос их так воспринимает. Но это жутко и с жизнью не вяжется. Филе крупное, сочное, сырое, насквозь пропитанное гормонами роста — разбодяженное. Сайтама держит его обеими руками, пальцы-ржавые-гвозди загоняя глубоко в плоть, и вгрызается в нее мелкими судорожными движениями. Он старается контролировать себя, чтобы растянуть процесс, чтобы насыщение — хоть какое-то — наступило быстрее, но дается это ему с большим трудом. Он не моргает. Глядит на мясо в своих руках, как на икону. Генос изучил вопрос досконально. Живая плоть для хищников — что наркотик, хуже даже. Этим активно пользуются и выращивают скот на черных фермах, а иногда и отлавливают животных в дикой природе, если клиент желает чего-то поинтереснее овец и коров. Рано или поздно зависимые совершают попытки поймать добычу самостоятельно, когда деньги заканчиваются, а то и вовсе начинают бросаться на окружающих; тогда-то их и направляют в особые государственные клиники — считай тюрьмы. Форумов, посвященным этому, оказалось чрезвычайно мало; кто-то сверху тщательно их блокирует, стирает, удаляет. Отношение к этому куда более серьезное, чем к распространению информации о наркотиках. Хвост у Сайтамы темно-болотный, большой (Генос точно отмеряет сантиментры взглядом), с плавником — почти три метра, не узкий, но костлявый, вертлявый, юрко и нервно снует в воде. Хвостовой плавник широкий и чуть ассиметричный, с плотной кожистой пленкой и двумя длинными усиками на концах, похожими на те, что торчат около его ноздрей, когда он принимает форму джанваара; два грудных плавника, сейчас расположенные на плечах, вытянутые и тонкие. Чешуя треугольником доходит почти до солнечного сплетения, постепенно переходя в кожу. Она столь мелкая, что ее почти не различить, и похожа на сырой ангоб. Геносу нужно больше информации, больше. Уже доедая, Сайтама сильно сгибается, от удовольствия, возможно, и тогда Генос видит меж торчащих лопаток длинный, но небольшой, будто недоразвитый спинной плавник. Сайтама говорит: — Спасибо, чувак. У него в зубах — волокнистые кусочки бледного и сочного. Сайтама говорит: — Что я должен сделать? -- Сайтама обучает его искусству боя на дне. Учитель из него ленивый и несосредоточенный, однако Генос находит прекрасной выдавшуюся возможность готовиться к встрече и относится к каждому его слову или действию уважительно, все подмечает, благодарит всячески. Генос не позиционирует себя ни героем, ни злодеем, и его совесть, поначалу напоминавшая о том, что это существо — кровожадный монстр-людоед, вскоре замолкает. Впрочем, не просто «существо» и, пожалуй, не «монстр» — это Генос понимает достаточно быстро. Если и монстр, то отнюдь не злой, а порой даже застенчивый. Сайтама мягко толкает его в плечо, чтобы он не наступил на один из этих чудны́х подводных цветков, и Генос осознает, что этот монстр не то что на Сатану — на Посейдона не тянет. Впрочем, кто их знает. Нужно бы уточнить. Это не имеет никакого значения, но Геносу становится интересно. -- Того, что приносит ему Генос, так чертовски мало, но ситуацию, кажется, спасает: околосмертное истощение переходит в стадию дистрофии, после — во что-то, отдаленно напоминающее атлетическое телосложение. -- Генос протягивает облезлому еноту пять пачек купюр и, пряча под толстовку плотный мешок индюшачьих ног, кривит рот от отвращения к самому себе. В пакете тихо и жутко всхлюпывает кровь. -- Сайтама просит совсем живого, чтобы с теплой кровью и шевелилось. -- Генос протягивает высоченному доберману с купированными ушами две пачки купюр и, убирая под толстовку плотный мешок с куском говядины, коротко кивает. Кровь хлюпает привычно, обыденно. -- Генос пережимает овечью глотку пальцами, чтобы утихомирить, но она продолжает истерично блеять и дергать ногами даже тогда, когда должна бы уже потерять сознание — но не погибнуть — от удушья. Он выждал, пока овчарка-пастух, один из многих охранников животных, отлучится на несколько минут в свой татэ за холмом, схватил первую подвернувшуюся овцу — и всю мощь в ножные репульсоры. Живую тварь никакой диллер не даст. С высоты видно, что озеро Z принимает форму необъятной буквы Z. Генос видел это на картах и снимках со спутников, но вживую это выглядит еще прозаичнее. Когда Генос только-только начинает снижаться, на правой склере возникает оповещение о приближении Сайтамы. Генос, фокусируясь, приближает кадр. Действительно: поодаль пирса из-под воды выглядывает лысая голова. После все случается столь стремительно, что Генос не успевает отреагировать, и это напоминает их первую встречу и то, как Генос слаб по сравнению с Ле- Сайтамой несмотря на месяцы совместных тренировок. Сайтама выскальзывает из воды вверх, стремительно, как пушечное ядро, уже в воздухе выхватывает перепуганную овцу из рук Геноса и, на лету трансформируясь из михрита в лога, падает на пирс; с грохотом образуется круглая вмятина с автобус в диаметре, в которую начинает затекать по трещинам озерная вода. Генос перебрал многих мифических существ, от богов до чертей, и до этого момента сравнивал своего сенсея с иносадэ, чудищем-рыбиной из традиционных японских мифов, что пожирало рыбаков, но никогда не выныривало из-под воды целиком. Не иносадэ, выходит. Генос приземляется у самого края рытвины и молча, с лицом спокойным, твердым глядит на Сайтаму. Тот уже перегрыз скотине глотку и теперь руками отрывает шкуру от плоти, чтобы после засунуть под нее голову, как под ткань, и въесться в сочащееся. Он действует спешно, почти не жует, от удовольствия сминает пальцами левой руки мягкую, клочковатую овечью шерсть, выпачканную в крови. Овечий труп дергает задней ногой, когда Сайтама задевает нерв. Генос не фотографирует — смотрит. А может, все-таки Левиафан. А может, все-таки. Сайтама нетерпеливо выдергивает руками несколько полос мяса у ребер и поочередно пихает их себе в рот; выедает, чавкая, все вдоль хребта и жир со внутренней стороны шкуры; с треском раздвигает ребра и, порывшись во хлюпающем нутре, берет скользкую печень в руки, теперь — жрет ее. Сайтама стоит на коленях, сжирая тварь, принесенную ему в жертву, и глядит на Геноса снизу вверх. У Сайтамы карие глаза и людские зубы; он совершенно обыкновенный. Кровь на его руках — красные перчатки. Геноса слегка коротит. Генос не то чтобы любит поесть — энергию ядра использовать предпочитает. Сейчас — хочется. -- Генос — дракон, Генос — экзотичная зверушка; с ним фотографируются; его узнают даже тогда, когда он в теле лога. Это забавит, но успехам в качестве безнаказанного охотника не способствует. Генос выпрашивает у Кусено новое тело, безликое и полностью гладкое, такое, чтобы было не отличить от сотен солдат Стального Рыцаря. Кусено пытается выведать, на кой оно ему сдалось — Генос не отвечает. -- Это, кажется, жертвоприношение, думает Генос, глядя на тонкие ножки ягненка, нюхающего водоросль, и заглядывает в виртуальную папку, в которой хранит найденные в Сети кусочки, которые соотносит и сравнивает со своим взглядом на Сайтаму, стараясь отыскать что-то подходящее. Молох шел первым — страшный, весь в крови Невинных жертв. Родители напрасно Рыдали; гулом бубнов, ревом труб Был заглушён предсмертный вопль детей, Влекомых на его алтарь, в огонь. Главнейшими божками были те, Кто, ускользнув из Ада, в оны дни Искал себе добычи на Земле. Ягненок топчется на пирсе, округлыми копытцами цепляясь за крупную крошку и спотыкаясь. Сайтама не спешит его есть; подзывает к себе, кладет мокрую ладонь на твердую вытянутую голову, по холке гладит, лаская, кажется, даже. И вдруг изрыгает лаконичную, короткую — вполне в своем репертуаре — речь о том, что это, может, неправильно — есть животных. Что есть нужно тех, кто этого заслужил, и совершенно плевать, кто он — этот кто-то. Главное, чтоб грешный был. — Ты вообще меня слушаешь? — Сайтама переводит взгляд с черных глаз ягненка на лицо Геноса. И все понимает. Он не пытается остановить Геноса, когда тот вдавливает брыкнувшегося и тонко взвизгнувшего детеныша в плитку и одним движением отрывает его голову, чтобы обхватить ртом свисающие трахею, пищевод и артерию, посасывая и кусая. Отрывать сырое мясо тупыми логовскими зубами оказывается непросто даже несмотря на то, что челюстями Генос сминает двери автомобилей и ломает лезвия. Здесь не сила нужна — острота. Генос глотает кровь, на максимум включает чувствительность вкусовых рецепторов, железными пальцами сминает череп, как комок бумаги; ощущение безнаказанности и подчинения одному из базовых своих инстинктов накрывает его с головой. Геносу так ужасающе хорошо, что метаботропы, не справляясь с оглушительным наплывом гормонов, часть энергии пускают в нагрев ядра, и из вентиляционных дюз валит горячий пар. Он выпускает изуродованную голову из своих рук и, опустившись на колени, торопливо сдергивает шкуру с шеи, но вырвать хоть кусочек плоти у него не выходит — силиконовые подушечки пальцев соскальзывают из-за осклизлых крови и жира. Сайтама перехватывает оба его запястья правой рукой, проминая щитки (Генос дрожит, порываясь высвободиться или наклониться, вцепиться в мясо ртом, без рук), а левой выдергивает из шеи ягненка небольшой шматок мяса и кладет его Геносу в рот. Генос закрывает глаза и прожевывает, отчетливо ощущая, как в мозгу прокатывается что-то забытое много поколений назад, донельзя приятное, удовлетворенное. Сайтама глядит на него с сожалением. — Сенсей, — Генос фокусируется на большом пальце Сайтамы, который тот облизывает. — Спасибо. -- — Сенсоры не сбоили? — отсоединяя покореженное левое запястье от руки Геноса, спрашивает Кусено. Новостной репортер с одного из множества экранов тихо вещает об очередной пропаже животных из заповедника (на этот раз — быка и нескольких змей) и о том, что был заснят робот. Кусено обо всем догадывается; Генос догадывается, что Кусено догадывается. Оба молчат. — Нет. -- Генос начинает замечать за собой, что все чаще находит прохожих привлекательными в весьма… специфическом плане. -- Генос тащит его по земле небрежно, как плотный мешок с мусором, держа за вывихнутую руку, и перекидывает его через плечо, прежде чем подать энергию в репульсоры на ногах и взлететь, оставив недоуменных джанвааров в бронежилетах щуриться в пыли. Он без сознания, кажется; только бормочет-шипит редко-редко что-то о дерьме и том, что больше не сядет, ни за что не сядет. Он — вор, громивший город Y добрые два года, а прежде — города H и D. Генос застал его во время нападения на один из крупнейших банков Y, только-только восстановившийся после предыдущего его нападения и установившего кучу дополнительных охранных систем, что, впрочем, никак не помогло: в форме джанваара он, гигантская сколопендра, одним движением задних сегментов сносит стены, челюстями прогрызает себе проход в любое хранилище, ядом растворяет головы охранников, а пули рикошетят от его щитков. Генос испепелять его не стал — особые цели имелись. Пробил один из средних сегментов, и тот раскололся надвое (пошла крупная трещина), а когда вор, скрючившись, скукожился до лога, в низу его живота обнаружилась глубокая рана. Запах крови вызывает желание утаить добычу от Сенсея и сожрать ее самостоятельно, ни с кем не делясь, так что Генос выключает обонятельные рецепторы уже в первую минуту после того, как взмывает в воздух. Генос, снижаясь, зовет Сайтаму громко и с уважением, как строгого отца: — Сенсей! Сайтама взбирается на пирс и задирает голову, наблюдая, как приземляется Генос. Только коснувшись земли ступнями, тот включает рецепторы (его зрачки резко сужаются, и Сайтама это замечает), скидывает тело вяло застонавшего вора Сайтаме под ноги и почти незаметно, но все же беснуется оттого, что сдерживать себя, предоставляя право первого укуса кому-то другому, оказывается настолько сложно. — Он… — Он грабитель, Сенсей. За последние восемь лет разгромил семнадцать банков в трех городах. Убил немало охранников и- — Потрясающе, — говорит Сайтама и слабо пинает вора в бок. — Сенсей, — со скрежетом выскрипывает Генос. — Могу я?.. — Нет. Подожди. — Конечно, Сенсей. Генос отключает рецепторы вновь и, стараясь отвлечься, разглядывает Сайтаму, его пресное лицо и крепкое тело. Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Сайтама отъелся, откормился, восстановился с первой их с Геносом встречи: торчащие кости сменились мускулатурой до того развитой, что почти карикатурной; в нем, кажется, нет ни капли подкожного жира, если не брать в учет эти толстые складки кожи на задней стороне шеи. Генос видит, как он сглатывает, как натягивается жила у его кадыка; Генос видит, что ему тоже хочется вцепиться этому логу в глотку, и видит, как ему хочется — чертовски хочется. Геносу же хочется не только убить и сьесть добычу, но с максимальной точностью изучить физические данные сенсея: проверить пластичность и твердость мышц, взять кровь на анализ, соскрести пару чешуек, измерить сопротивляемость его кожи температуре и прочим раздражителям и температуру самого тела — тоже измерить… Последнее более чем доступно. Он же тут; между ними меньше шага; руку протяни, груди коснись — узнаешь. И пару волос с луковицами добыть, добавляет про себя Генос, задев внимательным взглядом кучерявый и темный лобок с небольшим кожистым членом. Нужно спросить Сенсея, не против ли он обследования, в очередной раз напоминает себе Генос и понимает, что это действительно помогает. Отвлекает. — Ну? — Сайтама скребет щеку коротким ногтем и, чуть приподняв бровь, пинает вора вновь. На этот раз — немного сильнее. Тот реагирует неожиданно резво: вскакивает на ноги, прикладывая ладонь к сеченой ране на животе. От нажима между его пальцев вяло сочится кровь. Сайтама глядит на нее спокойно, только брови высоко поднимает и слегка раздувает ноздри, и до воришки стремительно доходит, кто перед ним. Он ступает назад, хмуро глядя на Левиафана сверху вниз, и упирается широкой спиной Геносу в грудь. — О… — он коротко оборачивается, но быстро возвращает взгляд на Сайтаму. — Вы эти, что ли! — Ага, — многозначительно подтверждает Сайтама и наконец убирает палец от щеки. Генос, несильно сжимая, кладет прохладную ладонь вору на плечо. — Ха, ну уж нет! — вор закидывает голову, стряхивает руку со своего плеча и недобро ухмыляется, оторвав перепачканную ладонь от живота и сжав кулаки. — Бля, не на того напали, пацаны! Его кожа темнеет и твердеет; ноги срастаются и удлиняются; тело вытягивается, топорщась множеством острых угловатых ног и отодвигая назад, как тяжелый неживой памятник, Геноса, под чьими ступнями остаются полосы-рытвины. Он трансформируется, пока не становится сколопендрой, многометровым демоном возвышающимся над Сайтамой. — Сенсей, я!.. — Нет. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости. Сколопендра раздвигает массивные челюсти, с которых Сайтаме на лицо и ключицы капает густой едкий яд, и, зло шипя: — Идиоты! — взмахивает последними сегментами, как хвостом с двумя длинными шипами на конце. Пафос, впрочем, быстро обрывается. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сайтама делает одно движение — удар. Кулак проходит насквозь; вокруг него разрывается широкая дыра; вязкие ошметки внутренностей впечатываются в обшивку Геноса, ее слегка продавливая; громадное тело сколопендры, помедлив, накреняется и, чуть дымясь, падает головой к ногам Геноса. Генос нетерпеливо снимает со своей руки кусок слизнеобразной плоти и кладет себе в рот; она оказывается кисловатой и расплывается во рту, как несвежее, расслоившееся желе. Сайтама опускается на колени, без труда вырывает один из шипов вместе с мясом и сует его конец себе в рот. Подождав немного и скосив глаза на кончик своего носа, вынимает и морщится: — Экзотика… Аппетит не пропадает, но перестает глушить собой все остальные ощущения. Генос аккуратно поджаривает мясо для Сайтамы пламенем из ладони, для себя — шариком, похожим на серьгу пирсинга, около кончика языка. После термической обработки мясо перестает расплываться; приятная тонкая корочка скрывает полупрозрачное и чуть зеленоватое. — Очень круто, — с набитым ртом одобряет Сайтама. -- Михрит Генос возвышается над сенсеем почти на четыре головы и, строго, по-воински вытянув лапы вдоль тела, с закрытыми глазами склоняет морду, с налетом стыда стараясь минимизировать разницу в росте. Сайтама молча разглядывает его подвижный корпус, длинный сегментировпнный хвост, когти, длинную черную шею с белыми жилами и увесистую клыкастую морду, покрытую реалистичной силиконовой имитацией чешуи светло-оранжевого цвета. Когда Генос уже поднимает веки и принимается бездумно пялиться себе под ноги, Сайтама выдает: — Ты че, мультиков пересмотрел? Генос не знает, что на это ответить. Он уже сталкивался с критикой в адрес выбранного тела, но оная критика, озвученная Сенсеем, действительно задевает. — Шучу, шучу, — оправдывается Сайтама, когда молчание затягивается до стадии неловкого, и задумчиво чешет подбородок. — А если ты типа дракон… То где крылья? Генос поднимает морду, моргает несколько раз и пожимает мощными плечами. — Без надобности. -- Тренировка на суше в очередной раз обрывается. Сайтама терпит до последнего, но в конце концов, раздув щеки и покраснев, накрывает пересохшие жабры ладонями и несется к озеру, чтобы вдохнуть. В воду с пристани он прыгает бомбочкой, и в этом скользит что-то такое счастливое, детское, совершенно ребяческое. Генос улыбается. — А с эирлангом было б проще, ваще-т! — вынырнув спустя полминуты, кричит ему Сайтама. Генос мрачнеет. Сайтама просит его приобрести эирланг уже долгие месяцы, перебарывая собственную скромность тем аргументом, что по цене ланг в сравнении с одним только логовским телом Геноса — что банка консервов рядом со свадебным тортом, и тем, что теперь прекрасно себя контролирует и невинных пожирать не станет, но Генос не может ему этого позволить, ведь осознает, что Сайтама в одиночку способен подчистую проглотить все человечество (а это уже игры не со спичками — с пламенем из пасти Сатаны), и всегда отвечает одно и то же: — Нет. Извините. -- Генос, едва различив то, что происходит на пирсе, развивает максимальное ускорение; его ступни краснеют от перегрева. — Я тебя заждался, — со скучающим лицом говорит Сайтама, когда он приземляется в двух шагах, и опускает глаза на его дымящиеся ноги. — Тут такое вообще, а ты… Левой рукой он держит толстую и длинную шею джанваара-лебедя, уже не пытающегося вырваться, но при появлении Геноса захрипевшего что-то нечленораздельное и отчаянное. Если отталкиваться от статистики, то этот джанваар довольно крупный — с Сайтаму-лога ростом, если считать шею и голову. Он, этот лебедь, красивый, должно быть, и изящный, но сейчас — совершенно вымученный, дерганый и с грязными, торчащими неаккуратно перьями. Генос смотрит на белого лебедя, не шевелясь; тот тоже замирает, устало приоткрыв клюв. — Если тебя смущает, что она вся из себя такая невинная, то… — лениво тянет Сайтама. — Я уже отсканировал ее и нашел ее дело, Сенсей. Убийца восьми детей-рыб. Расистка, смею предположить. Лебедь расправляет широкие крылья и порывается взлететь, но Сайтама чуть сильнее сжимает пальцы на ее шее и несильно, оглушая только, ударяяет ее головой об плитку. — Угу. В его взгляде нет ни презрения к ней, ни злости, ни чего-то подобного. Он вдавливает ее шею в пирс и указывает на ее голову ладонью, приглашая: — Приятного. Когда Генос опускается на колени рядом с ней, она трансформируется в аангана; ее жилистое, но сильное тело остается покрытым перьями до солнечного сплетения, а крылья превращаются в руки, которыми она цепляется за предплечье Сайтамы и запястье Геноса, безуспешно стараясь их остановить. Измученная, задыхающаяся, она не произносит ни слова, только глядит Геносу в глаза своими, светлыми и влажными. Генос кладет ладонь поверх пальцев Сайтамы, жестом прося пережать пульсирующую шею сильнее, и лебедь, закатывая глаза и хрипя, дергает пернатыми ногами с тонкими красными голенями. Она не кричит и ничего не говорит, хрипит только, когда Генос вгрызается в ее руку, челюстями разламывая кости и кроша суставы. Проапгрейденные зубы — с первого взгляда обычной логовской формы, а на деле заточенные, как лезвия — кромсают хорошо, лоскутами отрезая мясо. Прожевывая, проглатывая, языком раздвигая сухожилия, Генос глядит на Сайтаму, выкорчевавшего несколько птичьих ребер и теперь увлеченно роющегося во внутренностях, а когда тот протягивает ему свое любимое, печень, он даже и не знает, что сказать, как целиком выразить свою благодарность. Надкусывая мягкое, Генос задумывается: кто кому приносит жертвы? -- — Отводишь локоть назад, чтобы кулак на уровне груди был. Вот так, — Сайтама, держащийся по пояс в воде, подплывает к нему вплотную и немного меняет положение его руки, взявшись за локоть. — Ну чувак. Кулак-то сожми. Генос слушается. — Ну и чего застыл? Бей. — По во… — Генос запинается на мгновение; удерживать баланс в воде одними только нижними репульсорами нелегко. — По воздуху? — По воде. Я так эффективность тренировок проверял в свое время. Чем больше будет волна, тем… — Сайтама карикатурно поднимает брови (его мимика стала куда более живой и человечной), разглядывая его грудь; через дюзы видно, как разгорается что-то внутри корпуса. — Ты че удумал? — Я понял, Сенсей! — строго откликается Генос. — Разогреваю генератор! — Ну за- Генос, почти всю свою энергию направив в рычаг правого плеча, ударяет по поверхности и от отдачи невольно совершает кувырок, ибо в воде ему куда труднее удерживать равновесие, чем в воздухе, но итог своих стараний увидеть успевает: волна не просто накрывает берег, до которого около двухсот пятидесяти шагов, но мочит верхние ветви высоких деревьев на нем. — Неплохо, — хвалит Сайтама, отплыв подальше, пока Генос не остынет и пока не перестанет валить неприятный густой пар от выкипающей вокруг него воды. — А могу я увидеть ваш удар? — подождав, пока белесая пелена рассеется, Генос подплывает чуть ближе к Сайтаме. — Можно бы, — тянет тот, складывает правый кулак и смотрит на него задумчиво. — Давно не пробовал. Но ты же понимаешь, в полную силу нельзя. Воды в Z не останется, и я буду дрыгаться, как селедка. — Понимаю, Сенсей. Я буду счастлив увидеть даже одну тысячную максимума в вашем исполнении, — Генос включает все датчики, какие только есть: хочет в подробностях отметить каждую деталь. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Но единственное, что он успевает увидеть, это то, как крепкий костистый кулак плющит воду, продавливая в ней вытянутый овал, а потом его сносит в сторону ударной волной; на левой склере всплывает оповещение о землетрясении; сканер показывает высокий горб на поверхности Z; Геноса вертит в воде, как тряпичную куклу, пока не швыряет на пирс, об который он царапает и мнет новую обшивку и в котором продавливает своим телом глубокий след. Генос вскакивает на ноги и первым делом фокусируется, увеличивая зум, на береге. Деревья выкорчеваны; по земляным бороздам от их стволов стекает обратно в озеро мутная вода. — Это потрясающе! — кричит Генос Сайтаме и испытывает такой душевный подъем, такой детский восторг, что хочется смеяться. Сайтама голосит: — …волосы! — Что, Сенсей? — включив динамики на полную, орет Генос в ответ. — У тебя скальп оторвался, говорю! Дай сюда! -- Генос бросает его наземь в полусотне шагов от озера и с нажимом наступает ему на щиколотку, ее расплющивая своей тяжелой ступней, не позволяя ему ползти к воде. Угорь, худощавый юноша-лог, не кричит уже — воет и, изгибая спину, скребет асфальт ногтями, старается ускользнуть от своего демона. Он трансформируется (с большим трудом; раскрошенная щиколотка становится раздробленным позвонком; щепки костей прорывают изменяющиеся ткани) в михрита; он совсем не велик, и это Геноса откровенно огорчает. — Сенсей! Теперь Генос жмет ногой на хвост, дергающийся и со шлепками бьющий коротким плавником по асфальту; треснувший позвонок прорывает кожу; михрит разевает колючую пасть, срываясь на вопль; сил на удары током у него уже не остается. — Ужин готов! Сайтама выбирается на сушу и шлепает ладонью по своему животу: — Откормишь меня. — Какую часть вы предпочтете? — нетерпеливо сжимая кулаки, спрашивает Генос. — Нет! Пожалуйста! Не надо! — угорь поднимает заплаканные глаза на лицо Сайтамы, когда тот трусцой подбегает к ним. — Пожалуйста! — А че он? .. — опустившись на корточки, Сайтама берет его за волосы. — Извращенец? Убийца? — Нет! — угорь жмурится. — Ничего такого, клянусь! — М? — Сайтама переводит спокойный взгляд на Геноса. — Пожалуйта! Выслушайте меня! — взвизгивает угорь. — Я ни- Из дюз на спине Геноса коротко и с громким шипением выстреливают четыре струи пара; он поднимает правую ногу и резким движением опускает на поясницу угря, проламывая, ударом разрывая его тело на две части. Угорь воет, пока не трансформируется в метровую рыбину болотного цвета с оранжевыми жилами на плавниках и теле и не затихает, раскрыв несколько раз сухие жабры, навечно. Генос опускается на корточки и берет мелкого джанваара; от всплеска гормонов у Геноса сбоит динамик, и он, вытягивая руки с хвостом и головой, рычит-коротит: — Сенс-сеей? Тот берет хвост и молча прикладывается к нему ртом. Генос ест с остервенением, с жадностью, и Сайтама отдает ему свою половину, посчитав, что ему, видимо, нужнее. А когда он заканчивает и застывает, слушая гудение взбесившегося core в своей груди, переспрашивает: — Так что он натворил? — Ничего, — честно отвечает Генос и утирает рот ладонью. Сайтама хмыкает и поводит правым плечом. — С другой стороны, каждый грешен по-своему. Сайтама не отвечает; чешет задумчиво жабры и поднимает взгляд со своего паха на горизонт, где скачут по воде блики. Генос, подождав, озвучивает свой последний аргумент: — Электрическим угрям очень нелегко живется, Сенсей. Чаще всего они эмоциональны и с трудом контролируют подачу тока. Их считают опасными и иногда даже сажают в резервации. Сайтама долго молчит, а потом, не оборачиваясь, спрашивает одно. — Генос, кем ты был в прошлой жизни? Без железок. Геносу очень хочется соврать, но он отчего-то не может. — Скажем так, — он тихо садится рядом с Сайтамой и фокусируется на кривом ростке, пробившемся из трещины в плитке. — Обеды я поджаривал разрядами тока. Сайтама поворачивает голову и кисловато смотрит ему в глаза, а потом поднимается на ноги и идет к воде. Генос отодвигает от ростка осколок плитки и глядит Сайтаме вслед. Генос предпочитает думать, что стал жертвой дурного влияния Левиафана, но теперь становится совсем непонятно, кто кого совратил. До встречи с Сайтамой Генос не ел мясо. До встречи с Геносом Сайтама не ел невинных. -- Сайтама лежит необъятным гладким брюхом на дне, и когда он выдыхает, медленно и степенно, мощные потоки воды из его жабр вздымают вверх кудри ила и песка. Он закрывает мутные глаза, когда Генос кладет крохотную, почти неощутимую ладонь на его морду промеж далеких ноздрей. Генос гладит темную чешую, запрокидывает голову и глядит на Сайтаму, в который раз понимая, до чего незначителен. -- Генос пролистывает папку с собранными материалами о божествах и демонах, которых сопоставлял поочередно с Сайтамой. Кто он — Настоящий Бог? Тот, кто создал мир? Тот, кто карает? Тот, кто способен отдавать? Жертвовать собой во благо чего-то великого? Каждый из нас? Кто умеет любить? Кого любят? Кто-то жуткий?.. Как бы то ни было, делает вывод Генос, Бог — один только мозг, скользкий и уязвимый. — Ты только глянь! — зовет Сайтама. Генос удаляет папку и поднимается на ноги. -- Генос, наверное, хочет доказать себе, что не пал ниже Сатаны. Или, по крайней мере, остался на том же уровне. Не ниже. Семилетний ребенок-сом начинает извиваться в его руках с троекратным усердием, когда видит воду; его жабры раздуваются судорожно и жадно, пересыхая пуще прежнего, и он прижимает к ним ладони, вздрагивая и дергаясь в металлической хватке. Когда Сайтама выныривает и видит того, кого избрал жертвой Генос, хочет затащить ребенка в воду, спасти, но не успевает: трансформация из михрита в лога занимает несколько секунд, за которые Генос вспарывает тяжелыми пальцами ребячий живот. Сайтама долго глядит на булькающего кровью сомика-михрита, которого Генос кладет ему в руки и который так похож на него, и наконец комментирует: — Генос, ты… Ты жуткий. Приходится съесть. Не пропадать же. Когда они располагаются на пирсе, садясь с двух ребристых боков сомика, тот еще жив, ворочается и скулит. Генос берет его печень и протягивает ее Сайтаме, предлагая, но тот медлит, глядя в искривленное гримасой детское лицо. — Блин, детеныш, прости. Мне действительно жаль. Он убивает его так быстро, как только может: кулаком ударяет по крепкому черепу, расквашивая мозг. Сайтама ест неспешно, но от удовольствия прикрывает глаза, и Генос решает, что для сенсея собственные грехи, олицетворенные в представителе своего вида, пускай и совершенно невинном, так же вкусны, как для него. Это скорее эстетика, чем удовлетворение голода для них. Генос смотрит, как красное мажет по рукам, губам и щекам сенсея, стекая на ключицы, грудь, живот и пах, как соскальзывают с его подбородка капли, как двигается нижняя челюсть, когда он разжевывает, как ползет вниз и снова вверх кадык, когда он глотает, как его крепкие пальцы роются в раскуроченном животе. Сайтама сосредоточенно снимает с хвоста чешуистую кожу, откусывает кусок нежного белого мяса, выплевывает его себе в ладонь и касается им искусственных губ Геноса, мол, а ты чего не ешь. Генос открывает рот; на язык ложится почти безвкусное, почти мягкое, но волокнистое. Когда Генос, жуя, думает о том, что сенсей, должно быть, примерно такой же на вкус, из дюз коротким залпом выстреливает пар. Скользкий, уязвимый и эмоциональный. Генос, отвечая заботой, угощает Сайтаму куском плоти с сомьей руки, и тот обхватывает его пальцы губами, их посасывая, слизывая медную кровь, глядя в его глаза спокойно, безразлично. Само убийство ради пищи для Геноса интимно (что уж говорить о чужом языке, вымазанном в людской крови, теснящемся между его пальцев и гладящем суставы), и он видит в происходящем эротику, сексуальность, намек. Сайтама же не видит и не подразумевает. Сайтама совершенно фригиден. Эту кровь они не смывают. Она обсыхает на их телах, темнея и покрываясь трещинами. Жабры Сайтамы вздрагивают, после — еще раз. Он ныряет с пирса в воду, чтобы глотнуть свежей воды, и выбирается обратно, в отличие от Геноса, ровно сидящего на коленях и с дланями на бедрах, располагаясь вальяжно, вытягивая ноги вперед, а руками упираясь в раздробленную плитку под собой. Глаза у него как ресницы зари. На горизонте округлой полосой всплывает краюшек утреннего солнца, и добрые глаза Сайтамы сверкают чудесным розовым перламутром, когда он переводит взгляд с Геноса в пробуждающуюся даль. — С эирлангом было бы проще, — как бы вскользь замечает Сайтама. — Да, — Генос тонко улыбается. — Надо бы купить.