Любимица Ананке

      —Ты пришла в норму, да, подруга?— шепотом спросила Иокаста у Фиа, улыбаясь во весь рот.       —Я и была в порядке!— тихонько рассмеялась Фиа в ответ. Ио легонько стукнула подругу локтем в бок и качнула головой:       —Мне же лучше знать!       —Девушки!— Арсиная оглянулась и сурово посмотрела на весталок.       Те разом примолкли, и Старшая Жрица вернулась к прерванному было занятию. Она проводила главную службу недели, на которой в обязательном порядке присутствовали все жрицы храма.       —Ты ошибалась,— одними губами прошептала Амфианака, посмотрев на подругу.        Та прыснула со смеху и украдкой показала Фиа язык. А потом торопливо опустила голову вниз, чтобы не получить от Арсинаи взбучки.       Деянира посмотрела на них обеих с укором, но промолчала.       Слова молитв звучали размеренно, ритмично... Обычно Амфианаку от них тянуло в сон, но сегодня служба давала прекрасную возможность подумать обо всем.       С того переломного момента, когда Фиа во второй раз пришла на встречу, минули почти две недели. Днем весталка вела совершенно нормальную жизнь: возносила молитвы, чистила алтарь, следила за огнем и слушалась Старшую жрицу. А каждую вторую ночь Ойней ждал ее около пролома в стене, и они разговаривали и разговаривали ночи напролет.       Девушке было на удивление спокойно в его обществе. Да и юноша, казалось, ни о чем не жалел. Муки совести больше не терзали Фиа. Что плохого в том, что они просто разговаривали обо всем на свете?       Ойней приносил ей всякие новости, рассказывал о приходящих в порт кораблях, о том, какие пряности он купил на базаре, как они с сестрой гуляли у моря, и о многом—многом другом.       Самое большое удовольствие Фиа доставляло слушать его рассказы о Елене. Сама весталка вела очень скудный образ жизни, и истории о морских прогулках, о буйных ветрах на скалах, о ярком рассвете бередили ее душу. И словно чувствуя ее жажду, Ойней особое внимание уделял описанию мельчайших деталей пейзажа.       А в прошлый раз он принес с собой картинки. На тонких дощечках. Он сказал, что они называются берестой и привезены купцами из заморской страны, что далеко—далеко за морем.       —Мне предложили выбрать что—то из товара с разгруженного корабля в оплату. Вот я и взял коробку с этими картинками. Подарил Елене, и тебе принес немного,— объяснил Ойней и смущенно добавил,— я бы принес больше, но тебе же придется их прятать, наверное?       Фиа согласно кивнула.       Дощечек было три. На одной был изображен чей—то дом, с резными наличниками на окнах, с трубой, из которой вился дымок, за низким забором цвели какие—то диковинные цветы, а позади дома садилось яркое солнце. В Риме такого строения не увидишь. Поэтому, глядя на изображение, можно было мечтать. О чем угодно. Кто сможет оспорить?       На второй картинке была нарисована девушка в длинном простом платье, с косой до пояса и в венке из цветов. А на третьем рисунке чьей—то талантливой рукой была выведена изящная лошадь: ее гордый, своенравный нрав был устремлен за кромку бересты, словно она видела что—то такое, что скрыто от чужих взоров.       Ойней был прав: эти картинки Фиа надежно спрятала, едва вернулась в храм. Среди немногочисленных личных вещей девушки их никто не найдет. Да никто и не будет искать. Весталки — единственные женщины во всей Империи, кто имеет право на личную и неприкосновенную собственность.       Амфианаке очень нравилось любоваться на берестяные изображения. Они были яркими и сочными. К тому же, такое внимание грело душу. Смешно сказать, но это был единственный подарок для нее за десять лет. Никому ранее не приходило в голову ее порадовать, и девушка совершенно отвыкла от подобных проявлений доброты.       Весталки очень хорошо относились друг к другу, даже Арсиная всегда поддерживала их, ободряла в минуты уныния, но проявления нежности казались здесь неуместными. Все праздники отмечались лишь удвоенными молитвами. А когда едва ставшие весталками маленькие Иокаста и Фиа решили вечером, в свободное время, отметить день рождения Ио и немного потанцевать на заднем дворе, их как следует выпороли и доходчиво объяснили, что все это — бренность. Весталки должны быть выше этого. Главная миссия жрицы — хранить домашний очаг и покой всего государства.       Достойно представлять род людской перед лицом Великой Богини. А всякие там дни рождения и уж тем более танцы — это лишь разгневает ее и навлечет беду не только на самих весталок, но и на всю Римскую Империю.       После этого девушки, хоть и не слишком боявшиеся гнева Богов, не рисковали. Гнев Арсинаи для них был страшнее Божьей кары.       И вот сейчас праздник девушке дарило общество Ойнея. Он был добрым, с прекрасным чувством юмора. Единственное, чего Фиа не могла понять, зачем ему это нужно.       Для чего он приходит, рискует своей шеей? Сложно поверить, что у него, красивого и, несомненно, умного, нет другого способа проводить вечера.       Они никогда не разговаривали на эту тему, обходя ее как самый скользкий камень на морском берегу.       Юноша больше не делал попыток хотя бы мимолетно прикоснуться к весталке. Даже коснуться ее руки, когда она чересчур распалялась и начинала отчаянно жестикулировать, казалось, было для него немыслимо. Он лишь замечал, что так вдохновенно рассказывать что—то в их ситуации может быть опасным, и она переставала.       Эти тайные, ночные отношения захватывали Фиа все больше и больше. Она старалась противостоять им, старалась не думать о грядущей встрече, но каждый второй вечер едва могла дотерпеть до того момента, когда за стеной стихнут молитвы Арсинаи, Деянира с Ио уснут.       Сложнее всего оказалось удержать все в тайне от подруги. В какие—то моменты казалось, что Иокаста что—то подозревает. Впрочем, в основном все было нормально, и Фиа успокаивалась еще и потому, что ее мысли не могли долго касаться тем разоблачения, неуловимо возвращаясь к Ойнею.       Что поделать, если эти впечатления были приятными? Вот и сейчас на лице девушки появилась случайная улыбка.       Иокаста тронула ее за руку и с интересом осведомилась:       —О чем задумалась?       Фиа вздрогнула и огляделась. Они были одни.       —А где Арсиная?— непонимающе спросила она, глядя на статую Весты, в подсвечнике у которой едва дымились свечи.       —Ушла,— рассмеялась Иокаста,— и Деянира ушла. Все ушли. Давно.       И, увидев недоуменный взгляд подруги, девушка расхохоталась.       —Может, все—таки расскажешь, почему летаешь в облаках?       Фиа покачала головой и улыбнулась.       —Да задумалась просто.       Иокаста не думала так легко сдаваться. Она обняла подругу за талию и доверительно посмотрела ей в глаза:       —Ну мне—то ты можешь рассказать?       И хоть Ио улыбалась, Амфианака услышала в ее словах настойчивую просьбу. Совестливый червячок в душе девушки напомнил, как плохо лгать близкому человеку, но Фиа осталась нема к его увещеванию и только отрицательно покачала головой и улыбнулась:       —Могу. Только нечего. Все хорошо, правда!       Иокаста недоверчиво приподняла бровь и замолчала, не став настаивать. Ее нижняя губа обиженно искривилась, но девушка тут же прикусив ее зубками, не желая показывать своих чувств подруге.

***

      —Понимаешь, я ей солгала... И Ио это чувствует... — в расстройстве призналась Амфианака поздней ночью Ойнею.       Она сидела на принесенном им покрывале в тени кустарника и ее глаза сверкали в ночной мгле.       —Ты не лгала ей, просто не сказала всей правды, — поправил девушку Ойней.       —Это одно и то же! — не согласилась та и замолчала, опустив голову.       Светлые локоны, выбившиеся из толстой косы, упали на мягкие щеки, отбрасывая на миловидное личико девушки длинные тени. Она сжала пальцами край туники и думала о том, как помириться с подругой. Та, разумеется, ничего ей не сказала, но, несомненно, очень обиделась. Для Фиа эта ситуация была очень трудной. Никогда еще у них не было секретов друг от друга. Только вот при всем бунтарстве своего характера Иокаста вряд ли оценит поведение Амфианаки. Слишком уж прямое нарушение всех законов и правил! А весталке с лихвой хватало и собственных душевных терзаний, чтобы слушать еще и чужие вразумления...       Ойней смотрел на девушку и ломал пальцы. Она была расстроена. Она была очень расстроена. И причиной была не только эта ситуация с подругой. Все напряжение последнего времени давало о себе знать. Девушка просто морально устала. Их встречи перестали давать ей поддержку. Они начали все сильнее пахнуть разоблачением. Правда, только в ее сознании.       Ему было больно смотреть на то, как она мучается. Огонек самобичевания, горевший в ее темных глазах все ярче, угнетал.       —Фиа... — наконец проговорил он негромко, и она тут же вскинула на него взгляд.       —Да?       Следующие слова дались ему с трудом. По мере его речи в висках нарастало давление и шум.       —Давай прекратим наши встречи... И тебе больше не придется лгать подруге и бояться разоблачения...       Сложно. Но если ей так будет лучше...       Ойней сам не мог объяснить, в какой именно момент его беседы с Амфианакой стали для него не просто способом поразвлечься, а чем—то большим. Впрочем, она никогда не была для него развлечением. Скорее, помешательством. Или одержимостью. Девушка ошеломленно уставилась перед собой. В животе появился мерзкий комок холода.       —Ты... Ты больше не хочешь со мной встречаться? — одними губами уточнила она.       Ойней недоуменно замер. О чем она говорит? Причем тут его нежелание? Он, кажется, все ясно сформулировал.       —Тебе надоело, да? — вдруг осознала она, и в ее тоне появились язвительные нотки, — наигрался, а теперь героя хочешь состроить, воспользовавшись моим расстроенным после разговора с Ио настроением?       Юноша лишь хлопнуло глазами, наблюдая, как леденеет ее взгляд.       —Фиа, я не то... — начал было он, но она оборвала его речь резким движением руки.       —Не надо. Оставь мне воспоминания, не омраченные твоим оправданием! — категорично заявила она и откинула тяжелую косу на спину.       Да, решительности этой девушке было не занимать. Хотя Ойней был склонен заявить, что это не решительность, а самодурство.       Пока он размышлял на тему того, что только настоящая девушка могла так кардинально исказить его слова, Фиа уже подхватила юбки и добралась до того места, где заканчивалась естественная изгородь, охраняющая этих двоих от чужих глаз.       Ругнувшись сквозь зубы, Ойней поспешил за ней.       Фиа тяжело дышала. На сердце тяжелым грузом легла обида.       "Давай прекратим наши встречи"! И все так легко и просто, даже не задумавшись! Конечно, ему—то чего? Он развлекся, обеспечил себе прошлое, которое сможет потом шепотом рассказывать внукам в старости, а до нее ему и дела нет! Да и кто виноват, что она привязалась к этому блондину? Никто, кроме нее. Так что и злиться Фиа не на кого.       Впрочем, и ей нужно поблагодарить Богов за то, что эта преступная связь не только закончилась, но и осталась тайной. Иначе им обоим грозили бы крупные неприятности. Особенно ей. Только легче от этого все равно не становилось — Фиа чувствовала себя преданной.       И поэтому когда Ойней схватил ее за руку и настойчиво потянул обратно в их колючее убежище, она без каких бы то ни было душевных мук двинула локтем назад. Наобум.       Незамедлительно раздался приглушенный стон парня, но рук он не разжал.       Цербер! Эта психованная девица заехала своим острым локотком прямо ему в глаз! А ведь он всего лишь хотел ей все объяснить! Впрочем, даже после полученного увечья это желание не угасло. Поэтому—то он крепко прижал ее к себе, заведя тонкие руки Фиа ей за спину, и привалился к увитой мхом стене.       Это было его первое прикосновение к девушке за две недели. И вновь, как и тогда, его тело стремительно отозвалось на близость. Язык мгновенно присох к нёбу, а все слова выветрились из головы.       Зато Амфианаке было что сказать.       —Отпусти меня!— прошипела она, отчаянно сопротивляясь,— отпусти, кому сказала!       Руки освободить девушка так и не смогла, поэтому старательно крутила тем, чем могла. Бедрами.       Ее стройные ножки определенно понаставили ему синяков, а упругая попка нещадно елозила по бедрам и животу. Ойней, увы, не мог остаться к этому равнодушным, хотя и старался изо всех сил.       —Отстань! Ты недостаточно наигрался?— ругалась Фиа, извиваясь как змея,— уходи! Видеть тебя не хочу!       Поток ее речи, казалось, был неиссякаем. В какой—то момент Фиа заметила состояние Ойнея, буквально натолкнувшись на него, и широко распахнула глаза. Замерев, она осторожно поерзала, словно проверяя, не показалось ли ей. Не показалось.       —Ты извращенец? — с опаской поинтересовалась девушка, скосив на него глаза по максимуму,— поэтому и таскался сюда?       На ее лице застыло выражение смешанного с ужасом смущения. Этого Ойней вынести не смог.       Он оттолкнул Фиа, отчего та съехала на траву, и подтянул одну ногу к груди.       —Я живой человек, Цербер подери!— рыкнул юноша.       Фиа испуганно вздрогнула, обратившись вслух. Таким она еще никогда его не видела.       Ноздри широко раздувались от тяжелого дыхания, грудь ходила ходуном, а ладони, которыми он обхватил собственное колено, были сжаты в кулаки.       —Я не хотел, чтобы наши встречи причиняли тебе боль. Ты итак подвергаешь себя регулярной опасности разоблачения! Не хотел, чтобы ты ссорилась с единственными на многие годы своими подругами. Я — переменная в твоей жизни, а Ио — постоянная! Понимаешь? Я думал, что, пожертвовав нашими встречами, ты станешь счастливее. Спокойнее! Думаешь, для меня это игра? Цербер подери, да я каждую вторую ночь украдкой добираюсь до храма и молю небеса, чтобы ты пришла! А когда мы не встречаемся, все, что я могу, так это надеяться, что тебя не заметили! И думать, что вскоре мы увидимся вновь,— он закрыл глаза, пытаясь успокоить себя размеренным дыханием, но не выдержал и почти выкрикнул,— да Цербер, моя сестра за это время слышала о тебе больше, чем о наших родителях за всю жизнь!!       Захлопнув рот, он замолчал и отвел взгляд. Его плечи понуро опустились, а губы сжались в тонкую нить. Она думает, что он развлекается за ее счет! Да знала бы она, что он чувствует при одном взгляде на эту симпатичную весталку, так легко бросающуюся словами! Знала бы, как тяжело парню было сдержаться и ни разу, ни единого разу не коснуться хотя бы ее руки. А потому что Ойней знал: ощути он тепло ее нежной кожи еще хоть раз — конец. У него просто не останется пути назад. Даже спустя две с лишним недели юноша прекрасно помнил вкус ее манящих губ. Ее смех днем и ночью звучал у него в голове. Меньше всего Ойней хотел сделать ей больно. Словом, поступком, взглядом... Он бы не простил себе этого! Никогда. А она говорит, что он играет!       Что еще ей сказать, Ойней не знал...       "Он не лжет!"— пойманной в силки птицей билось эта мысль в светлой головке Фиа. Он не лжет, она чувствовала это. Или хотела чувствовать?       Впрочем, есть ли разница?       Она сделала больно Ойнею своими словами, обидела его... Так же, как утром обидела Иокасту своим молчанием. И там, и здесь Амфианака была неправа. Он же действительно заботился о ней. Мог выдать ее, но молчал, мог задержать хотя бы на десять минут, но всегда отправлял обратно в срок, прерывая на середине любого разговора. Мог не прийти и не рисковать своей шее, но всегда приходил.       Да и она сама чувствовала, что нравится ему. По—крайней мере, Фиа хотелось бы в это верить... Но какой девушке не хотелось бы?       Ойней замолчал, опустив взгляд, и весталка смогла спокойно рассмотреть его. Он выглядел по—настоящему подавленным, ни капли притворства не ощущалось. Волна раскаяния накатила на Амфианаку. Выходит, он хотел помочь ей, заботился, а она накричала на него за это? Обвинила во всем, что только смогла придумать?       От собственной грубости у девушки даже задрожала нижняя губа, которую она тут же прикусила зубками.       Подавшись вперед, она коснулась пальцами его подбородка и повернула лицо юноши к себе. В его глазах зажглось недоумение.       Ойней явно не знал, чего ожидать.       —Больно?— тихонько спросила Фиа, проводя кончиками пальцев второй руки по покрасневшей коже у его глаза.       Там, куда сама и вмазала. Ойней на миг зажмурился, а потом отрицательно покачал головой. Губы Амфианаки расстроенно изогнулись.       —Я была неправа, да? Не так поняла... А ты пострадал... — продолжая гладить его будущий синяк пальцами, она все так же держала его за подбородок, не давая возможности отвести взгляд.       Его сердце стучало как бешенное. В какой—то момент Ойнею показалось, что если он не уймет этот стук, то именно он их и выдаст. Наверняка, его и император услышит!       Но Боги... Что она творила? Кончики ее нежных пальцев порождали почти болезненные ощущения там, где касались его кожи. Взгляд теплых глаз приковывал к себе, почти парализуя юношу. Весталка что—то спросила, а он не расслышал слов и в ответ лишь отрицательно покачал головой.       —Я сам виноват...       Она согласно кивнула.       —Ты плохо сформулировал свою мысль. А я просто сегодня на взводе, вот и вышла ерунда.       —Тебе ерунда, а мне синяк под глазом,— попытался улыбнуться Ойней, чтобы расслабить ситуацию.       Только не так—то просто это сделать, когда девушка, сводящая тебя с ума и даже не подозревающая об этом, так виновато смотрит в твои глаза и нежно гладит лицо.       —Да, прости...— прошептала она и тихонько подула на его кожу.       Ойней едва не застонал, ощутив прохладный, касающийся синяка воздух. Он был такой же мягкий, как и кожа ее рук.       —О Боги... Перестань, ладно? — взмолился он, ухмыльнувшись, чтобы не пугать ее,— мне кажется, еще одно неверное слово или движение, и ты оставишь на моей физиономии отпечатки своих ногтей!       —Думаешь, это не так?— она хмыкнула в ответ и даже не попыталась послушаться его слов. На пухлых губах мелькнула дерзкая улыбка.       —В конце концов, это ты виноват в том, что произошло. Почему прощения прошу я?       Ойней растерялся. В непосредственной близости от нее, когда он чувствовал нежный аромат, исходивший от ее волос, эти слова казались совершенно правдивыми. Он действительно был согласен с ней. В ссоре виноват он. Нужно было выражаться как—то по—другому, не так двусмысленно.       —Прости меня...— не задумавшись, хрипло прошептал Ойней, глядя в глаза весталки.       Та кротко улыбнулась и погладила его подбородок пальчиками. За ночь на нем отросла небольшая щетина, и ей стало щекотно.       —Сделай кое—что, и я тебя прощу...— опустив глаза вниз, попросила Фиа.       Как бы ни был очарован, Ойней все же нахмурился. Что она еще придумала?       —Фиа..— предостерегающе начал он, но девушка прервала.       —Боишься? Или не хочешь?— дерзко уточнила она.       Снова вызов? О Боги, что за человек!       —Говори,— коротко бросил он и за бешеным биением сердца проглядел победную улыбку, мелькнувшую на ее лице.       —Выведи меня за храмовую стену,— попросила Амфианака.       Произнесенные вслух, эти слова стали еще более заманчивыми, нежели когда были лишь ее мыслями. Эта идея появилась в ее сознании уже давно, но она не осмеливалась признаться кому—то еще. Это было еще более серьезным проступком, нежели все, происходившее до этого.       Почему—то показалось, что сейчас удачный момент. Хотя то, с каким видом замер Ойней, несколько пошатнуло эту уверенность.       —Ты... ты совсем не понимаешь, что говоришь?— прошептал он, глядя на нее так, словно на ее голове вырос, по меньшей мере, розовый куст.       Весталка решительно покачала головой.       —Я все понимаю. Включая серьезность просьбы. Но мы ненадолго. Совсем на чуть—чуть. Пожалуйста. Просто пройдем по улице и назад.       Она опустила обе ладони и обхватила ими его за шею, вглядываясь в его глаза.       Почему—то она напомнила Ойнею Елену, которая смотрела на куклу в лавке торговца. Она не просила ее, но лишь молча мечтала, понимая, что им неоткуда взять столько денег на ее покупку. Тогда Ойней разгружал корабли три ночи подряд, но купил эту куклу. Вот и сейчас он смотрел на Фиа, видел, как она кусает губы в ожидании его решения, и, не выдержав ее взгляда, опустил глаза вниз.       —Ладно. Если только ты не передумаешь...— прошептал он, заранее предчувствуя огромную кипу будущих проблем.       В первые мгновения весталка даже не поверила его словам. Он что, действительно согласился?       Подняв глаза, она вгляделась в его лицо, выражающее обреченность, и рассмеялась.       —Я очень хорошо подумаю, но ты не надейся, что я передумаю..— пообещала она и заговорщически подмигнула.       —Я даже не сомневался,— улыбнулся Ойней и осторожно сжал ее запястья в своих ладонях, отстраняя их от своей шеи.       Они мешали ему дышать. Так же, как и ее непосредственная близость. Но прикосновение к коже ее рук вынудили его медлить. Неосознанно он погладил тонкие запястья подушечками больших пальцев.       Фиа порывисто вздохнула. Ее медовые глаза широко распахнулись, и Ойней едва не утонул в этих теплых озерах, окруженных длинными черными ресницами. Девушка судорожно сглотнула и пробормотала:       —Я чувствую себя преступницей,— она перевела взгляд на их руки и кое—как улыбнулась,— как в оковах...       Он тут же разжал ладони, и ее руки скользнули вниз.       Девушка судорожно вздохнула и вновь выдавила из себя улыбку.       —Кажется, тебе пора...       Это проговорил Ойней, даже не взглянув на небо. За эти дни он прекрасно выучил, в какой момент девушке пора уходить. Словно внутри него заработал никогда ранее не используемый счетчик времени, отбивавший минуты до их очередного расставания.       Фиа согласно кивнула, все не отводя взгляда от его лица. Ее глаза сверкали. Или это свет Луны отражался в них?       Ойней удивленно посмотрел на нее, пытаясь понять, о чем она думает. Амфианака вновь коснулась его подбородка, заставляя юношу вздрогнуть.       —Чего ты боишься?— прошептала она, не понимая.       Но он мог смотреть лишь на ее губы, которые немного приоткрылись, выражая ее любопытство. Девушка медленно приближалась к нему.       "Что она делает??"— вопило сознание юноши.       Но когда Амфианака осторожно коснулась губами его щеки, Ойней забыл, как дышать.       Подарив ему невесомый поцелуй, она отстранилась и улыбнулась.       —До встречи, — прошептала Фиа и торопливо побежала к храму, оглядываясь.       Впрочем, это было не нужно. Сегодня она вернулась раньше, чем обычно. Даже Арсиная еще нескоро проснется.       Ойней лишь кивнул, смотря ей вслед и думая, на что же он подписался и где в тот момент была его голова. И в тоже время с нетерпением ожидая следующей встречи.