Детективное агентство Ника Валентайна

Солнечный день бьет ему в сверкающие глаза, давая темные блики по поверхности фиксируемого изображения; Ник прикрывает лицо рукой, потом смотрит вниз, где, на всякий случай придерживая раскладную лестницу, стоит Элли, готовая подать ему очередной гвоздь. — После того, как лет шестьдесят проработал детективом, довольно сложно переквалифицироваться в плотника, — шутит он, когда очередная доска, приколачиваемая к дырявой стене, криво трескается пополам. Элли сокрушенно охает, и он чувствует себя настоящим идиотом из-за того, что не может нормально сделать такую простую вещь. Дженни бы сказала: брось, Ник, и так сойдет. Когда-то он пытался починить её шкаф, и тот в итоге совсем развалился. (Она хохочет, глядя, как он разрушает её имущество, — при этом приговаривая, что, кажется, уже понял, как тут всё устроено, — а потом оказывается погребенным под тяжелыми полками. «Брось, Ник, я просто разложу одежду по стульям, не беда».) — Ник, ты слишком большой гвоздь взял, возьми этот, — советует Элли, и Ник, сощурившись, наконец-то приколачивает доску нормально. Ему кажется, что теперь надо бы сделать перекур, но сигареты остались в пальто, которое он снял прежде, чем залезть наверх. (Она даже не трудится разложить одежду по стульям, как грозилась, просто нетерпеливо швыряет её на пол, свою и его вперемешку, и Ник все еще чувствует себя немного виноватым — на самом деле, он еще чувствует себя полным идиотом, ведь починить несчастный шкаф было бы не так-то и сложно, — но её энтузиазм всегда заводит его с пол-оборота, как если бы он был новенькой Nash Super 2-600, только с завода.) — У тебя отлично получается, — подбадривает его Элли. — Надеюсь, ты не решишь внезапно закрыть агентство и стать строителем, им ведь не нужны секретарши… — Если я стану строителем, то буду первым, у кого есть секретарша… а еще, судя по всему, мне понадобится адвокат, — автоматически отзывается Ник, прикидывая, куда бы лучше забить следующий гвоздь, и невесело усмехнулся, когда тот слишком быстро входит в сухое дерево, снова заставляя его треснуть. Рукой, от которой остался только металлический каркас, держать молоток неудобно, и приходится бить левой — что неудобно, ведь Ник правша. Странно, что это тоже передалось ему вместе со всеми воспоминаниями — по-идее, синту должно быть всё равно, какой рукой работать. Но Нику — нет. — Может, проще переехать в другой дом? — хмыкает он, откладывая молоток в сторону как какой-то ненужный и бесполезный предмет. — В прежние времена я бы предложил его сжечь, чтобы получить страховку, но, боюсь, сейчас этот номер не пройдет. — Конечно, какой дурак даст страховку на эту развалюху? — в свою очередь весело отзывается Элли, совсем не огорченная тем, что, судя по всему, ей по-прежнему придется терпеть сквозняки наступающей осенью. (Она не показывает недовольства или огорчения, хотя Ник замечает, как она один раз тяжело вздохнула, глядя на останки бывшего шкафа; «Я куплю тебе новый, милая, — говорит он, поглаживая её по круглому влажному бедру. А потом ему в голову приходит еще одна идея, и в момент, когда он собирается её озвучить, чертовски хочется закурить — но она не выносит дыма его обычных сигарет, поэтому он сдерживается. «А знаешь, у меня дома довольно-таки большой шкаф, почти пустой». «Вот это да, — смеется она, — Ник Валентайн готов впустить меня в свою холостяцкую берлогу, никогда бы не подумала, что муки совести из-за какого-то дурацкого шкафа могут быть настолько сильны».) — Можешь временно переместиться на первый этаж, — предлагает Ник, который за сто лет жизни в виде синта так и не научился прилично забивать гвозди. В голове проносится ироничная мысль — может, как раз поэтому его признали непригодным и выдворили из Института. Элли нерешительно мнётся под лестницей, а потом вдруг лезёт наверх, к Нику. — Эй, куда это ты… — только и успевает он сказать, когда она ловко перескакивает на узкий парамет и сама берется за молоток. Её пальцы так странно смотрятся на его деревянной ручке — изящные женские пальцы, длинные и тонкие, ими бы стучать по старомодной печатной машинке, а не по сухой доске, которая того гляди опять треснет. — Да ладно тебе… смотри, надо не так сильно бить, — заявляет она и с преувеличенной осторожностью бьет по маленькому гвоздю, отчего тот еле-еле продвигается внутрь дерева. — Но на самом деле просто материалы не очень… — Откуда ты всё это знаешь? — хмыкает Ник, отбирая у неё молоток. Волосы лезут ей в лицо, она щурится от солнца, балансируя рядом с ним. Крыша под ней опасно потрескивает, и он хватает её за руку — может быть, слишком сильно, не рассчитывает хватки, испугавшись, что она сейчас упадет вниз, — и она удивленно смотрит на него, придвигаясь ближе, — чего ты, Ник, я же стою. — Слезай-ка отсюда, милая, — говорит он, медленно, нерешительно отпуская её руку. — Еще свалишься. Она снова пролезает через него на лестницу, аккуратно спрыгивает вниз. Поднимает ладонь козырьком к глазам: — Да мы почти всё сделали, Ник! Ничего мы не сделали, думает он, кроме новых дыр с новыми щелями. Эта мысль будит в нем упрямство, и он наклоняется — слишком быстро, — чтобы взять очередную доску. Шляпа падает с его головы, а Элли внизу ловко подхватывает её, не давая упасть в грязь. Ник видит это и застывает, стальные пальцы скользят по поверхности доски, не зацепляясь за неё. Без шляпы и без своего тренча он чувствует себя так, как если бы был совсем без одежды — одним из стерильных, лишенных сознания институтских синтов, подметающих пол, потому что на другую работу не пригодны. Налетевший ветер приносит неприятный запах разделываемого мяса со стороны рынка, и, видимо, от этого Элли морщит длинный нос. Делает нерешительный шаг в сторону лестницы — но не лезть же туда еще раз, в конце концов, — поэтому так и стоит внизу с его шляпой в руках, глядя на него снизу с каким-то непонятным хитрым выражением. (Он не торопится искать свою раскиданную по всей комнате одежду, хотя уже через час ему надо быть в участке на вечерней смене. Через пять минут он встанет и спокойно оденется, выпьет чашку кофе и спустится вниз, с третьего раза заведет старую машину, а Дженни высунется из окна в одном халате, чтобы помахать ему рукой, пока никто не видит. Сейчас, при взгляде на неё, он ощущает, как их время ускользает мимо, как его Дженни меняется, растворяясь в каждом шаге секундной стрелки — и он бы и рад остановить этот момент, но, как и табачный дым, его совершенно невозможно схватить голыми руками. «Можно примерить?» — спрашивает она, притаскивая из коридора его тренч, и, не дожидаясь ответа, накидывает его прямо на голое тело, только слегка запахнув. — «Ну как, я похожа на детектива?» «А ты бы хотела им быть?» — лениво хмыкает Ник, всё-таки не выдерживая и затягиваясь горьковатой сигаретой, и она грозно смотрит на него, нахмурив брови, и говорит, понизив голос, изображая сурового следователя в комнате, где слепящая лампа направлена в глаза: «Это я здесь задаю вопросы, мистер Валентайн.») Элли всё так же бестолково стоит там — вероятно, думает, что сейчас Ник спустится за своей шляпой. Он ведь так не любит с ней расставаться, даже несмотря на то, что сейчас она скорее помешает ему. Но он всё так же стоит наверху, на своей лестнице, а она внизу, и дует ветер, и яростно обжигает зрительные датчики солнце. А в её взгляде нет ни единого намека, что он стал без этой шляпы другим для неё, что она ошарашена или удивлена видом его голого черепа, — который и не череп вовсе — обтянутого полимерной кожей. Он никак не может привыкнуть к этому, начать принимать за должное. — Ник, можно примерить? — вместо того, чтобы подать её Нику, Элли вдруг нахлобучивает упавшую шляпу на голову; улыбается полуоткрытыми губами. Наклоняет голову на бок: — Ну как, я похожа на тебя? Солнце светит в глаза, прямо как лампа в темной комнате, где только одному можно задавать вопросы. Ник прикрывает веки, но даже сквозь них просачивается этот нестерпимый свет, а потом опускает взгляд, снова смотрит на улыбающуюся Элли, у которой ветер раздувает розовую юбку, у которой солнце блестит в каштановых волосах, зажигая их золотыми искорками: — Да нас с тобой теперь никто не отличит.