Детективное агентство Ника Валентайна

Первые пару секунд после пробуждения всё как будто в порядке, несмотря на тошноту; он со стоном приподнимается на диване, обхватывая пульсирующие виски. А потом, как приливная волна, это чувство снова находит его, обхватывает своими цепкими осьминожными щупальцами, и он вспоминает, что предпочитал бы не просыпаться. Из-за закрытых жалюзи пробивается яркий солнечный свет, но он всё равно понятия не имеет, который сейчас час. Пронзительный звонок в дверь разрывает последнее пространство между ним и сном; он снова падает на диван, кладет подушку себе на голову, но звонок пробирается и сквозь неё, требуя вернуться, как труса, ввязавшегося в драку и позорно сбежавшего. Он не глядя протягивает руку в сторону пола, натыкается на пустую бутылку, переворачивает её вверх дном, чтобы убедиться, что там пусто. Выругивается, почему-то шепотом, как будто его раздражает звук его голоса; как будто опасается, что тот, назойливо звонящий за дверью, его услышит. Теперь тот незваный посетитель ещё и принимается колотить в неё, словно обычного звонка ему недостаточно. Каждый удар отзывается в пустой голове утроенным эхом. Он представляет себе, что кто-то бьет его по голове тяжелой стальной трубой, и это даже слегка успокаивает его, и он закрывает глаза, тяжело вздохнув, но потом в дверь опять звонят. Это становится невыносимым. Не выдержав, он, пошатываясь, идет к двери. Смотрит в глазок. — Проваливай, — хрипло говорит он. — Я сплю. — Чёрт, ну наконец-то… Я уже собрался уходить. — Так и знал, что не стоило подходить. — Ну уж извини. Шеф велел приехать, посмотреть, как ты там. Твой больничный кончился, а на работе ты до сих пор не появляешься, и на звонки тоже не отвечаешь. Ты меня на порог-то пустишь? — Нет. Человек с другой стороны отвешивает двери раздосадованный пинок. — Слушай, я всё-таки твой напарник. Тот человек, который доверял тебе водить машину, ты помнишь это, Валентайн, скотина неблагодарная? Человек по имени Валентайн прислоняется лбом к прохладной деревянной обшивке двери. Сделав несколько вдохов-выдохов, он сдвигает задвижку замка и отходит в сторону, не глядя, как упитанный мужчина в черном пальто заходит внутрь, не переставая болтать: — Чёрт, ну и напугал ты меня. Я думал, что сейчас придется вызывать бригаду выламывать дверь, а за ней будет твой разлагающийся труп… — Было бы неплохо, — с сарказмом отзывается он. — …кстати, воняет здесь у тебя примерно так же. — Вот видишь, я уже на пути к своей мечте. Он опрокидывается обратно на свой диван, оставив напарника оглядываться по сторонам. Скрещивает руки на груди и сквозь полуприкрытые глаза следит, как он ходит по темной комнате. — Жуткий бардак, — напарник кривит нос, оглядывая штабеля пустых бутылок вперемешку с бумажными пакетами китайской еды на вынос, с какими-то газетами, старыми фотографиями, пластинками с музыкой. Смотрит на мешки, сваленные горой у одной из стен, на шкаф с открытой дверцей, где внутри нет почти никакой одежды. — И ты только посмотри на себя! Ты когда последний раз душ-то принимал? Я уже не говорю про всё остальное. Он неопределенно пожимает плечами. Ему кажется, что душ он принимал не так уж давно — во всяком случае, он помнит, как в него бьют обжигающе горячие струи воды. И как он прислоняется руками к стенке душевой, как будто ему тяжело просто спокойно стоять и ждать, пока эти обжигающе-горячие струи воды смоют с него всю грязь. Помнит, как вода льется на пол, а потом в дверь точно так же, как сегодня, колотят, но тогда нежеланные посетители ушли ни с чем. — Вчера. Позавчера, — говорит он. — На прошлой неделе, возможно. Что, у нас открылся отдел по борьбе за чистоплотность, и тебя назначили там главным? Напарник тяжело вздыхает; подходит к столику у окна. На столике стоит телефон, а трубка телефона лежит рядом. Он кладет её на законное место. — Ну вот, ты всё испортил. Теперь мне придется разговаривать с людьми. — Валентайн, хватит себя жалеть, смотреть тошно. Ты же мужик, вставай со своего дивана, побрейся, умойся, чёрт побери, не знаю, зубы почисти. А потом езжай в департамент. Он закрывает глаза, надавливает ладонью на глазные яблоки, пока перед глазами не начинают мелькать красные пятна. — А зачем? — вопрошает он, и напарник удивленно застывает у окна, так и не сумев раскрыть эти жалюзи, чтобы впустить в квартиру солнечный свет. — Что значит «зачем»? Тебя, кстати, повысили, уж не знаю, за какие заслуги… История с его неожиданным повышением заинтересовывает его; он даже привстаёт, цепляясь трясущимися руками за диванное сидение. — Куда? — В убойный перевели. Так что я больше не твой напарник, радуйся. Ну, или грусти, не знаю, чего уж ты больше хочешь. — Повысили? — невесело хмыкает он. — Больше похоже на то, что просто шеф решил от меня избавиться, а вот и отличный случай подвернулся. — Ты невыносим, ты это знаешь? — Ну, зато ты теперь избавлен от моего нытья. За это стоит выпить. — Ты проспись для начала. Он усмехается, словно такой исход вовсе не кажется ему удачным. — Ты знаешь, за какое время алкоголь полностью выходит из организма? — Ну? — За двадцать один день. На несколько мгновений напарник (теперь уже бывший) задумывается, как будто прикидывая что-то в уме. Наконец, поворачивается к нему лицом, бросает скептический взгляд: — Молодец, умник, ставлю тебе «отлично» в семестре по биологии. А теперь оторви свой зад от этого дивана, иди в ванну и приведи себя в порядок. А я пока кофе сварю. — Вы очень любезны, миссис Валентайн, — язвительно отзывается он; кривит лицо — в левой стороне груди его колет внезапная боль. Однако, не реагируя на ворчание своего гостя, доносит себя до ванной. В зеркале на него таращится какое-то чужое, незнакомое лицо с темными кругами под глазами, с опухшими веками, с черной недельной щетиной на щеках, уже начавшей переходить в неаккуратную бороду. Он включает горячую воду, наблюдая, как пар медленно скрывает отражение в зеркале, а потом опускает голову, засовывая её прямо под эту струю. Руки сами выполняют свою привычную работу, пока он полностью отрешён от происходящего, даже забывая, что у него в доме кто-то есть, кроме него. Руки намыливают щеки, берут в руки бритву, проводят острием по щетине, споласкивают бритву под водой, и так — много, много раз. Голову он тоже кое-как начинает мыть под раковиной, пока не вспоминает, что это удобнее делать в душе, и не перебирается туда. Без одежды, под бьющей в него водой на него опять находит приступ тошнотворной паники, который он унимает, выкрутив кран с холодной на самый максимум. Перемена температуры немного приводит его в себя. В сушилке валяется мятая рубашка, которую он забыл погладить. Он нацепляет её вместе с не такими уж чистыми брюками. Когда он выходит в коридор, то сразу же прикрывает глаза ладонью от внезапного света, ударившего в лицо — бывшему напарнику всё-таки удалось справиться с жалюзи, и этот солнечный свет безжалостно высвечивает все грязные углы его квартиры со сваленными вперемешку с мусором вещами. Но он не сразу это видит. Солнце ударяет в лицо, и он прежде, чем успевает осознать, чувствует знакомый кофейный аромат, идущий из кухни, и неожиданное тепло пробегает вдоль его позвоночника, заставляя его встрепенуться, как нервную лошадь при виде жокея. Какая чушь, всего это не случилось, не могло случиться. Сейчас она, живая и настоящая, выйдет из кухни в его рубашке, скажет, что завтрак сгорел, но кофе почти не выкипел, разве что немножко, и проведет ладонью по его выбритым щекам, а потом — по влажным волосам, и он выпьет крепкий кофе с яичницей (про которую она наврала, что завтрак сгорел) и хрустящими тостами, и приподнимет край её платья. «Поцелуй повара», написано на фартуке, но ему не нужно об этом напоминать. Всё это пробегает у него в голове за секунду, пока он снова не начинает различать предметы, скрытые в тени, пока солнце не перестаёт его ослеплять. Тогда он видит все эти мешки с её вещами, рассованные по углам, которые ему кто-то помог собирать, но он так и не решился выбросить; бесстыдно расставленные на полу бутылки, над опустошением которых он трудился последние недели; и старые фотографии из тех дней, когда его еще не перевели в другой отдел, когда он не влез в дела Эдди Уинтера; и пластинки, которые они покупали в выходные в маленьком магазинчике около парка, куда ходили гулять. — Ну, наконец на человека стал похож. Иди на кухню, я кофе заварил. Нашел даже две чашки, в которых не сдохли тараканы. Он смотрит на круглое лицо бывшего напарника, который хоть и ворчит, но все-таки беспокоится за него. — Спасибо, — с искренней благодарностью произносит он, проходя вслед за ним на кухню. — Да пожалуйста. И, кстати, Валентайн? — Да? — Ты хороший человек. На самом деле настолько хороший, что даже противно… В общем, постарайся не угробить себя, ладно? Если уж хочешь напиваться и чувствовать себя паршиво — то лучше делать это внутри бара, а не в своей унылой квартире. Могу даже составить тебе компанию как-нибудь. — После твоего комплимента, что тебе даже противно, звучит особенно интригующе, — хмыкает он, отпивая первый глоток крепкого кофе. Бывший напарник закатывает глаза. — Нет, всё-таки я рад, что тебя перевели в другой отдел. — Ещё бы. Бывший напарник пожимает ему руку перед тем, как уйти; предлагает подвезти до департамента. — Я сам доберусь, — отвечает он. — У меня ещё остались незаконченные дела. — Ну ладно… Смотри мне, не натвори глупостей, — строго говорит бывший напарник, а потом скрывается за дверью, и это — последнее, что Ник Валентайн слышит от него в своей жизни. Спустя двести лет, стоя у порога дома Марти Буллфинча, который никак не хотел открывать ему, синт в потертом бежевом тренче вдруг вспомнил того напарника довоенного Ника и задумался, принял ли в итоге тот, довоенный Ник, его приглашение посидеть как-нибудь в баре, и не натворил ли он каких-нибудь глупостей после того, как поднялся с белого кресла в белой комнате и вышел на солнечные улицы Бостона, который еще не был разрушен взрывами, облучен радиацией; не был наполнен смертью от края до края.