make me suffer

Первый раз отец ударил Бэкхена, когда тому было пять лет. Мама испекла свежие печенья и оставила их остывать на столе, аккуратно сложив на большой и глубокой тарелке. Маленький Бен был слишком голодным и упрямым, чтобы ждать, пока еда остынет, потому потянулся за тарелкой, хватаясь тонкими пальчиками за края тарелки. Она упала на пол, рассыпав печенья, и заставив мальчика со страхом замереть на месте. Первое, что сделали родители — убедились, что нет порезов, и уже потом отец решил наказать Бена за непослушание. Он ударил Бэкхена пять раз по попе, отчего кожа быстро покраснела и щипала после, а глаза были опухшими от слез еще час. Мальчик потом шмыгал носом, когда мама обрабатывала кожу, убаюкивая своим мягким голосом. Уже в тот момент что-то подсказывало Бену, что это был не последний раз. Следующий раз произошел в третьем классе, когда школьник получил первую двойку и замечание от учителя. Отец тогда швырнул в Бэкхена дневником, долго орал, а потом решил выпороть ремнем — кожа долго горела, было стыдно переодеваться на физ-культуру и невозможно сидеть на стуле. Конечно, мать Бена не осталась в стороне и чуть ли не развелась с мужем, потому что ее дико настораживали эти всплески агрессии мужчины. Тогда маленький мальчик еще не мог понять, что этот брак рушился по крупицам, но совсем не из-за него. Бэкхен видел, как плакала мама по вечерам, глуша свои рыдания в закушенной до крови губе, он спрашивал робким голосом: «Ты плачешь из-за меня?», но она улыбалась и обнимала его. Бэкхен все еще ощущает ее слезы на своей коже. Первый свой синяк мальчик получил в двенадцать лет, но не из-за падения с велосипеда или игры в футбол; отец схватил его за предплечья и долго тряс, требуя ответов на свои вопросы. Бэкхен тогда впервые попробовал закурить, и главной его проблемой было то, что он сделал это за пять минут до прихода домой — школьный жилет пропах никотином так же, как и изящные пальцы. Отец кричал что-то в лицо, все сильнее сжимая пальцы на его коже, пока мать не остановила мужчину. Женщина услышала из коридора крики и, на раздеваясь, прибежала в гостиную, начиная бить старшего Бена сумкой по спине. Не ожидав такого, отец выпустил Бэкхена, толкнув на пол со всей силы. Но в тот момент мальчику было плевать на ноющие руки, больше всего он испугался за свою маму; бросаясь вперед, он даже не подумал о том, что его могут просто убить. Но старший Бен лишь ушел, громко хлопнув дверью, тогда мальчик осознал, что все только началось. В шестнадцать у Бэкхена били гармоны через край, он хотел страсти и любви со всеми ее вытекающими. Вот только он совсем не хотел, чтобы его чувства были «неправильными» или «гнусными». Первый поцелуй отпечатывается у каждого на подкорке и помнится всю оставшуюся жизнь; Бен тоже помнит. Помнит обветренные и шершавые губы, помнит сухие руки на своей тонкой, почти девичьей, талии, помнит противные и чмокающие звуки от слишком слюнявого поцелуя. Его «любовью» был парень из параллели, учившийся по обмену, у него были жесткие и выжженные краской волосы противного желтого цвета, широкий лоб и длинный нос, а еще он носил брекеты и немного шепелявил. Но Бэкхена он завораживал своей игрой на гитаре, и этого пункта хватило Бену, чтобы подарить свой первый поцелуй парню из параллели в душной и пропахшей потом раздевалке. По приходу он был слишком счастлив, что вызывало подозрения у родителей, но юноша ничего не говорил, потому что понимал — не поймут. Но старший Бен узнал обо всем сам, и тогда Бэкхен познал ад. Отец ворвался в его комнату с горящими глазами и чуть ли не с пеной изо рта; старший Бен избивал его долго и с особым садизмом, ломая пару ребер и нос, превращая симпатичное лицо в кровавое месиво. Бэкхен пролежал в больнице четыре месяца, за это время парень из параллели уехал обратно к себе, а мать собрала вещи и ушла из семьи, оставив Бену на прощание домашнюю еду в пластиковом боксе на больничной тумбочке. Отец не навещал его ни разу, а после выписки и вовсе не разговаривал с сыном несколько недель — винил во всем Бэкхена. А Бен чувствовал холод и пустоту каждый раз, когда возвращался домой. Отец никак не мог смириться с «ненормальностью» сына и, приходя в полупьяном состоянии, постоянно пытался его избить, обвиняя в каждом смертном грехе. Бэкхен шептал «монстр» полумертвым шепотом ночью, лежа в кровати, и проклиная отца, его тело ломило с каждым днем все сильнее, а ненависть росла в геометрической прогрессии. Но, смотря на фотографию своей матери, где она улыбалась ему, парень не мог назвать ее виновницей своих проблем; в его памяти она навсегда осталась ангелом, который оберегает от любых ненастий. Сломанный мальчик просто не мог признать, что ангелов не существует. И по сути, Бэкхен привык к постоянной агрессии и чужой ненависти, которая его душила, но страх накрыл его с головой, стоило отцу броситься на него с кулаками. Он снова почувствовал себя тем беззащитным подростком, который только смиренно принимал свою незаслуженную кару. Под ложечкой противно засосало, а сердце стучало где-то в районе глотки, тело онемело, и Бэкхен готовился в четвертый раз попасть в больницу. Чужая крепкая спина перекрыла весь обзор, и громкий звук пощечины резанул слух. Бэкхен не мог ничего сообразить, когда Пак прижал его отца к стене и ударил кулаком по скуле; мужчина глухо застонал, зажмурившись. Бена схватили за руку и вытянули на улицу в домашних тапочках и растянутой майке; холодный воздух лизнул оголенные участки тела, заставив парня вздрогнуть. — Ты как? — Пак кладет свою широкую ладонь на хрупкое плечо, чуть сжимая. Живот скручивает противной болью, и Бэкхен сгибается пополам, выплевывая на землю недавно съеденный ужин. У него в голове звенящая тишина, а в животе болезненная пустота, и мышцы постепенно сводит от холода; чья-то рука гладит его по спине. — Нормально, — хрипло произносит Бен, вытирая рот тыльной стороной руки. На плечи ложится теплая кожанка, и парень приподнимает взгляд на новенького в удивлении. Пак пожимает плечами, будто для него ничего это не значит. — Часто такое? — Чанель неопределенно ведет головой в сторону, но Бен понимает все без слов. — С самого рождения, — кривится он, а потом тяжело вздыхает. Они молчат, и сгустившаяся рядом с ними пустота немного напрягает. Чанель ковыряет носком кроссовка асфальт, а потом поднимает голову и спрашивает, щурясь. — Ты куда сейчас? — вопрос такой странный и почти смешной для Бэкхена. Парень лишь пожимает плечами, поправляя сползающую кожанку. — Куда-нибудь, — и в его голосе нет сожаления или грусти; слишком привык. — Иди домой, Пак, я не принцесса, чтобы со мной возиться. — Бен хмурится на чужой хрипловатый смех. — Как скажешь, — Пак наклоняется к его уху, от чего парня прошибает током; слишком близко. — Принцесса. Смотря в спину новенького, Бэкхен думает, что этот парень похож на падшего ангела — слишком грязен для Бога, но слишком добр для монстра.

///

Сюмин не смотрит на него с жалостью или сочувствием, он не спрашивает: «опять?» или «снова». Парень просто пропускает Бэка в квартиру и говорит, что свет после 23 не включать — соседская бабушка напротив жалуется, а утром лимит горячей воды в ванной, поэтому лучше встать часов так в 4 утра, чтобы принять душ. Бэкхен на все это кивает и падает с разбегу на продавленный и родной диван; пружины под ним жалобно скрипят. Сюмин садится рядом с ним и хлопает по плечу в качестве слабой поддержки, от чего Бен готов волком выть. Он не любит жалость, хотя ценит поддержку. — Предлагаю надраться, — бубнит Бен в подушку, на что Сюмин смеется и отрицательно качает головой. — Завтра смена, а послезавтра пары, — говорит парень таким тоном, будто объясняет ребенку смысл существования на этой земле. — А я не на бюджете, мне пропускать нельзя. — Ты слишком правильный, Мин. — Бэкхен смотрит на друга, который только пожимает плечами на это замечание и начинает рассматривать геометрический узор на бежевом чехле. Они засыпают на диване в совершенно неудобных позах под новый клип EXID, на утро у обоих будет болеть тело, а Сюмину в скором времени придет квитанция с круглой суммой, потому что смотреть на клипы девушек после 23 опасно для кошелька. Фраза «мне нравится такая жизнь», слетевшая с тонких губ Бена, может показаться полной ложью и вызвать лишь усмешку, но в этом парень искренен. У него нет нормальной семьи, но есть слишком хорошие друзья, которые не предадут, у него есть слава и хорошее, почти завершенное, образование. Бэкхен настолько побит и почти уничтожен, что старается находить плюсы даже в болоте неудач. Бэкхен иногда сам удивляет тому, как это слащаво и клишированно звучит, но правда — всегда уродлива. Бен познал это на своей шкуре, совсем не желая повторять тот несчастный опыт; вот только от правды ты не убежишь, даже если очень сильно захочешь. Если ты убегаешь от нее в реальности, она догоняет тебя в твоих мечтах и снах. Вот только парень никак не может понять, почему его преследует дракон с ледяным взглядом, в котором льдинки отчаяния и боли — Бен режется об острые края этих «кристаллов» и ему больнее в два раза. Бэхен хочет избавиться от этого — боли, ненужной отвественности, страха и одиночества; он в тупике. Он просыпается каждую ночь в поту и с дико бьющимся сердцем, у него саднит глотка, потому что хочется кричать от страха и убогого горя. Бэкхен не чувствует, но понимает, что внутри него постепенно ломается защита. Он становится слабым. Доза снотворного удваивается, к ним же добавляются транквилизаторы легкого действия — никто об этом не знает. Бэкхен глотает таблетки уже дня два-три, чувствуя себя почти нормально. Почти. В гостях у Сюмина Бен просто не может уснуть — не хочет разбудить друга, потому что потом начнутся расспросы, а еще ему надоело чувствовать чужие эмоции. Бэкхену кажется, что он справится, но это наглая ложь, в которую он сам с трудом верит. Парень чувствует себя плохо в понедельник, на самой первой паре, у него из-под ног уходит почва, кружится дико голова, и глаза жжет от холодного света потолочных ламп. Рядом нет Сюмина или Чондэ, которые доведут до медпункта или хотя бы отмажут, вокруг лишь равнодушные студенты. Бен не видит даже Чанеля, хотя тот никогда не пропускал пары. Бэкхену становится плохо, когда он поднимается по лестнице, дико опаздывая — тело мгновенно охватывает холод, конечности немеют, а голова кружится, как на карусели. Парень не успевает схватиться холодными пальцами за перила; он падает на холодный кафель, теряя сознание от боли.

///

Бэкхен вздрагивает от того, что его обдает потоком холодного воздуха, который пробирается под тонкую ткань хлопковой футболки и морозит кожу. Парень не узнает места — маленькая комната с ободранными светло-бежевыми обоями, в углу, возле окна, стоит старая кровать с ржавыми пружинами и без матраца. По спине пробегается мороз от мрака этого помещения; Бэкхен нервным движением одергивает длинную футболку и идет к дубовой двери. К новой и дорогой дубовой двери, которая заперта на замок. Бен в панике начинает дергать золотую ручку, но та постепенно начинает рассыпаться в его ладони в пыль. Ему становится страшно, он в панике начинает носиться по комнате, пытаясь найти что-нибудь, чем можно выбить дверь. — Бэкхен-а, — за дверью хриплый голос, который парень моментально узнает. Он прислоняется ухом к двери и скребет по дорогому покрытию ногтями, чуть ли не скуля. — Чанель, открой, пожалуйста, я заперт, — на выдохе произносит Бен, но в ответ лишь протяжная тишина. Бэкхен дергает ручку двери, но та не поддается; ему страшно. — Бэкхен-а. — Ебанный Пак Чанель! Открой эту херову дверь! — Бен чувствует слезы на своих щеках и с остервенением стирает их ладошками, совсем как маленький ребенок. — Бэкхен-а, помоги, — голос становится более тихим, от того немного страшнее и интимнее. Черепную коробку Бэкхена заполняет непререкаемый шепот, от которого Бен прячется в угол комнаты, зажимая уши ладонями. Он качает головой из стороны в сторону, рыдая уже навзрыд, его сердце сжимает страх, от которого он не в силах скрыться. Реальность врывается в кошмар Бэкхена писком прибора и белым потолком, а еще тихими голосами в коридоре, которые едва можно услышать из приоткрытой двери. Парень глухо стонет, потому что голова дико гудит, а локоть болит от уголки, что впивается в вену. Бен старается привстать на локтях, но у него ничего не получатся, поэтому он с громким выдохом кладет свою голову на подушку. Над ним тут же нависает кто-то, и Бэкхем упирается взглядом в пухлые губы. — Воу, живой, я думал, ты коньки отбросишь, — Чонин добродушно улыбается, а его слова совсем не обидны или, может, Бен еще не до конца пришел в себя. — Мы с Паком шли на пару, когда увидели тебя. Ты так грохнулся с лестницы, что нам показалось, ты шею себе точно свернул. — Чанель тут? — спрашивает Бэкхен, все же садясь в кровати. Он с отвращением смотрит на уголку в вене и чуть морщит свой аккуратный носик. — Он заполнил бланки, как ответственный, — усмехается Чонин и плюхается на кресло. — Он так рванул к тебе, что любой позавидовал бы его скорости. — Ким продолжил рассказывать про то, как они удачно пропустили пары, а еще, что Чанель какой-то нелюдимый и немного ебанутый. Бэкхен кивает не впопад и даже не старается сделать вид, что его интересует пустая болтовня однокурсника. Он возвращается к своему кошмару и начинает сопоставлять все события и происшествия, хотя чувствует себя полным идиотом. В дверь стучатся, а потом в палату заходит Пак Чанель, тяжело шагая армейскими сапогами. Бэкхен оглядывает его с ног до головы, совсем не контролируя свои действия, и гулко сглатывает, потому что новенький выглядит слишком круто. Он присаживается на второй стул и складывает руки в замок, кладя локти на подлокотники. Чонин хмыкает и уже хочет что-то сказать, как у него звонит телефон, и он уходит, громко хлопая дверью. В палате наступает тишина, и Бэкхену некомфортно от того злого взгляда, которым его одаривает Чанель. — Хватит пялиться уже, — не выдерживает Бэк, поджимая губы от недовольства. — Врач сказал, что тебе нужен отдых. — Голос Чанеля звучит грубо, но в то же время с каким-то отчаянием. — И перестать употреблять транквилизаторы в таких количествах. — Бэкхен замирает. Его сердце делает в груди кульбит, а потом ухает куда-то в пятки. — Я объясню, Чанель. — Бэкхен сам не знает, что собрался объяснять, а самое главное — почему. Они друг другу никто и ничего не должны никому, но парню это нужно. — Ты не моя девушка, Бен, и не мой друг. Ты мне нихуя не должен, — Чанель встает со стула и идет к двери, не оборачиваясь. Бэкхену почему-то больно от этих слов, и он чувствует себя брошенным, а еще совсем не нужным. Он сжимает пальцами белоснежное одеяло и смотрит в никуда. Вместе с хлопком больничной двери у Бена почти останавливается сердце. Он слишком быстро привыкает и строит воздушные замки слишком высоко. Бен Бэкхен врал сам себе. Он ненавидит свою жизнь.