Это мой омега, сучки

Страшный сон. Это все похоже на затянувшийся и лишенный всякого смысла, оставшийся в памяти размытыми несвязными картинками страшный сон. Вот Намджун и Сокджин забегают в квартиру, обнаруживая лежащего на полу Юнги в объятиях совершенно потерянного и напуганного Чонгука. Сокджин цепенеет, и лицо его резко становится почти таким же бледным, как у потерявшего сознание омеги, а Намджун бросается к другу и начинает искать у него хоть какие-нибудь признаки жизни, попутно приказным тоном требуя объяснения ситуации. Чонгук что-то сбивчиво говорит, но Джун его прерывает, выдавая здравую мысль: - Скорая будет ехать минут двадцать, а на машине мы довезем его до ближайшей больницы меньше, чем за десять минут. Чонгук, бери его, аккуратно, Джин, ты за рулем. Быстро!!! Сокджин отмирает и кивает, глядя, как младший брат поднимает на руки омегу. На полу остается красное пятно. Джин ничего не понимает, но и ничего не спрашивает. Он давит на педаль газа с такой силой, будто опаздывает на тот свет. Машина с ревом проносится по улицам готовящегося к празднику города и периодически подрезает водителей, здорово портя им рождественское настроение. Только вот всем пассажирам «Мазерати» на это абсолютно наплевать. Чонгук судорожно прижимает к себе бессознательное тело и думает о том, что если Юнги в его руках сейчас перестанет дышать, то и для него самого жизнь закончится в тот же момент. Можно сказать абсолютно точно: настолько страшно ему не было никогда в жизни. Намджун звонит в больницу, с кем-то договаривается о том, чтобы у входа их встречали врачи, вкратце объясняет ситуацию. Чонгук вылавливает из его рассказа «беременный», «киста», «гормональный сдвиг», «кровотечение» и понятия не имеет, откуда Намджун все это берет. Да и особой роли это сейчас не играет. У больницы их ждут несколько людей в халатах, один из них - полноватый мужчина в очках - держит медицинскую каталку. Чонгук выносит Юнги из машины, совершенно не чувствуя холода, и его тут же окружают доктора, помогая разместить омегу на незамысловатом транспортном средстве. Они завозят Мина в здание, и альфе приходится постараться, чтобы не отставать от команды медиков. Он помогает довезти Юнги до операционной, когда его останавливают холодным и коротким: «Дальше нельзя», а после скрываются за матовыми дверями. Чонгук стоит один посреди широкого коридора, невидящим взглядом рассматривая надпись на дверях, на нескольких языках оповещающую о том, что вход строго запрещен. Он даже не замечает, что почти вся его одежда измазана в крови. Закрывший глаза альфа способен думать только об одном: «Пусть он будет жив. Пожалуйста. Пожалуйста… Пусть он только будет жив».

***

Намджун и Сокджин приходят минут через тридцать, может больше – Чонгук теряет ощущение времени, поэтому точно сказать не может. Мимо него за это время пробегает несколько медицинских работников, и это совсем не обнадеживает. Он разглядывает стык плит на полу и на пришедших внимания не обращает, ничего не меняется, даже когда Джин садится рядом. - Я все оплатил. Палату, лечение… сказали, что Юнги приняли хорошие специалисты, и с ним все будет в порядке. Младший кивает, но по его лицу сложно сказать, услышал ли он хоть слово из сказанного братом. Обстановка настолько тяжелая и давящая, что, кажется, принеси сюда свечку – потухнет. - Пойду схожу купить что-нибудь выпить. – Прерывает Джин бесконечные секунды угнетающего молчания. – Кто что хочет? - Мне кофе. Любой. - Окей, Чонгук? - Ничего, - отрешенно отвечает парень. - Возьму простой воды. Не скучайте, – после этих слов он разворачивается и быстро удаляется вдаль по коридору. Минут пять проходят в полной тишине, нарушаемой только едва слышным мерным гудением одной из ламп и отзвуками, доходящими из холла больницы. - Чонгук, кто для тебя Юнги? – альфа даже не сразу понимает, что вопрос адресован ему. - Что? - Юнги. Кто для тебя? – спокойно повторяет Намджун. Этот вопрос кажется столь же нелепым, как если бы его сейчас спросили, сколько будет два плюс два. - А сам как думаешь? – поднимая голову, с искренней ироничностью отвечает парень вопросом на вопрос. - Сомневаюсь. Вот и спрашиваю. - Он мой омега. - И что это должно значить? - Извини? – Чонгуку кажется, что более неподходящего времени и места для этого странного диалога просто быть не может. – Тебе не кажется, что ситуация не совсем располагает к таким вопросам? - Да, нет, ситуация как раз самое то. Я спрашиваю, потому что то, что я вижу, приводит меня в тупик. Я не знаю, Чонгук, как доверить тебе Юнги, потому что… Потому что ты поставил ему метку, не спросив разрешения. Потом забил на контрацепцию и сделал ему ребенка. Ты даже трубку не удосужился взять, когда был ему действительно нужен. А теперь что? Америка? Ты его прогнал через такие стрессы, что даже здоровый бы не выдержал, а хён… Чонгук, ты понимаешь, что Юнги сейчас в таком состоянии – по большей части твоя вина? Что вообще для тебя значат слова «мой омега»? Альфа смотрит на Намджуна и не знает, что сказать. Слова старшего как будто задели за живое, и первый раз за все это время Чонгук чувствует такой укол вины, что не по себе становится. Но в чем он виноват? В том, что поставил метку без разрешения. Но разве Юнги бы согласился? Узнай отец о том, что Чон завел отношения с человеком не своего круга, он бы сделал все, чтобы его убрать, отстранить, вычеркнуть из Чонгуковой жизни. Метка – эгоизм… Пусть так, но это единственная весомая защита, которую альфа мог дать. Чувствует ли он вину? Черта с два. Беременность? Да, тут он действительно прокололся, но Юнги сам говорил, что забеременеть после блокаторов так просто не получится! Да, Чонгук сам не доглядел, сам не продумал, сам не проконтролировал, но он никогда даже не думал уходить от ответственности. А звонок? В тот момент он летел в другой город, чтобы сделать то, чего в другой ситуации под страхом смертной казни делать бы не согласился. И после этого его спрашивают, кто для него Юнги? - Эти слова, Намджун, означают того, кого я буду защищать, не смотря ни на что. Поверь, ты не знаешь и половины из того, что мне пришлось поставить на кон ради его безопасности, так что не суди меня и мои действия. Гамма смотрит выдерживающим взглядом, а потом сухо произносит: - Если бы ты не пришел, полагаю, опасности бы и не было. - Если бы я не пришел, Намджун-хён, много бы чего не было. Но я здесь, и я не собираюсь уходить, так что тебе придется с этим смириться, – тем же тоном отвечает альфа, и кажется, что атмосфера на секунду меняется. От него исходит такая решительность, что у старшего по спине пробегает невольная дрожь. Гамма ухмыляется, и создается впечатление, что ответ его удовлетворил. - Простите, что так долго, - Сокджин словно вырастает из земли. Хотя, возможно, Намджун и Чонгук были просто слишком заняты друг другом и не заметили, как он подошел. – У них автоматы не работают, пришлось в супермаркет напротив сбегать, – он протягивает Джуну кофе в жестяной банке, а младшему брату бутылку воды, которую тот нехотя принимает. – Я ничего не пропустил? - Нет, - холодно отвечает Чон. Сокджин садится с ним рядом и тихо произносит: - Может объяснишь мне, что… Резко открывшаяся дверь операционной прерывает альфу на полуслове. Доктор, совсем еще молодой парень, обеспокоенно проводит взглядом по собравшимся и негромко спрашивает: - Кто опекун? «Я» слышится одновременно и от Намджуна, и от отмершего подскочившего Чонгука. Они переглядываются, и Джун выдыхает: - Он. Врач кивает. - Кем вы приходитесь пациенту? - Я… - Чон на секунду теряется, но не дает этой маленькой паузе посеять в слушателе сомнения, - Я его альфа. Его… его жених. Доктор едва-заметно тушуется, а затем кивает. - Мне очень жаль. Эти три слова, звучащие как приговор, буквально выбивают пол из-под ног. У Чонгука на лице за секунду сменяется столько эмоций, что в любой другой ситуации можно было бы удивиться. - В смысле?.. – тихим севшим голосом произносит он. - Ваш омега потерял ребенка. Соболезную. Тишиной, которая повисает в воздухе после этих слов, можно резать вены. Альфа закрывает глаза и выдыхает едва слышно: - А… Юнги? - Угрозы для жизни нет. Джин и Намджун буквально физически ощущают, как по воздуху разливается облегчение. Чонгук выглядит так, будто его освободили от непосильного груза. - Слава Богу, - произносит он и оседает на мягкий стул. А потом добавляет негромкое, но искреннее: – Спасибо. Но врач кажется все еще напряженным, в его взгляде серьезность, смешанная с легкой тревогой. Намджун, внимательно смотрящий на него, понимает, что на сегодня еще не все. Его мысли подтверждаются, когда доктор открывает рот. - Мы провели аборт по медицинским показаниям, какое-то время он побудет в реанимации. Сейчас ему необходим покой, и хорошо, если вы будете находиться рядом. И, конечно, после того, как он немного восстановится, нужно будет провести операцию по удалению цистаденомы. Чонгук поднимает голову, и на его лице ясно читается замешательство. - Мы подняли медицинские записи - у вашего омеги муцинозная цистаденома яичника, есть показания к скорейшей госпитализации, аборту и её не требующем отлагательств удалении. Чем скорее она будет удалена, тем лучше, надеюсь, вы это понимаете. Но Чонгук, кажется, не понимает. - Мута… что? – он нахмуривается, непонимающе глядя на медика, - что это еще такое? - Вы не знали? – в голосе молодого человека слышится недоумение. - Юнги, - впервые Намджун встревает в этот диалог, - сам узнал буквально вчера. Он не успел рассказать. - Ты был в курсе? – с холодным негодованием осведомляется альфа. - Да. И тебе, между прочим, сказать пытался, - Джун решает уйти в оборону. - Но ты даже трубку взять не удосужился. У него такая истерика была, что я больше часа не мог его успокоить. Сокджин замечает, как в глазах младшего брата появляется влажный блеск. - Что… что такое эта цис… мутоцис… черт, я не знаю, что это, - голос Чонгука дрожит. - Муцинозная цистаденома, - с пониманием отвечает доктор. - Это доброкачественная яичниковая опухоль. Она очень опасна при беременности, из-за того, что может случиться ее разрыв. Кроме того возможны другие серьезные осложнения: у нее может перекрутиться «ножка», что повлечет отграничение кровотока и некроз, еще есть вероятность видоизменения в злокачественную опухоль… - Господи, - недослушав врача, произносит Чонгук, закрывая лицо ладонью. - Послушайте, я… - доктор, который явно не хотел подливать масло в и так полыхающий огонь, немного теряется, - сейчас она стабильна. Я не могу сказать, что вам не о чем беспокоиться, но проблема обнаружена вовремя, и если не тянуть с квалифицированной медицинской помощью, то все будет хорошо. Врач внимательно смотрит на уткнувшегося лицом в ладони Чонгука, переводит взгляд на напряженно смотрящего в одну точку Сокджина, оборачивается на заметно нервничающего Намджуна и понимает, что дух ободрения в царящую здесь атмосферу внести не удалось. - В любом случае, - в голосе молодого человека послышались нотки безотрадности, - окажите ему поддержку. Сейчас он в том состоянии, когда рядом необходимо сильное плечо. Вы понимаете, о чем я говорю? Чонгук кивает и поднимает взгляд на доктора. - Я могу к нему попасть? - Эм… - парень мешкает, явно обдумывая что-то, а потом с неясным напряжением улыбается, - да, да, конечно. Почему нет. Я сообщу, когда его доставят в палату, и вы сможете зайти. Чонгук выдыхает, вновь пряча лицо в ладони, и выдыхает совсем тихое «спасибо».

***

Чонгуку кажется, что он за этот день несколько лет прожил. Не удивится, если найдет у себя на голове седые волосы после того, как все это закончится. Сидящий в кресле, он спокойно смотрит на спящего Юнги, подключенного к аппарату жизнеобеспечения, а внутри вся душа разрывается на мелкие клочья. Он даже не представляет, что ему теперь делать. Уехать не может. Остаться не может. Пойти против отца не может. Юнги помочь тоже не может, не может, черт возьми, ничего, придурок бесполезный. Все, что буквально полдня назад казалось простым и решаемым, сейчас тяжелейшим грузом упало на плечи, закрыло собой свет, перекрыло кислород и вместе с ним надежду на лучшее. Давно он не чувствовал себя так плохо. Он поднимается из кресла и подходит к кровати, на которой лежит омега. Болезненно бледный, с темными кругами под темными ресницами и сильно побледневшей меткой, он кажется еще более слабым и беззащитным. Почему-то кажется, что его жизнь до сих пор, как и несколько часов назад, висит на волоске. Чонгук садится на маленький прикроватный стул, берет в руки его ледяную безвольную ладонь и подносит ее к щеке, которую исчерчивает крупная слеза. Он чувствует себя большой иссиня-снежной льдиной, которую медленно и неумолимо прорезают тонкие трещины. Наверное, Намджун был прав. Чонгук виноват в том, что все так обернулось. В полумраке палаты не видно, как его слезы, сорвавшись с подбородка, падают на белоснежную простынь, да и смотреть некому. Он позволит себе быть слабым. Только сегодня. Часовая и минутная стрелки сходятся на отметке 12, знаменуя конец этого бесконечно долгого дня. Наступает Рождество.

***

- Ты никуда не поедешь? – тихо спрашивает Намджун, сидя перед палатой и пустыми глазами глядя на табличку с надписью «VIP. Min Yoongi». - Настроения нет, - отрешенно отвечает Сокджин. - Сейчас в клубах, должно быть, очень весело, или какая-нибудь знаменитая шишка устраивает прием. Неужели правда не поедешь? - Наездился я за сегодня. Целый день в твоей компании провел, вымотался. Намджун смеется, негромко и беззлобно, совершенно искренне. - Ну прости уж, что так тебя утомил. Альфа поворачивает голову в сторону Кима и едва заметно ухмыляется. - Да уж, - продолжает Джун, - тяжелый выдался денек. Просто полный джингл белс. Он замолкает и воздухе повисает молчание. Оно не кажется неловким или неуместным, наоборот, спокойным и органичным, словно неотъемлемая часть этого диалога. Обоим собеседникам комфортно в этой тишине. - Юнги, - через несколько минут снова начинает разговор Намджун, - спасибо за то, что все оплатил. Мы вернем тебе деньги, когда… все в норму придет. - Ты надо мной сейчас издеваешься? – голос Сокджина меняется, в нем появляется сердитость. - О чем ты? - Юнги – омега моего младшего брата, а значит полноценная часть моей семьи. У меня была возможность, и я оплатил лечение, это было мое решение, я ничего у тебя не просил и никаких условий не ставил. Так почему ты так упорно продолжаешь не воспринимать всерьез мою помощь? Это чистые намерения, я не прошу ничего взамен, просто хочу, чтобы их приняли, это так сложно или что, я не понимаю? Джун растерянно смотрит на альфу и не знает, что сказать. - Хорошо, - немного погодя, сдается он, - хорошо. Спасибо тебе. - Вот. Так бы сразу. - Но вот машину все же оставь себе. - Да что ж такое?! - Я серьезно, Джин. Мы уже в расчете. - Тебе так сложно принять мое внимание? - Что? – непонимающе переспрашивает Намджун. - Я хочу, чтобы ты ни в чем не нуждался, потому что ты мне нравишься. А мысль о том, в каких условиях ты живешь, просто с ума сводит. Так что хватит уже характер показывать, - альфа встает. - Считай это моим первым подарком тебе как моему парню. Намджун зависает на пару секунд, а потом повторяет вопрос, который уже задавал: - Что? – и добавляет: - Как твоему парню? - Ну да, - спокойно отвечает Джин. – Ты ведь сам сегодня согласился им стать. - Ты попросил притвориться! - Я – да. Но ты ведь сам потом сказал, что пойдешь туда как мой парень, о притворстве речи не стояло, разве нет? Я люблю инициативу, Ким Намджун. Так что… скоро сутки, как мы встречаемся, - с этими словами альфа разворачивается и быстрым шагом уходит вдаль по коридору, оставляя ошарашенного собеседника осмыслять сказанные им слова. А через несколько метров от Джуна, в стороне, противоположной той, куда ушел Сокджин, стоящий за углом мужчина отключает свой диктофон.

***

- Репортер Ха? Добрый вечер. Да, да, Вас тоже с Рождеством! – буквально пропевает мужчина лет тридцати на вид, крутя в пальцах небольшое записывающее устройство, - Репортер Ха, подождите, вы не поверите! Вы с ума сойдете, когда узнаете, какая новость только что попала ко мне в руки! Если правильно распорядиться этой информацией, мы сорвем настоящий куш. О-о-о, гарантирую, эта новость будет в топе поисковых запросов, – мужчина улыбается, глядя на свое отражение в зеркале туалетной комнаты. О таком Рождественском подарке репортер второсортной желтой газетенки даже не смел мечтать.