Тонкости паукоприручения

Дурак! Идиот! Недоумок! Мечусь по комнате, костяшки не успевают заживать, все стены в следах кулаков. Голоса сныкались по углам: ни буквы. Паучок вроде дышит, но очень слабо. Каждую минуту затихаю – прислушаться. А потом снова громлю чёртову квартиру: как можно быть таким идиотом?! Как я мог допустить?.. *** …Паучишка вконец съехал с катушек. Попали мы с ним в перестрелку. И, казалось бы, раз плюнуть, десяток стволов… Но мы боя не ожидали – вышли на свидание. Оружия нет, нихренашеньки нет. Это он настоял – типо чего мы вечно как на войне? Побудем хоть один вечер мирными горожанами, имеем право… Побыли. Наверное, оттого ему крышу и снесло, когда в меня стрельнули: от вины, от ошибки… Рванул на них на паутине, не связав даже. Я расслышал только: «Не сметь!!!» «В глазах его огонь, почти безумный!» – поэтически взвыл Жёлтый; «От нас заразился!» – подбрехнул Белый – одновременно с моим рывком вслед – да запошлил без пробелов о путях заражения… Да и заткнулся на полуслове. Когда в Паучка попали. Не сразу это случилось: психов не берёт. У меня был шанс… Просрал, не успел. Уже когда он первого толкнул с двух ног… На землю спрыгнул, пошатнулся неловко как-то и стал оседать. Да так, ко мне, охеревшему, поворачиваясь, и рухнул. С дыркой в виске. «Один готов!» – я расслышал, хотя плохиш сказал очень тихо. Звуки выстрелов слышать перестал, а это – уловил. А вот потом – ничего не помню: красная пелена на глаза… Очнулся, когда уже всё кончилось. Вокруг – мясные и тряпичные ошметья, сломы костей белеют, пальцы россыпью да требуха… Руки в крови чуть не по плечи, с рожи капает, во рту вкус железа. Зубами я их рвал, что ли? Паучок лежал в середине этого круга из трупов – неподвижно. Без пульса, без единого звука под дурацким принтом на футболке, липнущим к уху. «Он не может умереть! НЕ МО ЖЕТ!» – орал капсом Белый. «Не умер же в прошлый раз…» «Думай, ушлёпок конченый!!!» Распотрошенные сумки плохишей были похожи на рыб со вспоротым брюхом. Пакетики с белым порошком выпали наружу, некоторые разорвались и пылили. Кокс, герыч… «Нас одолели барыги…» Вцепившись себе в голову, я размашисто пнул ближайшую сумку – оттуда с шелестом сыпанули шприцы… «Шприц» – «Кровь» – «А если?..» – наперебой залопотало в голове – стиснул её сильней, беззвучно воя. «Если в тот раз сработало…» – «…действительно из-за нашей крови…» – «сработает и сейчас?..» Я пополз на карачках, копаясь в россыпи барыжьего барахла, ляпая всё кровью. Один шприц – ещё новый, запаянный в плёнку! Уколам в вену я научился, когда обдалбывался всяким дерьмом, думая унять боль. Сейчас хуже было, в разы хуже. Если от моей крови у Паучка зажили те жуткие раны от взрыва… Если действительно в этом дело… Шприц был мелкий – я колол раз за разом. Себе – ему, себе – ему. Уже не разбирая, что там бредоносят голоса. Бордовые порции тепла – в труп, в труп, в труп. Тупо, как машина с поршнями. Вскинулся только на тихий хлюп: у Паучка из раны выплюнулась кровь и сплющенный кругляшок пули в светло-розовой жиже. «Это мозги…» – обморочно пролепетал Жёлтый полуразмытой строкой и затих под истерические выкрики Белого. Пит дышал, наконец-то дышал, еле уловимо, и не шевелился совсем – но дышал! Только когда затрясло от облегчения, я прочувствовал наконец, что нашпигован пулями и сам: болью пробило так, что едва не вырубился. «Вставай! Вставай! Мы не можем оставить его так лежать! – заголосил Жёлтый, "очнувшись". – Малыш застудит почки на холодном асфальте и будет конфузиться нам в диван по-лёгкому!» – «Да хоть бы и по-тяжёлому, блин, лишь бы жив!!!» – «Ты хоть представляешь себе ЭТО?..» Кое-как взвалив тельце на плечи, я соорудил из себя прямоходячее и пошёл. Ну, громко сказано «пошёл»: шарахался от стены к стене, только б не заземлиться, да старался по мере сил, чтоб малыша о них не сильно прикладывать. Даже не помню, какую именно дичь плели голоса – только башка от них гудела, будто врезали по ней с ноги. На улицах было темно – и на счастье пусто, только собаки бегали. Не представляю, что делал бы, если б кто навстречу попался. Убил бы, даже если бы в больницу Паучка забрать предложили… Одурел так, что не заметил даже, как какая-то псина подбежала и лизнула Пита в свешенную лапку. И на меня глянула – будто бы сочувственно. «Смотри, Питти, смотри, скоктерьер…» – «Какая шладкая пушыштая шабака, можно её погладить?» – засюсюкали голоса благоглупостями – и как никогда захотелось вышибить себе мозги с ними вместе… Питти так и висел безжизненным кулем, а псина бежала за нами до квартиры, даже брехнула вслед ободряюще. *** …И вот сижу теперь перед ним. Пули из себя вытащил, да видно, не все: раны нормально зажить не могут, болят. Это хорошо. Без боли было бы хуже, я б тогда свихнулся с концами. А так хоть иногда… вырубает мысли. «Он в коме?» – «Он теперь овощ?» – «Это ты у нас овощ, а нам тут коматозному больному палату обустраивать и памперсы покупать!» Метался-метался я, стены колотя, – рухнул, отрубило. Проснулся, выполз из угла с коробками – Паучишка всё в той же позе. Но дышит, главное – дышит! Я рядом лёг, прижался, шепчу в ухо всякие глупости… «Проснётся принцесса, проснётся… Только целовать побольше надо!» – «А не проснётся – то и так сойдёт!» - Да заткнитесь вы нахрен! Челюстью двигать больно – осталась, наверное, пуля: не ковырялся ножом в морде, не до того. Прижался я раной к простреленному Паучьему височку – как тогда, как после взрыва! – а самого трясет. Никогда ничего не боялся, а сейчас боюсь. Как в детстве бабайку, даже сильнее. Голоса похабят, похабят – а я диван, кровью залитый, соплями пропитываю. Да так этими соплями и подавился, когда Паучок сказал вдруг громкое и отчётливое «Кхем!» «Соплями надо было залить принцессу, соп-ля-ми, а не поцеловать!!!» – «Оплакать, говори уж как есть!» – «Тшш, побереги нашу хрупкую мужественность!» А я уж и не слушаю, не читаю – дыхание от счастья спёрло, – а малыш ещё что-то мычит, и глазки открыл, и взгляд почти осмысленный! Я так и понял – надо воды! Напоил я его – лапки дрожащие сами стакан держать тянутся – радостный весь, как дитё в Рождество, чуть не до слёз. Проснулся! Не овощ!.. А Паучишка, попив, огляделся и выдал: - Грязновато тут. Я аж заморгал в непонятках: не грязней вроде, чем обычно… А он оп и добил: - Это вроде как убежище на всякий случай, или ты тут живёшь?.. «Мы тут живём, Питти, МЫ!..» – «Он что, память потерял?!» – «Вот же наш диван, вот наш стол доломанный, а в ванной твоя щётка!» – «А если целовать полезть – обзовёт пидором и по морде даст?!» Голоса целый грёбаный форум развернули, а я знай глазами хлопаю и молчу. Только и спросил тихо: - Что помнишь? - Гранату кто-то бросил… – Паучок нахмурился, будто голова болит. – Ты меня собой закрыл, спасибо… Тебе же вроде руку оторвало, и ногу тоже – отросло так быстро? Сколько я тут пролежал?.. …Оказалось, Паучишка забыл всё. Все последние недели. Как спасали друг друга, как срались по мелочам вроде наручников и укрощения удава, как приручились и миловались. Надо снова приучать. Но это мелочи – приручу! Главное – жив!!! Главное – соображает! А ещё он ушёл. Нет, оно понятно, конечно: когда какой-то едва знакомый двинутый мужик с корявой рожей, похожий на хуманизацию пиццы пепперони, заявляет тебе, что вы с ним живёте уже пару недель вот в этом бомжатнике вполне себе половой жизнью, – кто ж захочет в такое поверить? Вот и Питти не поверил: ни щётка в ванной, ни труселя на сушке за окном его не убедили. Ушёл, за спасение быстренько спасибкнув. Прям через окно… «Вот и сказочке п**дец, одинокий наш х…» – «…конец!» – перебил Жёлтый – то ли исправляя присказку, то ли цензуря последнее слово Белого. *** Что ж, стреляться, бухать в одиночку и рефлексировать целыми днями – это мы уже проходили, это не работает. А что сработало в прошлый раз – так это серенады под Паучковым окном! Туда я и направился, как только завечерело… «Боевая готовность номер один! – кипешил на подходе к цели Белый. – Ловим летящие тупые предметы, уклоняемся от колюще-режущих и от жидкостей!» «Мы же не можем испачкать наш костюм для свиданий кровищей…» – поддержал Жёлтый. «Или ссаниной!!!» – громогласно перебил его Белый. Впрочем, снарядов мы не дождались: вместо этого на середине первого куплета из окна высунулась тётушка Мэй и позвала меня зайти, сообщив, что Питти нет дома. Ну как я мог отказать пожилой леди? Хоть голоса и строчили наперебой о том, что она слишком стара для таких визитов, как бы сердце в процессе не стало от слишком раскованной позы… - Питер какой-то сам не свой пришёл, – посетовала бабулька, наливая чай. – Вы случаем не поссорились? Он вёл себя так, будто и не съезжал к тебе… Я честно рассказал, что да как, превратив разве что дырку от пули в случайное попадание мячиком на бейсбольном матче, и получил тонну сочувствия! Тётушка Мэй даже похвалила меня за то, что не удерживал малыша и проявил понимание: ему ведь надо свыкнуться с мыслью, что на деле всё не так, как он помнит… Надо постепенно приучать, прямо так и сказала! «А ведь какой бы был шанс вернуть Питти на путь истинный, хотя бы к кому-то психически здоровому, не говоря уж о девушке… – лицемерно вздохнул Жёлтый. – Но продвинутая леди – на нашей стороне, она точно шиппер!» «Попробуй побудь не на той стороне, когда перед тобой сидит такая образина с катаной, – не разделил его умиления Белый. – Тут любой съехавший шифер на место встанет, жить-то хочется!» *** Приручение – дело ни разу не такое простое, как кому-то может показаться! Особенно если без применения наручников и старого-доброго ультранасилия… «Вы знали, что, приручая новое животное, человек просто силой удерживает его дома, пока у животного не разовьётся Стокгольмский синдром?» – умничал Жёлтый. «В общем, схема проверенная! – твердил Белый. – Сцапать, наручниками к кровати – и начищать перед ним катану, пока снова в нас не влюбится!» Да вот только не мог я такого – и всё тут! Одно дело левый кто – а видеть страх и гадливость в этих глазищах, которые на меня совсем недавно так влюблённо таращились, – совсем невмоготу было бы, тошно, хоть вешайся! Так и пошли у нас снова совместные вылазки и обтрог по чуть-чуть: то за плечо его приобниму, то по спинке хлопну… Паучишка улыбался нервно, терпел: вреда-то от меня никакого, сплошная польза да гадкие шутки! Он от шуток этих, бывает, как замрёт – будто вспомнить что силится, и мордашенька такая вся растерянная, – а потом опомнится и фыркнет: «Да ну тебя!» – и снова чужой… А ещё я заметил, что Паучишка на крышу повадился шастать – думать. Бедолага, совсем, наверно, запутался… Я за ним присматривал издалека, и, пока тепло было, то оно и неплохо… А когда похолодало резко, то как-то боязно мне стало за малыша! «Вдруг застудит себе чего…» – затянул снова Жёлтый свою больную тему про почечный конфуз, пока Белый неунывающе выкрикивал идеи по сексу на крыше. Куртку для утепления Паучишка брать не захотел, но со мной ведь не поспоришь! Решающим аргументом стало то, что я пообещал тут же начать ор… петь серенады в честь его румяных от холода щёчек и красноноса. Питти в ответ покраснел ещё гуще и разрешил себя закутать. И пустились мы с ним в разговоры! Которые я честно старался не прерывать фырканьем, а то и гоготом от похабных идей разбушевавшихся голосов… «Самое время снимать штаны! – с беспокойством напоминал Жёлтый. – Часики-то тикают!» «Ты встань и отвернись, вроде как отлить с края крыши, а потом так и возвращайся, вращая прибором! – сыпал идеями Белый. – Питти будет сражён!!!» Паучишка тем временем сидел и рассуждал – я даже нить разговора упустил, пытаясь (не вслух!) втолковать голосам, что приятный сюрприз для Паучишки в виде нашего голого хера никаким декором и перформансом не спасти. Опомнился, только когда тот про какую-то Мэри-Джейн разговор завёл! «Пинка ему, неверному!» – «Бережём тут его психику, а он!..» – понадувались круглыми табличками голоса – а я, вроде как умный, в контекст вслушался. - Столько её добивался, спасал, ухаживал, как полный придурок себя вёл, – жаловался Питти, всё больше напоминая мне меня же, – а оказалось, что не люблю… Тут я духом и воспрял, речь уже заготовил, идеи Белого с Жёлтым оттуда повыкидывав, – а Паучишка раз и опередил, прям ко мне развернувшись: - А у тебя когда-нибудь бывало, чтоб кто-то не тот нравился? Чтоб вроде бы и нельзя, а хочется… - Не было! – соврал я, как отрезал. – Если мне чего хочется, я это делаю. И показал Паучку, как именно: уронил его на спину – благо куртка пуховик – да и взгромоздился сверху! «Не зевай – вставляй!!!» – «Говорили ж тебе штаны снять заранее!» – вразнобой поддержали голоса, забыв даже предостеречь насчёт ответных мер… Но ни паутины в глаз, ни зуботычины Паучок не выдал – покраснел, моргнул… Да на глубоком вдохе и выпалил: - Ну тогда и я так сделаю! И поцеловал меня, очароваха!!! Так несмело, но притом отчаянно – у меня аж змей в штанах в перекормленного удава мутировал… В общем, с крыши мы ушли спустя пару часов и все под майонезом! - Ну и что нам теперь… – Паучишка, по лестнице спускаясь, глаза прячет – смущённый такой, будто не шептал только что неприличности взахлёб; вытереться так-сяк пытается, но только сильней всё размазывает! - Как что? Стираться, Питти! Мы ж не салатик, чтоб так и ходить… – Взял Паучишку за шкирку и к себе поволок! «Киднепинг!» – «Мудант, арбузер! Где письменное согласие?!» – залицемерили голоса, стремительно меняя мнение на входе в квартиру: «Дело приобретает нужный поповрот!» – «Не забудь защёлкнуть дверь! Где там наручники валялись?..» А Паучок знай озирается по сторонам диковато – да только не чужой уже, а весь помеченный! Я тем временем ванну набрал, напускал пены, уточек, пованивавших прошлым приключением, – и сам плюхнулся! Паучишка чего-то засуетился: забегал полукругами, уговаривая снять хотя бы обувь… В итоге сошлись на том, что он сам же меня и разденет! «Это мы чётко, это мы ловко!» – одобрил в кои-то веки Белый, а Жёлтый сплошь растёкся на умиление, когда прохладные лапки за всё задевать меня принялись – зуб даю, что специально! А я – для разнообразия – вроде как и не при делах: принялся с уточками играть, одна из них на Паучка взобралась, речь толкает… Он засмеялся и назвал меня долбантяем – а я не такой! За клевету уронил его в ванну. Паучишка возмущается, ёрзает, вода плюхает – вся ванная в пене! Тут-то я всё ж согласился с голосами, что штаны с Паучка нужно было заранее снимать… Ну да супергерои мы или где («Разве что без четвёртого слога», – невнятно сумничал Жёлтый) – справились и с такой задачей! Как же давно я его не трогал вот так без одёжек, симпатягу – на крыше-то не раздеть было, забота, все дела… «А для Паучишки-то всё, считай, впервые!» – умиляется Жёлтый. «Ишь как покраснел, жопкой чует, что сидеть неудобно стало…» – Белый тоже умиляется – в своей манере… А я будто и не замечаю, что неудобно: огладил жилистую спинку, каждый шрам заново изучая, лопатки пальцем очертил… Паучишка взбудоражился весь, ёрзает, подставляется под руки! И животик нежный знай подрагивает: хоть и кубики чувствуются, но шкурка мягонькая, бархатная! - Паучок, а давай ты в дрессировщика поиграешь… – предлагаю хитро, уступив-таки похабящим голосам. Питти оглянулся на меня с недоумением, нахмурился подозрительно: уже вроде понял, что в чём-то тут подстава… А удав мой р-раз и высунул морду между его бёдер! - В дрессировщика змей! – уточняю. У Паучишки тут же уши покраснели – но, чуть удобней подвинувшись, он всё ж таки прикоснулся: легонько, самыми кончиками пальцев – у меня аж мозги закипели сразу! Дёрнулся под ним, вцепился, а Питти и сам уже ёрзает, привстаёт и опускается, и занимательно так удава, между бёдер сжав, дрессирует… С другими-то было… иначе. Потрахался и всё. А тут я растаял, как карамелька, – только б в слив не смыло! А Паучок спиной в грудь мне вжался – только и слышно, как сердчишко колотится, – и несмело так, миленько-нежно меня трогает – ну точно первый раз, будто на крыше ничего и не было… То пальчиком поверху гладит, то сожмёт осторожно, то вокруг обведёт – а я только жмурюсь и едва не мурчу, как котяра, с Белым да Жёлтым в три голоса! Ёрзал-ёрзал Питти, а потом как принялся ножки сжимать – меня от кайфа аж заколотило, аж взвыл – а он щекой о щёку ласково трётся, вроде как не при делах… Нежный такой – и сам возбуждённый до невероятности. Долго смотреть на такое – никак! Я его трогать и начал по чуть-чуть: только погладишь – выгнется и такие звуки издаёт обалденные… И лапками за мои руки цепляется, хватает, гладит бестолково. А сам уже напрягся весь на мне, мышцы обрисовались – я за загривок его зубами цап! – аж трясусь нетерпеливо, сдерживаясь, только б боли много не причинить! Напружинился, Паучишку стиснув… А он, будто хватки на шее не чувствуя, всем телом торопит: трётся об меня всё увлечённее, толкается в руку… Ну, в башке моей радужные пони и забегали. Я ка-ак рыкнул – и аж фонтанчик устроил, до самой мордахи Паучишке, ну да мы всё равно в ванной… И как же он запел у меня в руках, весь забрызганный – мелодичненько, мило, такой голосок только записать и слу-ушать! Недолго, правда: примолк, затрепыхался мелко – да, вскрикнув кайфно, и обмяк… Не защити я ладонью его мордаху и всё прочее – фонтанчик бы не меньше был! Голоса тут же активизировались, принялись мне счёт с посекундной тарификацией за своё десятиминутное молчание выставлять, а я знай Паучишку на руках качаю: повис он на мне расслабленный, почти отрубается… Обернулся вдруг – глаза влажные, пьяные, но радостные, – улыбнулся хитро и выдал: - Не очень-то чистая работёнка у дрессировщика! Я согласился целиком и полностью и принялся его мыть – отличный повод ещё полапать! И чую вдруг: некомфортно что-то. - Пшш! За нами следят! – на самое Паучье ушко, этак по-шпионски. Питти вроде встрепенулся так-сяк, головой сонно мотнул, но ничего не заметил. Эх, паучишка… Ну чего ты такой неосторожный, как же твоё чутьё! - Да вот же! - Да где-е?! – уже чуточку сердито; но стоит только погладить в нужном месте, так сердитость уходит. - Да во-от! Разглядел наконец! Уточку… Нагло-жёлтая, она к самому пирсу пришвартовалась, коварная! Я героически обезвредил её, ссадив под ванну. - А нас ведь, Питти, могли привлечь, – констатирую серьёзно, спинку ему натирая. – За развращение малолетних утят! Нас посадили бы в разные камеры, а там страшные дяди… Ты нагнулся бы в душе за мылом… – я драматично заломил руки. – И потом мне пришлось бы прирезать кучу народу, потому что моё нежное сердечко… Чёрт! Я его так в холодильнике и забыл!!! …не вынесло бы такого!.. Тут я даже слезу пустил. И получил смачную затрещину от Паучка! - Молчу-молчу! – рот руками закрыл, для надёжности одну запихал; но Паучишка не слушает уже, на оставшихся плавучих шпионов таращится завороженно. - Дэдпул, уточки… – шепчет. – Помнишь? Уточки жёлтые, в говне… Я ведь чуть дурку на тебя тогда не вызвал, зачем ты такой армагеддец устроил в доме? Вспомнил!!! «Вспомнил, малыш!» – «ВспомнилвспомнилВСПОМНИЛ!!!» Я такой вой от радости выдал, что уточек всех на пол выплеснуло, да алабай у соседей за компанию взвыл. - Что помнишь, Питти, что помнишь?! – ору совсем чекануто – и трясу его так, что головёнка болтается. - Ну… Как я зубы тут чистил… – залепетал Паучишка неуверенно, – а ты подкрался сзади… ползком… И ка-ак куснул меня за зад!.. Я чуть щётку не проглотил, ты придурок такой… Замотал тебя в паутину, как мумию. И вроде зуб даже выбил… Прости… «Ты же наше чудо!» – «Ты же наши самые сладкие булочки!!!» – завопили наперебой голоса. Всплакнув от умиления, я Паучка в охапку сгрёб, в самое чистое полотенце завернул – и прям на руках попёр по нашему бомжатнику, всё показывать да вспоминать! Вспомнили, как он меня к дивану привязал – «Моя очередь тебя беззащитного трогать!» – и как я одежду его спрятал, одни только куцые шортики оставив, и как слухи в интернете опровергали… Вспоминали мы, в общем, вспоминали – аж пока под ногами вода не заплюхала. Да какаха, игриво покачиваясь, выплыла из-за угла… Вот же чёрт, надо было, наверно, воду выключить, уходя! Или хотя бы носок достать из слива… - Стоп, а дерьмо откуда?! Там же ванна забилась, а не унитаз? Дэдпул! Дэдпул, какого чёрта?! Пожалуй, на этой таинственной ноте я и закончу свой рассказ о приручении Паучишки! Нам сейчас, в конце концов, ещё потоп совместно ликвидировать…