Тонкости паукоприручения

В следующий раз меня выкинуло в реальность, когда стемнело. Это была не «слепая» темнота, как раньше, а серый «полуслепой» сумрак: глаза восстановились. Жизненно важный, как-никак, орган при таком положении дел… Каша на месте мозгов тоже, видать, начала кое-как функционировать: мыслить получалось почти связно. Копы ещё не подъехали – это хорошо. Не люблю просыпаться в морге, там жуть как холодно, хотя есть и приятный момент: все потом очень забавно бегают и орут: «Труп ожил! А-а-а!» Бывает, и молятся. Прикалываюсь – значит, существую. «Ладно бы ещё хоть смешно получалось…» – тускло отозвался кто-то из голосов – цвет таблички не разобрать. «Паучёныш!..» – как удар по башке, аж тряхнуло. Паучёныша было не узнать: маску смело с мордашкой вместе, костюм в клочья, рёбра наружу. Но он был жив. Почему – не знаю. И знать не хочу. Но жив. «Спокойно, спокойно, в зеркале видали и не такое», – полуобморочно размытыми буквами бормотал Жёлтый, пока Белый исходил на истерические вопли из одних только знаков. Мы к друг другу изрядно приклеились голым мясом – и меня это устраивало: иначе мне было б его не утащить. Часа два ушло на то, чтоб переползти в самый угол, под отброшенную взрывом боковину автобуса… «Здесь никто не найдёт, даже если завоня…» «Заткнись нахер!» – перекрыли друг друга таблички. Приехали копы, но нас не искали. За всей кровавой баней, что я устроил, нашего следа не заметили, а след был что надо, широкий, сочный… Паучок заворочался, зашевелился, даже звук какой-то издать пытался. Я только и мечтал, чтоб он успокоился, пока нас не заметили. Но даже придавить крепче не мог, чтоб не душить еле живого… «Засунь ему в рот руку, засунь, засунь, пока не пикнул!» – кипешил Белый. «Да там и рта-то нет, бедное паучачье личико, если и выживет, то маску уже не снимет, прямо как мы…» – без особой грусти рассуждал Жёлтый. «Как мы и даже корявее», – Белый откровенно злорадствовал. Тошно было от их болтовни, тошно от боли, тошно от тревоги за покалеченного Питти. Но голоса было, конечно, не заткнуть. На парковке, за исключением моей башки, воцарилась тишина: дохлых плохишей расфасовали по мешкам и увезли. Ужасно хотелось жрать. Я уткнулся дыркой на месте носа в Паучишку, где поцелее, и закрыл глаза. *** Когда открыл – через разбитые окна светило утреннее солнце. Паучок вроде бы даже дышал. Чтобы проверить, я прижался тонкой-тонкой, едва регенерировавшей кожей на лице к его губам. «Прямо как поцелуй», – заумилялся Жёлтый. «Не позорился б ты, идиота кусок, – огрызнулся Белый, – мы сосредоточены на ощущении дыхания!» Двое суток мы лежали в углу парковки, под опостылевшим, до последнего «жучка» ржавчины изученным обломком автобуса. Я каждую секунду ждал, что Паучишка помрёт, – и так хреново становилось, хоть волком вой. Но не помер, даже регенерировать начал. Ме-е-е-едле-е-енно. У меня аж новые глаза на лоб полезли от удивления, а голоса, споря друг с другом, гнали по десятому кругу одни и те же наборы догадок. Но что есть, то есть. На третьи сутки он очнулся и даже спросил, что случилось. Усталый, испуганный. То и дело засыпающий. Но живой. Живой, вашу мать!!! «Питти, Питти! Мы безумно скучали!» – верещал прыгающей строкой Белый. «Не скучал он, а злорадствовал, что тебе мордашку разворотило, а кто скучал, так это я!» – ябедничал Жёлтый, ну а сам я аж прослезился на радостях. Паучишка таращился непонимающе на мои мокрые глаза, а потом снова отключился. *** Как только я маленько пришёл в себя – ну, точнее, смог так-сяк приподняться над полом, – поползли мы домой. Ко мне. Вернее это я полз, тащил на себе Паучка, а тот всё порывался пойти сам. «Скажи ему, чтоб не дёргался, у нас рука на соплях крепится», – брюзжал Белый. «Принесём к себе домой, скажем "Паучок, ты наш"», – не в рифму напевал Жёлтый, невесть как ухитряясь сбивать меня с шага. Притащив Паучка домой, я совсем ничего ему не сказал. Малыш был в отрубе, да и моих сил хватило только уронить его на заскорузлый диван да уткнуться туда же носом. Ну потом-то я, ясное дело, расшевелился, даже какую-то малосъедобную хрень нашёл, не сгнившую только потому, что её полагается молоком заливать. «Если б у нас и оставалось молоко, оно бы уже не просто стухло, а тянуло бы нам ручонки и говорило "мама"», – попытался умничать Жёлтый. «Да? А если не молоко, тогда что так смердит?» – резонно возразил Белый. Под беспрестанную болтовню голосов, оживившихся в родной вонючей обстановке, я схомячил несколько жменей хлопьев, щедро запивая водой из-под крана, и заставил поесть Паучка. Потом завалился к нему на диван с намерением поспать. Питти отбиваться не стал: лапками меня обхватил, прижался, потом смутился вроде как, но не отпустил. «Хороший шанс, орохший снаш», – твердил, путаясь буквами, Белый – тоже, видать, засыпающий. «Да у нас даже не вста…» – не дочитал я Жёлтого – вырубился. *** Продрых я целые сутки, как доложили по пробуждении голоса – с таким дружным негодованием, как будто я нагадил при этом в кровать, честное слово, – зато встал почти целый. Удрапал в магазин, купил съестного – понажористее, чем сухой корм для городских детишек. Разбудил свою спящую красавицу поцелуем – всё как полагается! Паучишка-малышка чуть с дивана не рухнул, но стукнуть не успел: я и сам отдёрнулся. Только сейчас ведь заметил, что мордаха-то его – на месте! Ну то есть целая почти… Ну то есть нос отрос! Да, были корки там-сям, где стёсано, где распорото, но это дело такое, заживабельное, а в целом-то – прежний красотуля! Пока Питти ел, я взгляд от него отвести не мог. «Это ж чудо, чудо настоящее, регенерировался!» – верещал капслоком во всё поле зрения Белый. «Должно быть, контакт с нами был слишком близкий, мы регенерировали, ну и Паучок заодно», – корчил из себя умника Жёлтый. А я под шумок взял да и погладил Паучишку по лапке: на ней как будто то-оненькие такие рубцы по типу моих появились… Но шумок-то только у меня голове имел место, а малыш бдил – отдёрнул конечность тут же, рассматривать принялся. Как будто мог помнить, какая культяпка вместо неё была ещё недавно… - Что с нами было? – спрашивает, щурит глазищи подозрительно. - Тебя по башке приложило, – пояснил я радостно. – Так, что чуть мозги не отшибло. Но постельный режим и обнимашки исцелили моего Паучка! Питти рот было приоткрыл, хотел высказаться, наверное, что никакой он не мой, – да махнул на всё лапкой, вгрызся в стейк микроволновочный с новой силой. То-то же! Нажирай и властвуй, как говорится. «"Разделяй" вообще-то», – предпринял очередную потугу в умничанье Жёлтый. «Ага, булочки Паучку разделяй, пока он ещё хилый», – зубоскалил Белый, но я его, ясное дело, послал к покойной прабабушке: изнасилование – не мой стиль, мне взаимностей и милоты подавай побольше! *** Питти ещё хреновато себя чувствовал, поэтому на ночь я оставил его у себя. Ну а поскольку диван был только один… Паучок порывался спать на полу, но я, как-никак, пока что сильнее. Стиснул его, залюбовался – такой хрупкий, красивый. «Ага, ага, против изнасилований мы», – не мог угомониться Белый, пока я устраивал поудобнее себе под бок упирающегося Паучка. «Кажется, некоторые слова из тех, что он шипит, – матерные!» – всерьёз ужасался Жёлтый. Во сне Питти ворочался. Знакомое дело – тело запомнило боль, волновалось. Чуть не свалил меня с дивана, а потом даже стонать начал. Кошмары снятся… Э-эх! Пришлось разбудить. Прижал я его лапки к дивану, вскарабкался, оседлал и поцеловал плохо спящую красавицу. Паучок было ответил, потом глаза открыл… Долго пинал меня и дубасил под аккомпанемент моего ржача. «Садо-мазо, садо-мазо!» – хором ликовали голоса. А потом я его уронил. На себя. Крику было! И под глазом фингал. Ничего, регенерируется: глаз-то на месте… Пока Жёлтый доказывал Белому, что бьёт – значит любит, а Белый пытался убедить меня уйти из этих токсичных отношений, Питти сидел красный, в цвет костюма. Но только я отвернулся – заметил краем глаза (неподбитого), как он губы свои трогает. Вот дурилка… И жался так, пока спал, – ну понравилось же! И зачем было отбиваться?.. Остаток ночи я спал на нём. Питти был вроде как против, но выразить протест не получилось. Видимо, не особо хотел. «Ну или воздуху не хватило, мы туша ого-го какая!» – хвастал Белый, решив дать токсичным отношениям ещё один шанс. «Не придуши малыша, сдвинься чуть вбок», – кудахтал зануда Жёлтый. Помимо трепотни голосов, мне всю ночь мешала спать катана… Как «почему сплю с оружием»?.. А, нет, я не про ту, про другую! *** Паучок – нереальный милаха. Так глаза округлил, когда проснулся, а я… свою проблему прям возле него решаю. Даже орать не стал, только рот разинул – амкает да мыкает. «Он впечатлён! – просиял Белый. – Ему не терпится попробовать, видишь, примеряется!» «Он сейчас расплачется!» – перепугался Жёлтый – и тоже мимо кассы. Голос у Паучишки прорезался не сразу. Но зато как прорезался, я всего наслушался. И извращенец я. И псих. И мудак. И даже сбежать Питти намылился!.. Пришлось долго уговаривать его остаться – спрятав, ясное дело, катану (каюсь, не сразу). Ну и плюс малыш ещё не до конца выздоровел – его пошатывало. «Да, завалить можно одной правой», – бахвалился Белый. «Вот только доверия после этого будет ни на шиш», – справедливо возразил ему Жёлтый. Ну, как говорится, не мытьём, так катаньем! Пока Паучишка спал после завтрака, я его наручниками к дивану приковал. Пошутил, с кем не бывает. Ну и для надёжности, да… Проснулся он – давай снова орать. Опять гадости про меня. Я обиделся, ушёл досыпать в ванную. «Вообще обиделись мы все вместе, но кого бы это волновало, нас упоминать ведь совсем не обязательно», – для полного комплекта единогласно надулись на меня голоса – и пара часов сна прошла в восхитительном спокойствии, хоть и в тесноте и холоде. Проспавшись, слышу: бурчание из комнаты. Я вылез из ванны, сделав виноватые глаза, – застал Паучишку за попытками вытащить лапку из браслета: диван-то к полу прикручен, чтоб не спёрли. Я ему со всей доброхотой и показал, как вытаскивать… «Ай, ай, ну кто так кричит из-за вывихнутого пальца?!» – запричитал, забыв все обиды, Жёлтый. «Останови это, прекрати этот ад, у нас лопнет голова!!!» – паниковал не по делу Белый. Паучью лапку в браслет я добропорядочно вернул, палец вправил. Спросил, больно ли, поцеловал, где болит. Под эти все милости Паучишке, похоже, надоело на меня орать. Я, недолго думая, отстегнул наручник от дивана и пристегнул к себе. «А что, вдруг убежит…» – одобрил Белый. «Он дуется из-за пальчика, а ты мудант», – сурово вынес Жёлтый свой вердикт. И оказался как никогда прав. Я уж и на коленях стоял. И обещал больше так не делать. Бестолку! В конце концов, сдавшись, потащился за жратвой – Паучок за мной поплёлся, а куда деться. Не выдержал у самого магазина – запросился отпустить. - Только если простишь! – воспрял я, и Питти сказал, что прощает. Ну, я и поцеловал его на радостях, за что по морде схлопотал. По счастливой, скажу я вам, морде! - Ты обещал меня отпустить, – напомнил Паучишка, разрушив всю нашу идиллию. Я не без дурных предчувствий признался, что потерял ключи. Пришлось самому руку высвобождать. И правда больно… «Поделом», – постановил Жёлтый. «Мудант!» – припечатал Белый, и они тут же сцепились за авторское право на это словечко. *** Паучишка всё же ушёл, прям с концами, сказав, что я арбузер и дрочер. Обиделся. Я загрустил совсем, даже стрелялся пару раз. Идиотское занятие: потом, как надоест труп изображать, приходится мозги с пола отчищать – а то ботинки очень скользят, а уж вонь… За ящиком вискаря и негретыми полуфабрикатами (микроволновка приказала долго жить, когда я забыл в куске мяса нож) мы с голосами целыми днями тёрли за жизнь и за отношения. Занудные они, скажу я вам, ребята, и башка от них пухнет, если постоянно вчитываться, но уяснил я одно: за своё счастье нужно бороться. Так что, приведя себя в более-менее удобоваримый вид, я явился собственной персоной к Паучку под окно и начал петь серенады! Его тётушка даже умилилась, стала громко уверять Пита, что ни разу не гомофобствует, – я даже с улицы слышал. Ох-ох! Не знал, что Паучок умеет ругаться матом. А вроде интеллигентный малый… «А я говорил, а я говорил ещё тогда!» – брюзжал Жёлтый. «Порочный потенциал порока… Потенции!» – попытался загнуть Белый что-то остроумное, но по итогу я прыснул со смеху от его идиотизма и сорвал выступление. И даже почти пропустил бросок бутылкой из окна соседей – поймал не в руку, а макушкой! Ну да ничего, этот концерт не последний… С тех пор я каждый вечер орал, то есть пел серенады! Паучишка уж и ставни приколотил. И из гидранта поливал – я в восторге скакал под струёй и звал его потереть спинку. И полицию вызывал пару раз (или это соседи? За то, что следующую их бутылку я всё же поймал и запустил обратно). В общем, моего неприступного малыша хватило на неделю, после чего он с радостью переехал ко мне… Ну, не совсем с радостью, но не суть!