Любимица Ананке

      Когда Елена оставила их, Амфианака внезапно отчетливо осознала, где она и что происходит.       От пережитого во время шатания по улицам страха девушка уже отошла, и, благодаря Елене, даже смогла посмеяться над произошедшим.       С тягучей нежностью Фиа отметила, как странно и в то же время правильно было сидеть здесь, в темноте, на коленях Ойнея, обнимать его за шею и чувствовать его дыхание на своей щеке... Но вместе с успокоением разум девушки обрел и утерянную было цель своего визита.       Вообще-то, идя сюда, она рассчитывала, что в первые же моменты их встречи Ойней первым делом поспешит объясниться. Сейчас Фиа была готова исполнить свой первоначальный замысел.        Но мужчина молчал. Его дыхание было размеренным, Амфианака скользнула ладонью вниз и остановила ее на мужской груди, отмечая рваные удары его сердца. Кажется, он нервничал. Времени у нее было слишком мало, и давать Ойнею возможность собраться с мыслями девушка давать не собиралась.       — Ты отказался от меня? – строго осведомилась Фиа и ощутила, как обнимавшие ее руки ослабли и соскользнули вниз.       Все, что смог выдавить из себя мужчина, это хриплое и глуповатое «я?». Амфианака согласно кивнула и задумчиво постучала кулачком по мужскому колену.       — Кажется, твоя нога уже давно прошла?       — Ну, не так чтобы давно... — промямлил мужчина, глазея в пол.       Фиа начала заводиться. Она — то надеялась если не на извинения, то хотя бы на объяснение причин того, почему он не писал и не приходил. А Ойней мялся и прятал глаза. Значит, что, правда бросил ее? Что-то внутри Фиа не желало поверить в это. Наверное, это чувство называют надеждой. «Или глупостью? — бессердечно шепнул разум».       — Сегодня утром? — медовым голосом пропела Фиа, продолжая трогать его колено.       — Что сегодня утром?       — Нога прошла сегодня утром? — так же ласково поинтересовалась девушка и даже заботливо погладила подушечкой пальца изгиб его шеи.       Ойнея бросило в дрожь. Он смотрел в глаза девушке, вспоминая, что вроде бы уже много дней хотел о чем-то спросить ее при встрече, но сейчас даже вспомнить не мог, о чем именно. Ее глаза завораживали.       — Нет... Я нормально хожу уже вторую неделю... — справившись с собой, ответил мужчина.       Услышав это, Амфианака вдруг издала торжествующий крик и взъерошила его волосы ладонью.       — Фиа... Тебя что, Лемуралия настолько напугала? — заботливо прошептал Ойней, проводя ладонью по ее волосам.       От ее вскрика он вспомнил, какому допросу вознамеривался подвергнуть весталку при первой же личной встрече. Но посчитав, что сейчас не самое лучшее время для ссор и обид — промолчал.       Амфианаке же показалось, что он ее назвали сумасшедшей. Она дернулась в сторону и уперлась выпрямленным указательным пальцем в грудь мужчины.       — Меня напугало то, как ты меня бросил!       Ее голос дрожал от гнева, а в глазах плясали демоны. Будь у Амфианаки время задуматься, девушка бы непременно озадачилась одним любопытным фактом: весь этот месяц она пребывала в тяжелом унынии от того, что мужчина ни весточки не подает, а сейчас же злится на него за малейшее слово. Однако такового времени у нее не было.       Ойней, ошарашенно моргая, опустил отвергнутую ладонь. В не до конца восстановившейся ноге от резкого движения Фиа вспыхнула ноющая боль, но мужчина промолчал. Он слишком медленно понимал, что за претензии предъявляет ему жрица.       — Тебе надоело ко мне таскаться? Решил прекратить все под благовидным предлогом сломанной ноги?? — продолжала допытываться Амфианака глухим шепотом, чтобы не мешать Елене.       Ойней продолжал молчать, и это злило девушку. Почему? Неужели так сложно сказать хоть слово? Постараться объяснить? Или ему нечего ей сказать, потому что все это правда? Такая мысль только подлила масла в огонь.       — Ладно, если так. А сказать мне это в лицо — сил не хватило? — Амфианака прищурилась и угрожающе процедила, — Минерва* не надоумила даже записочку оставить?       -А может это ты от скуки не знаешь, чем заняться?- вдруг рыкнул мужчина и резко встал.       От неожиданности Фиа съехала на пол, да так и осталась сидеть, таращась на Ойнея круглыми глазами вещуньи в трансе.       — Может, это ты решила, что пора прекращать опасные встречи и отделалась от меня за эти недели? А сейчас что, заскучала? Что, бедной весталке наскучило возносить бесконечные молитвы и появилось свободное время? — вышагивая от одной стены до другой и обратно, грозно выговаривал мужчина, — сдается мне, это ты держишь меня за сумасшедшего!       Раздражение последних недель буйным фонтаном вырвалось на свободу. Он столько раз рисковал собственной шеей и шеей своей сестры, чтобы хоть как-то связаться с весталкой, которая так и не соизволила ответить, чуть ли не впервые в жизни искренне молился, лишь бы с Фиа ничего не случилось. А она как ни в чем не бывало заявляется сюда и смеет в чем-то его обвинять!       — Ты то игнорируешь меня, то прибегаешь посреди ночи, вваливаешься в мой дом и винишь во всем! Ты считаешь меня идиотом или просто развлекаешься от души?       Такого издевательства Амфианака стерпеть не смогла. Вскочила на ноги.       — Ата точно поработала с твоими мозгами! — выкрикнула она, — ты меня за такую считаешь, да? То есть я встречаюсь с тобой от скуки? Наверняка мне еще и риска в жизни не хватает?       Девушка топнула ногой и свернула глазами на мужчину.       — А что, хватает? Что такого ты делаешь в своем этом храме?       — Тебе рассказать? Я отмаливаю всю Римскую Империю! Каждый день, утро, вечер. Каждый проклятый час! Трачу свою жизнь за каждого из вас!       — Не устала? — холодно осведомился Ойней, глотая бурлящую внутри ярость.       — Да... Да как ты смеешь!       В голосе девушки, то и дело срывающемся на крик, что-то сломалось, и он задрожал. Как и пухлые губы весталки. Она торопливо отвернулась, чтобы он не видел. Никогда еще Ойней не был с ней настолько... жесток.       «Может быть, я переборщила? Может быть, не нужно было говорить все так, как сказано? — подумала Амфианака». Но вездесущий внутренний голос тут же напомнил ей о том, что это от мужчины Гадес сколько времени не было вестей. А теперь именно он обвиняет ее неизвестно в чем.       Кусая предательски дрожащую нижнюю губу, Амфианака прошептала:       — Спасибо за объяснение, что бегать каждые полчаса к терновым кустам, не спать ночами и умолять всех известных Богов хоть о малюсенькой записочке — значит «игнорировать».       Говорить спокойно и тем более сохранять достоинство вдруг стало очень тяжело. Да и от былой злости не осталось и следа. Ей на смену пришли разочарование и боль.       Стоило признать, что надежды девушки на объяснение не оправдались. Ничего не стало как раньше.       — Да я трижды сама вызывалась на ночное служение, только чтобы, как ненормальная, почаще бегать к пролому! Впрочем, что я тебе рассказываю... Скучающие и ничего не делающие лгуньи оправдывать не станут! — Амфианака горделиво вздернула голову, все так же стоя спиной к Ойнею.       Слова о том, что она играет с мужчиной, очень обидели весталку. Так же, как и пренебрежение к труду жрицы.       Так и не найдя в себе сил обернуться, девушка прошептала:       — Зря я пришла...

* * *

       Ойней тяжело дышал. Он был зол. Действительно зол.       Да как она смеет обвинять его в том, что он ее бросил? Как можно бросить ту, которую любишь всем сердцем?       Раздражение последних недель, копившееся внутри, выплеснулось наружу.       Две недели назад врач разрешил Ойнею снять бинты и ходить без палки. В первую же ночь радостный мужчина отнес в кусты терновника записку с назначением встречи. В следующую ночь на нее никто не пришел. Ойней старательно обшарил каждый кустик, каждую колючку, но записки тоже не было. Значит, ее кто-то вытащил? И этот кто-то проигнорировал встречу. Но ведь еще могло что-то и произойти. Что-то, заставившее девушку не прийти. И мужчина не стал бить тревогу. Просто отнес вторую записку.       И снова никто не пришел.       Тоже повторилось и с третьей, и даже с четвертой. Записку на утро словно ветром сдувало, а ответа не было. В трех последних Ойней просил хотя бы просто ответить ему, но даже такая просьба осталась без внимания.       А четыре дня назад Елена вечером попросту никуда не пустила мужчину. "Хватит сходить с ума!"- сказала она и заперла замок на ключ.       Ойней ругался, но сестра была неумолима. "Ты носил записку сколько раз? Я трижды подсовывала ее в заросли по пути на рынок ранним утром! Если она не хочет тебя видеть, забрасывание ее посланиями не даст результата, а если что-то случилось, твои записки лишь усугубят дело и совсем все испортят!"       И Ойней смирился. Спорить с такими доводами было сложно. Несмотря на то, что он не ходил к храму уже пять дней, силясь вместо этого заниматься горшками днем и разгружать как можно больше грузов по вечерам, чтобы заработать больше денег для семьи, забыться не получалось. Казалось бы, мышцы по ночам гудят так, что невозможно пошевелить даже пальцем, а благословенный сон так и не приходит.       Ойней не понимал, что происходит. Почему от Амфианаки нет весточки? Неужели все раскрылось? При мысли об этом мужчина ощущал предательский холодок в сердце. Перспективка была не из приятных. Мало того, что их встречи прекратились бы навсегда, так еще это сулило бы жесткое наказание Фиа!       Однако вряд ли их раскрыли. Культ Весты считался слишком значительным в религиозной жизни Рима, чтобы какие-либо серьезные проступки весталок оставались за его стенами. Каждый серьезный проступок наказывали прилюдно. И наказания этого культа были все как на подбор — жесткие и суровые. А раз Рим жил спокойно, значит, Амфианаку не поймали.       А это значит, что девушка сама решила разорвать их отношения. Может быть, испугалась его признания? Да, Ойней слишком опрометчиво сказал ей "люблю" в ту ночь. Он видел, насколько это ошарашило жрицу. Но, вместе с тем, он был убежден, что она счастлива. Разве можно ошибиться в причине такого яркого блеска в глазах?       Когда Ойней понял, что за напуганная пташка попалась ему в руки сегодняшней ночью, он испугался не на шутку. Фиа была практически в смертельном ужасе. И в отличие от нее, Ойней знал — повод пугаться есть. В Лемуралии девушки и женщины по ночам сидели дома и боялись даже нос на улицу высовывать. Их пугали не столько таинственные духи умерших, сколько портовые преступники, в черных балахонах бороздившие улицы с наступлением темноты. Счастье, что Амфианака не попалась им в руки!       А сейчас, немного отойдя от шока, эта безумная весталка начинает кричать на Ойнея и обвинять его в том, чего он не делал. На какой-то миг мужчина действительно подумал о том, будто жрица смеется над ним. А кому хочется быть игрушкой? Влюбленному по уши мужчине точно нет!       Вот он и сорвался. Наговорил лишнего! Обидел Фиа грубостью насчет храма.       Ойней не ставил под сомнение ту жертву, что принесли весталки. Он лишь хотел поинтересоваться тем, о чем думала Амфианака, поначалу не отвечая на его записки, а сейчас заявляясь к нему домой. Но Ойней был слишком раздражен и заведен, чтобы остановиться и сформулировать все правильно.       Слишком поздно мужчина заметил слезы в глазах девушки. А когда сообразил, что натворил, его сердце уже болезненно сжалось от стыда. Весталка тоже разозлилась и стремительно стала уподобляться раздраженной мегере. Она стояла к нему спиной, но до того горделиво гнула спину, что мужчина не рискнул приблизиться и извиниться. Он молчал.       До него начало доходить, что она не притворяется, не сочиняет, она действительно ничего не знает о записках! Только если их забирала не она, то... кто?       Времени задуматься об этом не нашлось, потому что Амфианака обернулась и с сожалением произнесла "Я зря пришла". Точнее, она сказала что-то еще, но Ойней расслышал только это. И в его груди сразу стало как-то совсем все равно, что она ему наговорила, как девушка вела себя эти дни... Главное, чтобы она осталась. Расставаться вот так, поругавшись, не хотелось.       — Фиа... — тихо позвал он, и весталка замерла, не дойдя до двери, — останься...       Сказать это было сложно, но мужчина справился.

* * *

      Останься. Такое простое слово. А с каким трудом оно далось Ойнею.       Продолжая злиться, Фиа бросила быстрый взгляд через плечо. Мужчина смотрел вниз. Однако его напряженные плечи свидетельствовали, что он ждал ответа.       Несмотря на это, Амфианака своенравно фыркнула и даже сделала шаг по направлению к двери. После всего того, что он ей наговорил, девушка была твердо настроена не продолжать больше разговоров! И, тем не менее, какая-то часть ее сознания все еще хотела узнать правду. Ощущение того, что мужчина обескуражен так же сильно, как и она, навязчиво преследовало Фиа.       Весталка остановилась и обернулась.       — Для чего? — одними губами спросила она.       И для придания себе уверенности грозно сдвинула брови и сложила руки на груди.       А Ойней молчал. Он поднял взгляд на Амфианаку, смотрел на суровую складку, залегшую меж ее бровей, на резко вздымающуюся грудь, и понимал, что не найдет слов, которые смогут ее убедить. Она считает его лгуном, бессовестно бросившим ее без объяснений. А он даже не представляет, что нужно сказать, чтобы все исправить.       Ни один из них не заметил, как из соседней комнаты одетым в белую сорочку приведением появилась Елена. Брюнетка была явно недовольна происходящим.       — Хотите, я скажу? — поинтересовалась она и, дождавшись внимания к себе со стороны обоих слушателей, но, не дождавшись согласия, уперла руки в бока, — как же мне надоели вы! Вы оба. Ведете себя, как дети малые! Сейчас скажу вам все! Прекрасно. С чего бы только начать... С того, что мы отнесли к храму невесть сколько записок с назначением встречи, а Фиа ни на одну не пришла? Так, а ведь это я уже сказала! Или, может, мне стоит сообщить ей, как брат две недели выносил мне разум болтовней о том, что Фиа его бросила, вместо того, чтобы придумать, как разобраться во всем? Впрочем, ой, я же и об этом уже проболталась!       Елена бросила взгляд на Амфианаку. Та растерянно хлопала глазами. Потом девушка перевела взгляд на брата — он смущенно молчал. Елена удовлетворенно кивнула — этого-то она и добивалась — а потом продолжила.       — Или, может, мне стоит сказать все, что я думаю о вашей сегодняшней встрече? Фиа! Если ты и правда сознательно молчала на сообщения моего брата, то зачем пришла сегодня? Ойней, а если ты считаешь, что это она тебя видеть не хочет, зачем выясняешь что-то сейчас? Если вы оба так злы друг на друга, так хватит говорить! Разворачивайтесь и расходитесь! Только... — Елена перевела дух, — может быть стоит хотя бы спокойно поговорить, чтобы не сделать самую большую ошибку в ваших жизнях, а?       Хмыкнув, брюнетка решительно задернула занавеску и скрылась во второй комнате. Напоследок она вполне отчетливо прошептала:       — Ненормальные!       В комнате с ее уходом повисла тишина.       — Ты... — начал было Ойней, но замолчал. Он поднял смущенный взгляд на девушку и теперь вновь внимательно всматривался в ее лицо.       Амфианака же не взглянула на собеседника, кусая губы.       — Ты правда писал мне? — прошептала она.       Мужчина согласно кивнул, но девушка не увидела этого, разглядывая земляной пол.       Снова повисла нерушимая тишина.       Амфианака ждала ответа. Напряженная спина девушки выдавала ее внимательную сосредоточенность. Мужчина опять молчал.       — Ойней? — наконец не выдержала весталка, до боли кусая губу.       — Каждый Божий день, — хрипло пробормотал он.       Фиа вскинула глаза, впиваясь ими в лицо Ойнея. Она не знала, верить или нет. Все перепуталось в ее голове! Если он и правда писал ей, то почему она не смогла найти ни одной записки? Или же все проще, и он просто бездарно сочиняет, выставляя ее дурой в собственных глазах?       — А ты правда не получала ни одного клочка пергамента?       Весталка вздрогнула от тихого вопроса. Ведь он не доверяет ей так же, как и она! Захотелось плакать. Жрица отрицательно качнула головой. Ойней снова промолчал.       — Я бы не пришла, будь все так, как ты думаешь... — добавила девушка, чувствуя как в уголках глаз защипало.       "Ну-ну, еще чего! Разрыдаться на глазах Ойнея? А от чего плакать? Ты же сама думала о нем самое плохое, почему он не имеет право сделать так же?"       От этих мыслей стало еще гаже. Но, если он действительно писал, а Фиа не получила записок, куда они делись? Это был очень серьезный вопрос! Значит, кто-то их нашел. Но кто? Вряд ли бы Дея, Ио или, тем более, Арсиная молчали бы о такой находке!       Амфианака содрогнулась от нахлынувших на нее эмоций. Дело пахло интригой. Девушка ненавидела интриги. После последней она оказалась в храме с жесткой дисциплиной на как минимум тридцать лет!       Ойней почувствовал, что весталку посетили те же самые мысли, над которыми он сам ломал голову последнюю неделю. Мужчина осторожно приблизился к жрице и нерешительно спросил.       — Ты простишь меня?       Брови Амфианаки немного сблизились, потом девушка вздохнула.       — А ты меня? Я была ничем не лучше.       Эти слова вызвали легкую улыбку на лице Ойнея. Он кивнул. Фиа кивнула в ответ. После недолгих раздумий, она тоже улыбнулась. Мужчина округлил глаза, отчего его лицо приобрело неуверенное выражение.       — Эээ... можно я тебя обниму?       Весталка по-прежнему стояла в неприступной позе, сложив руки на груди и выпячивая грудь, отчего мужчина не решался.       Услышав вопрос, она усмехнулась. В глазах промелькнула улыбка. Девушка вновь коротко кивнула.       Ойней сделал еще шаг и устроил свои ладони на ее плечах. Мужчина вдохнул аромат ее волос и закрыл глаза. Какое-то... Неправильное выходило примирение!       Но хотя бы такое... После четырех нундин, что они не виделись, даже это было прекрасно. И пусть между обнявшимися мужчиной и девушкой можно свободно просунуть кулак! Ойней побоялся крепким объятием обидеть Фиа сильнее, чем уже обидел за сегодняшний вечер. Как бы ему самому не хотелось стиснуть ее, прижать к груди, зарыться в мягкие волосы, обсыпать поцелуями... Стоп! Нельзя об этом думать! Несмотря на то, что девушка сама провоцировала его на быстрые поцелуи и не возражала против встреч, она — не обычная римлянка, она — жрица. Он даже не может позвать ее замуж, а предлагать что-то другое — просто не имеет права.       Ойней судорожно сглотнул, возбужденный этими мыслями.       Что-то мягкое скользнуло по его подбородку. Это были ее волосы, не скрытые покрывалом. Амфианака смотрела на него своими глубокими глазами, обрамленными пушистыми ресницами.       — Тебе не кажется, что после всего того, что ты наговорил мне в нашу последнюю встречу, обнимать меня вот так вот — смешно?       — Мне послышалось, или в твоем голосе была насмешка?       — А ты бы предпочел, чтобы я смеялась?       Вместо ответа Ойней спустил одну ладонь на талию весталки и рывком прижал девушку к себе, жадно вдохнул пьянящий аромат ее волос. Амфианака тихонько засмеялась и скрестила ладони за его шеей, прижимаясь ближе.       — И все-таки, ты смеешься....       Его теплый шепот коснулся ее виска, заставляя рассмеяться громче.