Зима

      Забери эту ночь...       Отогрей, успокой.       Смерть моя под рукой...       Для обычного человека Большая Земля наверно мало чем отличалась от Зоны. По крайней мере, на первый взгляд: все те же серые, низко нависшие тучи, медитативно засыпающие землю мокрым снегом, те же сырые скелеты деревьев, обрамляющие траурными кружевами клочки ночного неба. А то, что где-то вдалеке не воет зверье, не беснуются аномалии и никто не стреляет, так это даже к лучшему: спокойнее шагается.       Для Шухова же эта тишина была неестественной, давила на уши. Словно кто-то взял и выключил во всем мире звук. Видимо, для него фоновое многоголосье Зоны стало настолько привычным, что сейчас казалось, что он оглох. Так, по слухам, ощущают себя городские жители, оказавшиеся в сельской местности - первое время они даже заснуть не могут без ругани соседей, шума воды в трубах, далеких гудков, визга шин и прочих привычных для спальных районов звуков.       Еще за Периметром почему-то было гораздо холоднее. Рэд давно уже забыл, каково это - мерзнуть, да так, что все тело охватывает мелкая противная и неостановимая дрожь. В Зоне не случалось серьезных холодов. А может, там он просто не ощущал их так четко. Здесь же, на Большой Земле, изо рта при каждом выдохе вырывалось облачко пара. Первое время это даже забавляло.       Выйдя из леса на неширокую просеку, он остановился, прислушался - ни звука, кроме едва слышного жалобного скрипа деревьев. Закурил, зябко поводя плечами и в который раз жалея, что не надел под комбез хотя бы тонкого свитера.       Сигарет осталось всего полпачки.       Просека густо заросла кустами и лесной молодью, среди которой мрачной техногенной пародией на елки торчали высоковольтные опоры - ржавые, покосившиеся, с оборванными проводами, обросшие толстым слоем колкого инея.       Подумалось вдруг, что здесь очень не хватает Электр. Без них и лес, и опоры, и торчащий из сугробов сухостой выглядели мертвыми, безжизненными. Парочка ярких аномалий придала бы этому месту недостающей гармонии и даже некоторой осмысленности.       Шухов хмыкнул в ответ на собственные мысли - его ли это мнение? Или Зоны, в которую он врос настолько, что уже не способен отделить свои желания от ее капризов?       Он выбросил бычок, подошел к ближайшей опоре, коснулся ржавого металла, и высоко над головой его вспыхнула, словно огромный бенгальский огонь, молодая злющая Электра. Зашипела, задымила горящей изоляцией, роняя в снег яркие голубоватые искры и оплавленные осколки предохранителей.       Он глянул вверх, улыбнулся. Большая Земля на мгновение перестала казаться чужой враждебной территорией: Зона оставила ему все! Не стала отбирать ни жизнь, ни, как оказалось - способности. За последние несколько лет это был, пожалуй, лучший - и единственный - новогодний подарок с ее стороны.       Рэд двинулся вдоль линий электропередач, надеясь выйти если не к обитаемым местам, то хотя бы к дороге. Использовать привычный способ передвижения - с помощью аномалий - он не спешил. Во-первых, на этой земле он был всего лишь незваным гостем, и кто знает, как поведут себя пространственные искажения вдали от источника своей силы? Во-вторых - и это серьезно беспокоило - спустя пару минут после создания Электры у него вдруг закружилась голова, а тело на мгновение стало ватным, непослушным и очень тяжелым. Если Зона и оставила ему прежние возможности, то за Периметром они требовали гораздо больших затрат энергии, а Выбросов здесь не случалось - неоткуда было восполнить резерв. Это значило - лимит доступных чудес сильно ограничен. Никто не скажет наверняка, что случится с Черным Сталкером, когда силы его иссякнут. Но Шухов был уверен - ничего хорошего.       Пробираться нехожеными тропами оказалось удовольствием средней паршивости: сугробы по колено, а кое-где и по пояс существенно замедляли движение. К тому же, в скрипе снега постоянно слышались чужие шаги - будто кто-то неотступно шел следом. Просто обман слуха… Хотя, стоило признаться - пару раз он все-таки оглянулся: очень уж навязчивым было ощущение.       К рассвету он едва шевелился от усталости, но ни намека на человечье жилье поблизости не наблюдалось. Рэд чувствовал, как удаляется от Зоны - ее дыхание, ее влияние, ее поддержка слабели с каждым шагом. И чем дальше он уходил, тем холоднее вокруг становилось, и тем сложнее было отрывать промокшие, негнущиеся ноги от земли, вдыхать обжигающе морозный воздух и смотреть на бесконечную черно-белую мозаику зимнего пейзажа.       Он шел и шел, а снежные просторы все не кончались, и вскоре ему стало казаться, что кроме этих полей и лесов вокруг ничего и никого не осталось - ни зверя, ни человека. Только вездесущие вороны - черные кляксы на пасмурном небе. Они опускались ниже, рассаживались на кустах по пути его следования, с интересом наблюдая за редким в этих местах явлением - человеком. Некоторые, особо смелые, приземлялись почти под ноги и прыгали по насту, разглядывая его то одним, то другим глазом. Ждали, когда упадет? Или видели в черной фигуре странного нелепого собрата?       После полудня Шухов набрел на кучку просевших домов - дачный поселок или брошенное село? Уже не разобрать. На фоне почерневших от времени и сырости стен, слепых окон с разбитыми стеклами и покосившихся заборов торчали наспех вбитые и давно выгоревшие знаки: «Опасно. Радиационное заражение». Видимо, волна Второго Выброса докатилась и досюда.       От деревни по заснеженным холмам куда-то за лес убегала старая проселочная дорога. Судя по сугробам, по ней никто не проезжал как минимум последние пару дней. Или пару лет. А может и пару десятков: по обочинам высились столбы, но провода на них были давно оборваны разросшимися деревьями. Впрочем, даже заброшенная дорога рано или поздно должна была вывести к людям.       Рэду было плохо: тяжело, тошно, холодно. Старые шрамы от ожогов все сильнее напоминали о себе ноющей болью. Голова кружилась, и постоянно хотелось пить, но снег почему-то не помогал - ощущение сухости во рту, в глотке никак не проходило. Желудок сводило болезненными спазмами, и он далеко не сразу понял, что от голода. Очень хотелось верить, что неприятности это временные. Просто с непривычки: спустя столько лет снова стать живым, и обнаружить у себя массу физиологических капризов, вроде потребности в еде, тепле и отдыхе - это вызывало, как минимум, досаду.       Хотя досадовать стоило лишь на себя: надо же, сорвался, сбежал, будто кто за пятки грыз! Столько ошибок с самого начала! Ладно, денег взять догадался. Но не подумал ни о теплой одежде, ни о запасе воды, еды и сигарет, ни о карте, ни о транспорте. Да вообще ни о чем не думал. Привык, что все сам, всегда один… Идиот. Только бы дойти.       Сейчас он немного отдохнет и обязательно дойдет…       Шухов забрался в относительно целый дом. Нашел самый сухой угол, подальше от окон и, после минутного раздумья, щелкнул пальцами. В двух шагах от него в пролом на потолке ударил тонкий столб пламени, распространяя вокруг приятное тепло. Вместе с теплом пришла уже знакомая слабость. Но дрожь постепенно отступала, руки вновь обрели чувствительность. Так, под мерное уютное гудение Жарки он и заснул - просто выключился, забыв о голоде и неудобствах.       Ему снился все тот же зимний лес, но уже не молчаливый, а полный шепотков и далеких криков. Смысла не разобрать, хотя голоса были знакомы: так Черный Сталкер воспринимал мысли мутантов-псиоников. Только откуда им взяться на Большой Земле? Частные зоопарки? Исследовательские лаборатории?       «Кто вы? Где вы?» - обратился он к голосам, не особенно надеясь на ответ.       Голоса «посмотрели» на него - внезапно наступившее затишье воспринималось именно как внимательный взгляд множества глаз - а потом вдруг зашептали, закричали, завыли все хором. Рэд с трудом разобрал в общей какофонии отдельные мыслеобразы. Обладатели голосов каким-то образом узнали его, поняли, кто он и теперь многие из них просили о спасении. Но от кого? От чего? Шухов так и не смог разобрать: твари-псионики думали слишком отрывисто и нечетко, словно никак не могли сосредоточиться. Именно так мог звать на помощь детеныш химеры или псевдопес - скуля и не умея толком объяснить, что ему угрожает.       Впрочем, Рэд сейчас мало чем мог им помочь. Он и сам едва ли находился в лучшем положении. А ему еще идти и идти. В далекий незнакомый город - искать Семецкого - иголку в стоге сена. И единственная надежда, призрачный шанс найти его опирались исключительно на дарованные Зоной таланты самого Шухова. Он знал, что будет сложно, возможно, придется прочесать чертов город, пройтись по каждой улице, заглянуть в каждый двор...       Но он справится. Не отступит. Не имеет права: чем дальше Рэд уходил от Периметра, тем отчетливее становилась тревога, ощущение уже случившейся, но пока поправимой беды. Но если он опоздает - хотя бы на день, на час, на минуту…       Знать бы еще, сколько у него времени.       «Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч… - всплыло вдруг в памяти далекое, из детства: - Не видал ли где на свете ты царевны молодой?»       Шухов ухмыльнулся во сне, на секунду позавидовав сказочному царевичу: так запросто спросить у солнца, луны и ветра, не встречали ли те нужного человека - удобно, черт возьми! Вот бы и в жизни все было так же легко.       Дрожь улеглась окончательно. Голоса притихли, отдалились, и он плавно погрузился в более глубокий сон, лишенный видений.       А в реальности, в стылом, продуваемом всеми ветрами доме молодая Жарка, неосознанно подпитываемая отогревшимся создателем, окрепла, разрослась, из тонкой ниточки превратившись в гудящий огненный столб и лизнула отсыревшую балку перекрытия…       - Степа! - крикнула жена с кухни. От неожиданности Степан приложился головой о притолоку подвала, и едва не выронил банки с соленьями, что едва помещались даже в его немаленьких лапищах. Второй раз спускаться в холодный погреб не хотелось, вот он и решил, что управится в одну ходку. - Степа! Тут твои шавки буянят!       Он выбрался из подвала, уже и сам слыша, как слепыши за окном взвизгивают и скребут когтями по металлу. Стая в десять голов была серьезной силой - если их не выпустить, чего доброго, повалят забор. А обратно его ставить по сугробам да морозу то еще удовольствие.       - Леся, сходи-ка, открой калитку! - зычно крикнул он жене, стараясь не уронить так и норовящие выскользнуть из рук запотевшие банки.       - Ще чого? - возмутилась жена. - Ни в жизнь до тих тварюк не сунусь!       Степан цыкнул зубом и ускорил шаг.       Года два назад, такой же снежной зимой он нашел недалеко от Периметра кем-то подстреленную суку псевдопса. Пожалел, приволок домой, выходил, несмотря на ворчание Леськи. Та, впрочем, ворчала лишь для вида: просто побаивалась страшного, покрытого радиационными ожогами мутанта. При этом, чисто по-бабьи жалела, как любую убогую тварь, и старалась кинуть Анчутке - так прозвали псину - кусок пожирнее, пока муж не видит.       Анчутка же, хоть и была на вид страшна, как смертный грех, но зверем оказалась благодарным и понятливым - какой-никакой, а все ж псионик - дома не гадила, не бедокурила, даже со стола не воровала, терпеливо ожидая, пока накормят-напоят, чем покорила Леську окончательно. Сдружились они так, что псина повсюду за ней таскалась - охраняла вроде как. И успешно, надо сказать: разок от кабанов спасла. Хоть и были то не Зоновские монстры, а обычные, местные зверюги, но у них как раз случился зимний гон, и секач без раздумий на Леську бросился. А Анчутка ему наперерез - подрала так, что тот еле ноги унес, остальные уже сами разбежались.       А по весне, верная своей природе, псина начала собирать стаю. Степан пытался гонять слепышей от дома, парочку даже пристрелил, чем заслужил удивительно осознанный и упрекающий взгляд Анчутки. Потом махнул рукой.       Слепые псы приходили сами - тощие, костлявые, все в шрамах и проплешинах - и оставались. Леська к мутантам уже попривыкла, и потому больше всего ее заботило - чем кормить такую ораву? Вопрос решился сам собой: собаки ловили мышей, кротов, ежей, не брезговали воронами и падалью. В общем, как-то обходились подножным кормом. Иногда убегали всей стаей на пару дней в лес - видимо, Анчутка устраивала с их помощью загонную охоту в лучших традициях предков-волков. После таких вылазок Степан замечал, что они приносили и потом долго мусолили по углам двора большие крепкие кости - в основном, кабаньи, но случались и лосиные. Да и сами слепыши наели бока - видимо, здесь, за Периметром им было сытнее и безопаснее, чем в Зоне.       А сейчас вся стая будто взбесилась. Степан дошел до кухни, сгрузил банки на стол и выглянул в окно - забор шатался под крепкими когтями скребущих его тварей. Анчутка бегала по двору кругами и жалобно подвывала, то и дело бросая взгляд в окно, на хозяев.       - Чего это с ней? - спросил Степан, обращаясь скорее к самому себе.       - Выпусти ты их, жрать певно хочуть, - проворчала Леська, пытаясь накормить Макса. Сын на тыкавшуюся в губы ложку внимания не обращал, неотрывно глядя в окно и тонко поскуливая в унисон собакам.       Степан кивнул, накинул старый бушлат и вышел в сени.       - Бисовы тварюки! - услышал он, закрывая за собой дверь, а следом - плеск брошенной в сердцах в тарелку ложки, тихий всхлип, и медленно набирающий громкость, тоскливый и совершенно не детский - нечеловеческий даже - вой.       Но твари здесь были не при чем.       Сердце кольнуло жалостью, и Степан поспешил во двор - подальше от их с Леськой горя - лишь бы на минуту забыть о чувстве вины, что глодало его уже много месяцев.       Под осиной-трясиною       Под рябыми закатами       Провоняв вражей псиною       Я бреду между датами       За туманами ссыльными       Между смыслами падаю       Мне судьба то ли с крыльями,       То ли мерзлою падалью...       Рэд проснулся резко, будто его пнули в бок. Неуклюже дернулся в сторону, приложившись затылком о кирпичную стену, и тут же закашлялся - дышать было нечем. А туда, где он только что сидел, рухнула прогоревшая балка.       В доме полыхал пожар. Разросшаяся почти до метра в диаметре Жарка била в потолок неугасимым факелом. Вокруг горел мусор, какая-то ветошь, старая мебель, оконные рамы, деревянные перекрытия. Над головой ревел огненный ад - ветер раздул пламя, превратив чердак в полыхающую аэродинамическую трубу. И сейчас, потеряв одну из точек опоры, все это угрожало рухнуть Шухову на голову, надежно похоронив его во второй - и скорее всего, в последний - раз.       Он выбрался из дома, упал в сугроб, зачерпнул полную горсть снега, надеясь избавиться от наждачкой дерущей горло сухости. В затылок ударило тупой болью - так бывает, если пытаешься проглотить слишком большой и холодный кусок мороженого.       Крыша позади него, словно специально дождавшись, пока нечаянный гость окажется в безопасности, с громким треском рухнула вниз, взметнув огромный сноп искр. Дом стал похож на гигантский костер.       Шухов, все так же лежа в сугробе, перевернулся на спину, со странным спокойствием наблюдая, как занимается стоящий рядом кособокий сарай, а за ним - крыша соседнего дома. Желания отползти подальше у него не возникло - дурнота никуда не исчезла: мышцы сковало болезненной гриппозной слабостью, а голова кружилась так, что казалось, еще немного и его просто вырвет, как перебравшую малолетку, словившую свой первый пьяный «вертолет».       Рэд закрыл глаза, вновь проваливаясь в зыбкое подобие дремы на грани обморока.       - …Есть город, который я вижу во сне… - промурлыкал совсем рядом сильный бархатистый голос. И уже гораздо ближе, практически над ухом, - О, если б вы знали, как дорог…       - Я нашел тебя! - фыркнул Шухов, выдохнув сигаретный дым прямо в лицо Семецкому, и почему-то закашлялся. Странно - и сигареты-то в руках никакой не было. Впрочем, он тут же забыл об этом, жадно ощупывая взглядом знакомую фигуру.       - …У Чёрного моря явившийся мне, в цветущих акациях город… - Вместо ответа пропел Семецкий, и протянул ему руку, сверкнув хитрым взглядом. - Терпеть не могу эту песню. Ты знал?       Рэд пожал плечами. Взялся за теплую ладонь, поднялся на ноги.       Семецкий затянулся неизвестно откуда взявшейся сигаретой. Выпустил ему в лицо струйку дыма. Шухов поморщился, помахал рукой, пытаясь избавиться от удушливой горечи - дым отдавал не табаком, как положено, а откровенной гарью. И вонь оказалась уж больно ядреной.       - Убери это, - попросил он.       Семецкий воткнул окурок в ближайший сугроб.       - Ну что, идем? - спросил Рэд, поддернул рюкзак, и уже было собрался сделать шаг, но земля и небо неожиданно дрогнули, поменялись местами и закружились так, что в глазах потемнело.       Он едва устоял на ногах, вцепился Семецкому в плечи, обдирая руки о грубую, задубевшую на морозе ткань, подозрительно напоминающую древесную кору, и вдруг сам от себя такого не ожидав, проблевался. Пустые кишки скрутило в спазме, рот обожгло едкой желчью, а на девственно-белом снегу расплескалось уродливое пятно черно-зеленой рвоты: желудочный сок пополам с кровью.       - Поздравляю, родной, - со знанием дела хмыкнул Семецкий, едва глянув на лужу, - Началось…       - Что началось? - спросил Шухов, хотя и так уже догадывался, в чем дело.       - Ничего не болит? Голова не кружится? В глаза, небось, как песка сыпанули, а?       Рэду совершенно не нравилось злое ехидство в его голосе, но гораздо сильнее ему не нравилось, что Семецкий был прав по всем пунктам: глаза действительно жгло, точно в них мыло попало. Блевать было нечем, но позывы и не думали утихать - Шухова неостановимо выворачивало практически всухую, обжигая и без того болящее горло желчной гадостью. Кости ломило так, что он ощущал себя роботом, которому кто-то от злобы или по недомыслию засыпал в смазку алмазную пыль. А самое страшное, что все симптомы проявились разом - словно кто-то нажал тайную кнопку.       - Одно хорошо - больше не холодно, правда? - усмехнулся Семецкий, с интересом наблюдая, как Рэд сползает в сугроб, и даже не думая его удерживать.       Но тут он ошибся - холодно было. И вместе с тем жарко. Дурное ощущение высокой температуры вызывало смутные тоскливые воспоминания о школе, о желтоватом свете фонарей за окном, запахе горчичников и мерзком вкусе солодки. Как-то не к месту вспомнилась мама, ее встревоженный голос и кажущиеся слишком холодными руки.       Мама. Он же даже лица ее не помнит…       - Нет тут мамы, - хохотнул Семецкий, - Здесь вообще никого нет. Даже меня. Никто тебе не поможет, - и он снова замурлыкал под нос: - Родная земля, где мой друг молодой, лежал, обжигаемый боем... Недаром венок ему свит золотой, и назван мой город героем… - силуэт смазывался, расползался дымным шлейфом, но слова звучали по-прежнему четко и будто бы совсем рядом, - У Чёрно-о-ого моря...       Шухов брел по горящему снегу сквозь марево голосов и зыбких видений, сквозь стелющийся туманом дым и далекий собачий лай, похожий одновременно на шум прибоя и шорох перекатывающихся камней. Он почти ничего не видел - глаза слезились так, что их проще было держать закрытыми. Тошнило постоянно, и он пытался заглушить рвотные позывы талой водой, но помогало не очень. Каждый шаг давался с большим трудом - ему приходилось заставлять себя шевелить ногами, вновь и вновь пересиливая отвратительную кисельную слабость. Он расчесал зудящие шрамы на левой щеке, и кровь, затекая под ворот, щекотала шею, а подсыхая, еще больше раздражала ставшую удивительно чувствительной кожу…       Сомнений не осталось - это были не капризы внезапно заработавшей как надо физиологии, не голод и даже не простуда - лучевая болезнь. Видимо, вместе с жизнью к нему вернулась и полученная когда-то доза радиации. Интересно, сколько он успел нахватать там, под Саркофагом, в своей тесной бетонной могиле?       Что ж, хотел четких сроков - получи и распишись.       Доза однозначно была смертельной, так что основная задача упрощалась, и вместе с тем усложнялась донельзя: нужно было успеть найти Семецкого за время второй стадии - так называемого «мнимого благополучия». Если Рэду не изменяла память, длился он от двух до четырех недель. В его случае, вероятно, и того меньше. Значит, желательно уложиться в неделю. Может, даже удастся уцелеть - если вовремя вернуться… Впрочем, главное сейчас - перетерпеть весь этот кошмар и не замерзнуть где-нибудь под деревом.       Он потер глаза, проморгался, огляделся. От слезной мути все вокруг двоилось и расплывалось. Но зимой темнело рано - небо приобрело нежный сиреневый оттенок, да и снег перестал яростно сверкать на солнце, поэтому смотреть на окружающий мир было уже не так мучительно.       Где-то впереди, из-за холма поднимался столб дыма. Едва разглядев его, Шухов испугался: неужели все это время он бродил вокруг сгоревшей деревни, словно безмозглый зомби? Но присмотревшись, понял - дым слишком уж... аккуратный, что ли. Домашний какой-то, прирученный. Так и чудился в этом дыме уют пахнущей смолистым срубом и свежим хлебом комнаты, долгие светло-печальные напевы и морозные узоры на окнах - идеальная сказочная картинка. Вообще-то, Рэд, как любой городской житель, слабо представлял себе нормальную деревенскую жизнь - разве что по книжкам да чужим рассказам. Но мгновенно возникшая в голове ассоциация была настолько яркой, осязаемой и желанной, что он едва не застонал. И сам себе вдруг представился этакой вечно голодной тенью - неприкаянным духом, что по ночам скребется в окна и воет от невозможности войти в дом: не зовут, и пороги солью засыпаны...       Поняв, что снова уплывает куда-то в галлюциногенно-сказочный мир, Шухов тряхнул головой, тут же отозвавшейся острой болью и оглянулся: далеко позади него, из-за леса поднимались клубы жирного черного дыма - случайно подожженная им деревня либо все еще горела, либо активно дотлевала. И дымить наверно будет еще долго.       Нужно было дойти до того, другого дыма - пахнущего теплом и хлебом. Судя по красочному закату, ночь обещала быть морозной. На улице он ее просто не переживет.       Рэд побрел дальше.       Все силы уходили на то, чтобы не терять равновесие, поэтому внимание на приближающийся лай он обратил не сразу - звуки были далекими, а потом вдруг оглушили внезапной радостью и полнотой жизни. Перед глазами замелькали носы, лапы, бьющие по жилистым бокам тонкие хвосты, ладони коснулось что-то теплое, мокрое и шершавое.       Шухов поднял голову и увидел идущего навстречу человека. Это был крепкий мужик, еще не старый, но уже с проседью в волосах, безоружный - что казалось странно непривычным - в потертом бушлате, мешковатом свитере и растянутых до пузырей на коленях камуфляжных штанах. Мужик не отрывал от него взгляда - удивленного, если не сказать ошеломленного - а потому едва переставлял ноги, скорее по инерции следуя за тянущей его за рукав псиной. Рэд вдруг понял, что собака эта и не собака вовсе, а псевдопес - мутировавший волк-псионик, для Зоны привычный, но на Большой Земле не встречающийся. А внимательнее рассмотрев беснующееся у ног многолапое и многохвостое месиво, заметил, что на месте глаз у тварей - обычная кожа, сквозь которую едва проступают границы заросших глазниц. Слепые псы…       Мужик подошел ближе, скользнул взглядом по перекинутому через плечо Шухова автоматному ремню.       - Сталкер, значит… - понимающе хмыкнул он, - Неужто от самого Периметра сюда шел? Могуч, могуч: пешком, да по такому морозу. То-то выглядишь хреново. Небось, дня три добирался...       Рэд кивнул, не найдя в себе сил ответить вслух.       Он и сам вдруг вспомнил о сплавленном в монолитный кусок оружии, не понимая, зачем до сих пор его с собой таскает, ощутил всю неподъемную тяжесть бесполезного автомата и с радостью сбросил бы его в снег, да руку поднять было еще тяжелее.       - Идем, сталкер. Отогреешься хоть, - продолжил мужик, с интересом оглядываясь на что-то за его спиной - верно, на дым от пожара, - Как звать-то тебя?       - Шухов… - просипел Рэд, едва ворочая опухшим языком и морщась от острой боли в горле, - Рэд... Шухов...       Что ответил мужик, он уже не слышал - все падал и падал, невыносимо медленно, будто в невесомости, оседая с высоты своего роста в теплый, пахнущий псиной, молоком и сеном снег.       ...Выпал крест этих мест,       Красных зорь-палачей.       Опустили в ручей,       А теперь я - ничей.