Зима

      Они стояли друг напротив друга в гулком колодце подъезда, на площадке между этажами, в провонявшей куревом и кошачьей мочой темноте. Открытая форточка то и дело хлопала под порывами сырого ветра, и с каждый хлопком с улицы залетала стайка крупных мокрых снежинок. Они оседали на лице Рэда, таяли, стекая холодными каплями за шиворот и оставляя за собой мерзкое ощущение какой-то склизкой пленки - словно плевки.       - Ну нашел ты меня, - резковато и слишком громко для интимной тишины подъезда спросил Семецкий, - И что дальше? Силком обратно потащишь?       Шухов не видел его лица - только силуэт на фоне подсвеченного уличными фонарями окна. Но он узнал бы этот голос, эти плечи, эти взъерошенные, успевшие отрасти волосы где угодно. Вот только самого Семецкого не узнавал: он чувствовал его страх, его ярость и вину словно бы всем телом, и это было почти физически больно.       - Не потащу, не бойся, - тихо ответил Рэд, подавив желание отступить подальше.       Юрка казался чужим - совсем не тем, каким он его помнил. Несколько месяцев жизни вне Зоны словно бы озлобили его, превратили в совершенно другого человека: в нем уже не чувствовалось ни той веселой беспечности, ни наивной доброты, ни потусторонней мудрости, которыми он всегда отличался - в лучшую сторону - от большинства людей.       А может, это и есть настоящий Семецкий? Может и не было никогда того философствующего раздолбая, к которому Шухов прикипел всей душой? Может, то была лишь маска - своеобразный способ втереться в доверие к бессменному Зоновскому Церберу и сбежать - ныне потерявшая актуальность и потому осыпавшаяся, как праздничная глазурь с зачерствевшего пирожного?       - Я рад, что с тобой все в порядке, - сказал он, отворачиваясь, - Правда рад, Юр.       Но не успел сделать и шага - некая злая сила развернула его, впечатала спиной в стену, да так, что из легких выбило весь воздух. Злой силой оказался Семецкий.       - Ты же не просто повидаться пришел, я прав? - прошипел он, - Ты сбежал из своей конуры, из этой ебанной радиоактивной клоаки, и притащился сюда уж точно не за меня порадоваться. Что я должен сделать, чтобы ты, наконец, оставил меня в покое? Еще раз дать? Или отсосать? Так я могу, ты не думай… Прямо здесь могу, - он вдруг упал на колени - ладонь его проскользила от самой шеи до ремня - рванул на себя пряжку…       Шухов резко сел на кровати. Отвратный, но такой реалистичный сон отпускал неохотно, медленно, будто патока, стекая с нервов. Сердце, казалось, бьется где-то в горле. Он чувствовал холодные капли на загривке, подъездную вонь и легкое возбуждение. Последнее ощущалось особенно мерзко.       А еще Шухов помнил страх Семецкого. И это было хуже всего.       Он поднялся, оделся, подхватил рюкзак с артефактами. Автомат оставил: все равно бесполезная железка. Побродил по притихшему дому - неслышно, как умел. Утомленные вчерашними переживаниями люди просыпаться не торопились.       Раздавшийся под входной дверью шорох привлек внимание: Анчутка, толком не умея ни лаять, ни скулить, смотрела умоляюще и красноречиво переминалась с ноги на ногу. Он выпустил псевдопсину на улицу и вышел следом.       Холод тут же пробрался под одежду, защипал, защекотал ослабевшее, ставшее вдруг безжалостно уязвимым тело. Солнце вставать пока и не думало - слишком рано. Все вокруг - стены, забор, собачьи будки - залепило толстым слоем снега. Деревья клонили к земле потяжелевшие ветви. Дорога превратилась в сплошной сугроб.       - Погоди! - раздалось из-за спины, - Не уходи!       Рэд обернулся: в дверях стоял Степа Грин - босой, в одной майке и домашних штанах. Видимо, выскочил, едва продрав глаза.       - Давай подвезу, - торопливо предложил он, - С Леськой еще вчера поговорил. Она не против. Что скажешь?       - Я только за, - улыбнулся Шухов, - Всяко быстрее, чем на своих двоих.       Стоило признать - перспектива идти пешком сквозь заснеженные поля и леса откровенно пугала: несмотря на кажущуюся безобидность, все это зимнее великолепие его легко бы остановило и, вероятнее всего - убило.       - А может пожрем на дорожку? - осторожно поинтересовался Степа.       Рэд кивнул.       Вернувшись в дом, он на всякий случай еще раз проверил состояние женщины и ребенка.       Леся спала без задних ног. Фаза глубокого сна на какое-то время вычеркнула ее из мира. А вот Максу снилось что-то тяжелое, тревожное - подсвечиваемые разноцветными вспышками черные тени, бегущие по ночному лесу - эхо Зова. Шухов развеял их и представил солнце - буквально заставил его взойти в чужом сне. Зачем - и сам не понимал. Это было сложно и довольно утомительно: все равно, что пытаться писать, зажав ручку, допустим, меж пальцев левой ноги. При условии, что ты - правша.       При свете воображаемого светила снящийся ребенку лес вдруг засиял всеми цветами радуги и стал похож на небрежный рисунок восковыми карандашами. Рэда тут же начала напрягать эта жизнерадостность, и он поспешил покинуть податливое детское сознание, пока его раздражение не трасформировалась во что-то пострашнее лесных теней.       - В порядке они, - сказал он мнущемуся в дверях Степе, - Но проспят до обеда, не меньше.       - Спасибо еще раз, - выдохнул тот с заметным облегчением, - Я тебе до конца жизни теперь обязан.       Шухов лишь отмахнулся.       На кухне бывший сталкер взялся колдовать над сковородками.       А Рэд вдруг заметил свое отражение в оконном стекле. Повертел головой и так и этак. Но как ни крути, а шрамы на полморды сложно не заметить - все равно в глаза бросаются.       - Я еще вчера спросить хотел, - начал вдруг Степа, кивнув на по-прежнему лежащий на столе КПК, - Это же прекратится, когда ты Семецкого вернешь? Все эти дурацкие смерти?       - Я не собираюсь его возвращать, - медленно произнес Шухов, глядя в глаза своему отражению. - Если он сам этого не захочет.       И вдруг понял, что это единственно правильное, истинно его - и ничье больше - решение. Он вышел из Зоны не за тем, чтобы вернуть ей любимого жертвенного агнца. Он хотел убедиться, что с его другом и чего уж там - любовником - все в порядке, что тот жив, здоров и доволен своим нынешним положением.       Даже если сегодняшний сон окажется пророческим, и Юрка действительно воспользовался его отношением, чтобы сбежать от судьбы, что ж… он просто уйдет обратно. Если успеет.       Представилось вдруг, как он возвращается ни с чем - ко всем этим мутантам и аномалиям, к Журналисту и Доктору, к изуродованным радиацией лесам и заросшим полынью полям, к вывернутому наизнанку реактору, к темной громаде Саркофага, который он с полным правом может считать и своим тоже. А дальше - череда бесконечно-серых дней, бессмысленных, беспросветных…       Да гори оно все синим пламенем: и злобная сука Зона со своими истериками, и сталкеры эти чертовы; пусть хоть все передохнут - один хрен новые набегут; и даже он сам!       - Вот как… - неожиданно по-доброму усмехнулся Степа, - А знаешь, ты прав. Никто не заслуживает такой судьбы.       - Вчера ты был другого мнения, - заметил Шухов.       - Ну да, - не стал отрицать тот, - Просто Семецкого я вроде как не знаю. А в Зоне у меня друзья остались. Хорошие мужики. Мне бы не хотелось, чтобы они так глупо... Ну, ты понимаешь…       Рэд понимал.       - А сейчас до меня дошло, что Семецкий нам ничего не должен. Сталкерам, в смысле. Даже ежели и задолжал когда - давно отдал уже, с процентами. И никто из вас не должен, если подумать: Доктор не обязан никого лечить, ты - спасать… Готово, кстати.       Он аккуратно перенес на стол сковороду с огромной, сдобренной мясом, сыром и зеленью яичницей. Рядом тут же появилась тарелка с поджаренным хлебом, корзинка с какими-то плюшками, варенье, мед и пара здоровенных - не меньше полулитра объемом - кружек с чаем.       - Вообще-то, я редко кого спасаю. Чаще наоборот, - возразил Шухов, взявшись за вилку, - Это так... скорее, хобби.       - Ага, наслышан, - покивал Степа, - Тебя многие боятся, маньяком считают. Из тех, кто верит. Я тоже так думал, - он вдруг широко улыбнулся, - А ты ничего, отличный парень оказался.       Они вышли на улицу, добрались до дощатого сарая. Грин потянул на себя широкую воротину, и под нижней слегой тут же накатился изрядный валик снега.       - Моя колесница! Вимана богов, нах! - похвастался он.       В сарае притаился УАЗ. Обычные армейские типа-джипы, порой встречающиеся в Зоне, даже рядом не стояли с этим заслуженным поедателем грязей, говн и ебеней: на защитно-зеленом теле его, будто шрамы, пестрели сварные швы и заплаты на заклепках. Никакого выпендрежа, никаких батарей из противотуманных фар - просто бывалая машина со слегка «мускулистой» подвеской и протащенным на крышу «грибом» воздухозаборника.       - Внушает, - усмехнулся Шухов.       Степа расцвел.       Они стартанули по заметенной ухабистой дороге... Хотя дорогой это мог бы назвать только законченный оптимист.       «Уазик» бодро прыгал по снежным завалам и буграм, сам Грин азартно крутил руль и матерился. В довольно просторном салоне при такой езде становилось тесновато: в голову вдруг врезался брезентовый потолок, стальные дуги, низкое навершие сиденья, пороги, бардачок - все, что было внутри, казалось, хотело напасть и нанести увечья пассажирам.       А Степе было весело. Истинный сталкер! Шухов невольно позавидовал этой его... неприхотливости? приспособленности? умению радоваться тому, чему радоваться неправильно в принципе? И даже когда колдобины швыряли его самого в непредсказуемые углы об непредсказуемую железяку, Грин сидел на водительском месте, будто влитой - как монгол на своей степной лошадке - хрен сковырнешь!       - Три километра, дальше трасса на Киев, - обнадежил он.       Рэд кивнул. Степина «вимана» и впрямь была резва.       «Уазик» выбрался по крутой насыпи на благословенный асфальт трассы и остановился.       Шухов выбрался из машины, подхватил рюкзак и пошел на юг: что-что, а направление он ощущал на пять с плюсом; это чутье Зона тоже не отобрала. Или наоборот - словно заботливая мама, с лихвой выдала в дальнюю дорогу?       Там, на юге, за снежной круговертью, танцующей над лысыми полями, горел Семецкий. Понятное дело, не полыхал, словно факел, и ощущался даже не привычной яркой точкой, скорее - рассеянным светом, маячившим где-то за горизонтом. Тревожный, болезненный такой маркер, буквально вопящий: «Найди меня!».       Рэд шел, и - удивительное дело! - даже не замечал, что происходит вокруг.       А рядом потихоньку полз на своей «вимане» Степа.       - Эй, легенда! Я-то думал, ты до ветру... - сказал он, раскрыв «пассажирскую» дверь. - Я и сам собирался... Да куда ж ты?       - На юг, - ответил Шухов.       - Серьезно? На юг? - наигранно удивился Грин. - Не поверишь: мне туда же. Подвезти? Только давай-ка стравим желтую гидравлику.       И рассмеялся. Шутка была не смешная, а вот смех заразительный, открытый и добрый. Рэда этот смех кольнул горечью: очень похоже смеялся Юрка - и хохмил порой так же нелепо, смеясь над своими же шутками и смехом заражая всех, до кого дотянется звуковой волной.       Степа вышел из машины, пристроился у обочины. Вжикнула молния, зажурчала «гидравлика».       Шухов усмехнулся и встал рядом. Почему бы и нет, черт возьми? В конце концов, это очень по-человечески.       Желтые струи расписали придорожный сугроб этакой хохломой: золотистые узоры с завитушками на черненой основе, из-под которой рвется свежая белизна. Даже красиво.       Потом они сели в машину и двинули дальше.       - Я тебе один вещь скажу, только ты не обижайся, - проворчал Грин, буровя двигателем неуютную снежную круговерть.       - Валяй, - пожал плечами Рэд.       - Первое и главное... Представляешь, с той стороны Периметра, - он махнул головой куда-то назад, - я тоже был - ого-го, величина! выживальщик, боец, гроза мутантов - сталкер, одним словом. А тут - нет. Другие правила… Я сам к этому долго привыкал. Теперь придется и тебе. Понимаешь, это в Зоне ты - бог. А здесь... - Степа помедлил, даже непроизвольно потянулся к обрезу, укромно притороченному под сиденьем. - Здесь - никто. Корявый урод, - и поспешил добавить, прижмурив глаз: - Как и я, мужик. Как и все, кого Зона в душу поцеловала. Все мы корявые уроды.       Шухов терпеливо проглотил это. Хотя бы потому, что Грин был прав. Он и сам чувствовал: чем дальше от Зоны, тем меньше в нем остается не то, что сил, а даже жизни.       - Да, - сказал он. - Все мы уроды. Словно это не наша планета.       - Точно! - воскликнул Степа, хлопнув ладонями по рулю. - Не наша планета! Вот это отлично вообще. Очень метко. Я и за следующие десять лет бы не допер. А ты - разом ситуацию просек, - он густо засмеялся. - Все-таки, если Зона кого выбирает, это не хрен с горы, а - голова и мудрец! Я, в смысле, о тебе. Или о Семецком. Или о Болотном Докторе. Я ведь прав? Вы и без Зоны - люди с мозгами, а?       - Пожалуй, - усмехнулся Шухов.       Через полсотни километров они остановились заправиться и выпить кофе. Рэд пытался заплатить сам, благо денег - полные карманы. Но Грин насупился:       - Если ты не угомонишься, я тебя, болезного, отвезу назад, к Периметру. Мне с тобой до гроба не расплатиться, а ты мне бумажки суешь.       Пока он грузил в пакет пирожки, сосиски в тесте, сэндвичи и еще какую-то подорожную снедь, Шухов сел в «Уазик». На этот раз на заднее сиденье. Хотелось не спать даже, а просто прилечь, дать мышцам расслабиться.       - До куда едем? - спросил он.       - До упора, - подмигнул вернувшийся в машину Степа. Протянул стакан с кофе. - Давно я на море не был.       - Так зима же... - возразил Рэд, задумчиво вертя в руках приятно горячую картонку.       - А зимой море что, в озеро превращается?       - Весомо, - кивнул он. - Только у тебя семья, дела...       - А ты, значит, из Зоны не по делу - погулять выбрался, да? - усмехнулся Степа.       Шухов не нашелся, что ответить.       Киев они объехали вместе с длинной колонной дальнобоев. По правую руку заползали в снежную хмарь над Борисполем самолеты - по одному, осторожненько, словно стеснительные привидения. Какие-то, покружив, улетали дальше на восток, в сторону Харькова - радио там «давало погоду».       Кофе давно кончился, пустой стакан мешался в руках, и Рэд, не придумав ничего лучше, сунул его в матерчатый карман на спинке водительского кресла.       - Не тушуйся, потом уберу, - сказал Грин, заметив. - Если хочешь - покемарь. Нам еще часов шесть, если трасса позволит. А нет... К утру-то в любом случае доберемся.       Шухов согласно угукнул и улегся на сиденье, свесив слишком длинные ноги в сырых ботинках.       Степа потыкался в старенькую магнитолу - и из маленьких колонок, притороченных изолентой к средней дуге, загудел металлом голоса Виктор Цой.       - Ничего против не имеешь? - спросил он.       - Ничего, - ответил Рэд, хотя «Кино» терпеть не мог. А сейчас Цой вообще стал ударным катализатором того, что смурая снежистая серость, увеличивающееся расстояние до Зоны, страх за Юрку и тягучее, необоримое одиночество прореагировали, выдав итогом концентрированную беспредметную тоску - куда там пушкинско-байроновскому сплину, замешанному на пресыщенности!       Нет, здесь тосковалось по-настоящему. Сурово так...       В стекла летели жирные белые ляпы-снежинки. Сбегали каплями, чертя косые мокрые следы назад. Размеренно гудел движок. Дребезжали железяки в закутке-багажнике. Громко жевал пирожки Степа. Тусклый серый свет в салоне, тусклый серый свет снаружи, пустые, выбеленные поля и неуютные слепые хаты. Только впереди - теплится загоризонтный огонек, далекий, угасающий.       А потом придет Она,        «Собирайся, - скажет, - пошли.       Отдай земле тело....»       Ну а тело не допело чуть-чуть,       Ну а телу недодали любви -       Странное дело...       Там, за окном - сказка с несчастливым концом.       Странная сказка...       Твою мать, хоть сейчас вскрывай вены и уходи по-хорошему, пока не поздно!       Шухов уже забыл, каково это: чувствовать себя настолько бесприютным, настолько одиноким, настолько далеким от всего, что можно назвать домом. Тоска изгладывала его изнутри, словно он - жук, а тоска - личинка наездника, рвущаяся на свободу: еще немного, и тело лопнет по швам, расползется, и она полетит по миру, хватая в неуютной слепой метели человечьи сердца...       И - вязкий, липучий страх: ничего не получится. Не найдет он Юрку, да и сам сгинет ни за грош. Этот мир, это бледное равнодушие высосет их обоих. Даже Грин - и тот поселился подальше от людей, поближе к Зоне. Не зря, наверное.       Все напрасно. Все это отчуждение...       - Как въезжать будем? - спросил Рэд, а потом снова посмотрел в окно.       Снег, мокрые капли, и всей свободы: держаться своей полосы, глядеть на знаки...       Какая же сволочная ситуация! Эти самые знаки и правила он изменить не в силах, но ощущает их до мозга костей.       - На пляже тебя оставлю, - ответил Степа, - Там дорожка есть, до самой Южной Стороны. По-другому не получится: сталкеров на всех въездах караулят с детекторами. Плюс паспортный контроль. Еще и всякие европейские наблюдатели рядом часто пасутся. Политика, что поделать, - он, не оборачиваясь, пожал плечами. - В общем, без бумажки и я не особо ходок, а уж тебе-то вообще...       Шухов бы поспорил - но не стал: Грин был прав.       Все выходило как-то криво, косо, гадко. И гаже всего было это предчувствие гибели, медленной и неотвратимой. И снег, и похожие на слезы потеки на стеклах, и непроглядная серость. И ощущение, что все вокруг - неправильно, неестественно. Если несколько дней назад он мог щелчком пальцев сделать... да все, что угодно! К примеру - остановить этот назойливый и неуютный снегопад... То сейчас не мог ничего. Ну, или почти ничего: сил для излишних фокусов с окружающей реальностью было в обрез.       - Знаешь, что... - сказал вдруг Степа, и замолчал. Двигатель «Уазика» слегка изменил тональность на более основательную и ворчливую. Похоже, он сбавлял скорость, одновременно прижимаясь к заснеженной обочине.       - Что? - лениво спросил Шухов.       Тот не ответил. Остановил машину и вышел, хлопнув дверью.       Рэд выглянул в окно. Среди серой манной мглы виднелось приземистое здание, за ним еще одно, и еще... Поселение при дороге. И, как водится, все магазинчики, мотельчики вдоль шоссе расположились, мерцают сквозь хмарь красными, желтыми, синими, еще каких-то невообразимых цветов вывесками, от которых отчего-то жжет в горле.       Где они? Почему здесь остановились?       Через меланхоличную расслабленность прокралось заветное: выжить. Этот завет - единственное, что осталось у Шухова от тех времен, когда он был человеком.       Он нащупал свой нож. И - не ощутил от него живой отдачи, которая обычно с первого касания делала клинок естественным продолжением его тела. Нож был мертв. Теперь это была просто железка, незнакомая и чуждая.       Рэд запустил руку под сиденье, нащупал безалаберно брошенный, как и бывает в машинах, мотающихся не по шоссе, а по глухим непроходимым сельским проселкам да перелескам, разводной «газовый» ключ.       И ощутил - лишь отзвук, жалкий шепот по сравнению с тем, как гулко и грозно вещал его нож. Но - здесь это было живо, эта увесистая железка. Ей пугали на трассе оборзевших водителей иномарок, ей забивали гвозди, чтобы не тянуться лишний раз за молотком, и она, эта железка, отчаянно хотела настоящего боя, с кровью - как глупый новобранец, рвущийся в бой, полагая, что в бою есть романтика, упоение и честь.       Добро же, братец ключ, приготовься: будем драться.       В ладонь отдалась слабая волнистая дрожь. Вроде как «есть, командир!».       Хрустя снегом, к дверце кто-то подошел.       Шухов спрятал ключ под спину, держа в левой руке...       Дверь со скрипом отворилась, поползла в сторону. Снаружи в салон потянулся язык холодного сырого тумана.       - Ты там жив, легенда? - спросил с той стороны Степа.       И, прежде него, в дверь сунулась рука, а в ней - прозрачная с синевой бутылка. Как оказалось, он бегал за банальной водкой.       - Жив, - отозвался Шухов, с некоторым даже сожалением отпустив ключ.       - Тогда хватай. Я за рулем - компанию составить не смогу, извини. А тебе нужно, - Грин распахнул дверь пошире, сунулся в нему всей своей шумной необъятностью. Плюхнул бутыль на сиденье, на горлышко надел стаканчик пластиковый, поверх бросил пакет с какой-то копченой нарезкой - не то мясо, не то рыба.       - Вот это лишнее, - сказал Рэд. - Вообще все это.       - Не отказывайся. Поверь на слово, - Степа хлопнул дверью, сел за руль, покряхтевши. - Я, помнится, как из Зоны вышел, месяца три шальной был, жизни не видел. Бухать приходилось без просыху. Чуть с мелким пушным зверьком не повстречался.       - И мне того же хочешь? - хмыкнул Шухов, скептически покрутив перед глазами бутылку. Синева в ней была свежая, льдистая - удачный дизайнерский ход: обратная сторона этикетки отсвечивала голограммой.       - А у тебя и не выйдет, - Грин усмехнулся: в зеркало видно было. - Даже у меня не сразу получилось. Веришь, нет - сталкеров бухло разве что в Зоне хорошо цепляет. А здесь чистый спирт за пиво поначалу идет. Тебе так вообще, небось, водичкой покажется. Короче, употребляй, не боись.       А может, и прав он?       Шухов сел, отвернул хрусткую пробку, набулькал в стакан. Замахнул - и действительно ничего не почувствовал. Повторил, и еще, и еще.       Степа обеспокоено поглядывал в зеркало.       А из колонок все гудел ведерно, нагнетая тоску, Виктор Цой. Но теперь, как ни странно, было почти пофиг. И снег за окнами стал всего лишь снегом, а не смертной мглой, сосущей душу из живого тела. Впрочем, такое ли уж живое это тело? Рэд невольно потянулся пальцами к лицу, к той его половине, что отмечена ожогами. Тронул бугроватые шрамы и тут же отдернул руку: ему показалось, что ляпнулся в какую-то склизкую гниль.       Он привстал на сиденье, глянул на себя в зеркало. Ничего вроде бы не изменилось: как был уродом, так и остался. Но и гнить не начал, кажется.       - Это тоже пройдет со временем, - заметил Грин. - Все через это проходят, уж поверь. Неделя, другая - и пройдет...       - А если нет у меня этих недель? - спросил Шухов.       Степа только плечами пожал.       На холодной земле стоит город большой,       Там горят фонари, и машины гудят.       А над городом - ночь, а над ночью - луна,       И сегодня луна каплей крови красна...       Дом стоит, свет горит. Из окна видна даль.       Так откуда взялась печаль?       И вроде жив и здоров, и вроде жить-не тужить...       Так откуда взялась печаль?       Прямо-таки провидец, этот Цой. Всякое его слово, пусть неприятное на слух, гудящее, немелодичное, а все ж получается в тему, что бы ни происходило.       Водка не жгла, не пьянила, и впрямь была похожа на воду, но отчего-то помогала. Уходила куда-то пронзительная тоска, наступал странный покой - и в то же время не отпускало ощущение какой-то мертвости. То есть, к близости смерти Рэд давно привык, но то была чужая смерть. А теперь - его собственная.       - Ну, будем! - сказал он, подняв очередной стакан. Это, похоже, был последний - бутылка опустела. Признаться, как-то слишком легко и быстро.       - Будем! - Степа вскинул кулак в ответном жесте.       А ведь Шухов не к нему свой нехитрый тост обращал. К собственной смерти. Смешно: если раньше он так адресовался к Зоне, теперь, получается, ее место в душе, сердце или где там еще заняла Ее Величество Смерть.       Он выхлестнул водку лихим залпом, даже не поморщившись. А потом как-то незаметно для самого себя взял и выключился. То есть, он, кажется, пытался что-то говорить, и даже умные мысли высказывал, только ничего не запомнил. А потом кто-то щелкнул в его голове рубильником - и наступило блаженное беспамятство.       В себя он пришел, словно вынырнув из вязкого мутного болота, и поначалу думал, что ослеп. Но быстро понял, что вокруг всего лишь стало темно. Обыкновенная ранняя зимняя темнота.       «Уазик» не двигался, на приборной панели тускло и тепло горели желтым лампочки. Степы не было. Снаружи доносился посвист ветра и давно забытый звук - шелест волн, набегающих на берег.       Шухов выбрался из машины.       Снаружи оказалось куда теплее, чем днем, в дороге. Разве что ветер, пахнущий йодом, был сырой, пронзительный, резкий, и от этого ветра пробирала дрожь. Он и забыл это ощущение, это вот вполне человеческое неуютствие, резкую трезвящую зябкость.       Бывший сталкер стоял, сунув руки в карманы, у кромки накатывающихся волн и мочил ботинки в хрустящей, леденеющей морской пене.       А перед ним расстилалось что-то огромное, живая масса воды...       Шухов был на море когда-то. И не просто на море - в океане! Но так давно, в какой-то недосягаемой прошлой жизни, словно даже не с ним это происходило, а где-то он подсмотрел - с экрана, да еще и из-за чужого плеча.       И теперь море снова поражало. Точно так же могло бы выглядеть и большое озеро, и широкое водохранилище. Но когда понимаешь, что вот она, лезет в самые глаза, а через них - в самую душу, эта водища, эта размеренная мощь, а из-за горизонта гудят, подпихивая с тыла свою прибрежную полоску, еще многие километры этой соленой, живой, мудрой воды, тут-то и возникает некое благоговение, сродни тому, что Рэд испытывал, ощущая Зону.       Хорошая ведь замена может получиться - вместо Выбросов от моря силой подкормиться. А ну, как получится? Нацепить тельник в синюю полоску, якорей с русалками нататуировать - для ритуального соответствия, так сказать.       - Не торопись пока, - не сводя глаз с морского простора, сказал Степа. - Пообвыкнись, ноги разомни, голову в порядок приведи.       Наставительно так сказал, но без снисходительности, по-дружески.       - Странное дело, - продолжил он, помедлив. - Вроде бы, езды сюда - день, да день обратно. По погоде - так и быстрее выйдет. А за столько лет ни разу еще на море не съездил. Видишь, какая это зараза - Зона? И выйдешь, так далеко от себя не отпустит. Эх, а все-таки красиво...       - Неуютно, - ответил Шухов.       Море гнало на берег ледяное крошево, с суши полз грязный снег. Вдоль берега тянулась узкая темная полоса сырого, загаженного водорослями, мелкими костями, пластиковыми бутылками, пакетами и прочим мусором песка. Вдалеке мерцали в метельной зыби городские огни: до самого горизонта - густая стая дрожащих электрических светлячков.       - Ну, тебе - туда, - кивнул на них Грин. - Главное: не попадайся, в людных местах не маячь. Обходи рамки. Любые, на всякий случай. В торговые центры не суйся. На рынки тоже. Закупайся, если что, в ларьках. И вместо гостиницы лучше комнату сними у бабки какой - и дешевле, и безопаснее выйдет.       - Учту, - коротко бросил Рэд, глядя в море. Оно спорило с ночью своей мощью, оно боролось с берегом - и эта борьба была вечной, с допотопных времен.       - И гардероб смени, - прогудел в тон ветру Степа. - Что-то я раньше не подумал...       Он обошел вокруг машины, откинул заднюю дверь, поманил к себе жестом.       Шухов отлепился от полосы ленивого прибоя, подошел.       - Ну что я могу предложить... Не бутик, конечно, будешь смотреться колхозником, зато не засветят сразу. Одежка у тебя все еще лучится - мама-не горюй! Любой проходящий патруль с банальным дозиметром заловит в два счета, - Грин вытащил из недр багажника ворох одежды. - Держи. Шмот весь скидай, прямо до трусов, и переодевайся. Там, - он махнул рукой в сторону светящего огнями города, - без этого сложнее придется. И не спорь, ради всего святого. Я с тобой подерусь, если ты как сейчас, пойдешь, - он не на шутку разошелся в своем благотворительном азарте, но Рэд его вполне понимал: когда сам был хозяином положения на своей территории, он порой вел себя так же, вталкивал добро в глотку, а если сопротивлялись - давал пинка. Тогда это казалось единственно правильным.       Потому сейчас и не думал спорить. Просто переоделся.       Холодный и сырой морской ветер цепанул голую кожу, выстудил бинты - еще одно давно забытое ощущение.       «Я - живой, - подумал Шухов. - По-настоящему живой. Только, кажется, ненадолго...»       В итоге он стал похож... ни на кого не похож в общем-то. На таких обычно не обращают - или стараются не обращать - внимания. Широкие утепленные джинсы, угвазданные по швам машинным маслом. Вытянутый свитер, с пухлым воротом-валиком - к такому бороду бы для полноты имиджа, да не растет, проклятая! Куртка-бушлат, армейского покроя, камуфлированная под «ночку» - черная с синими прожилками, вроде мрамора. Хорошая куртка, далеко не для здешней зимы: здесь, пожалуй, в такой жарковато.       Свои вещи упихал в рюкзак, поверх россыпи искрящихся артефактов.       - Ну, вон город. Мужик ты умный - разберешься, - сказал Грин, оглядев его с ног до головы. Показалось, или всхлипнул? Или, может, от морского воздуха насморк? - Долго прощаться не будем. Но как бы не сложилось - удачи тебе, сталкер.       - Аналогично, - кивнул он.       Обошлись рукопожатием. Степа едва не бегом запрыгнул в машину.       А Шухов побрел к городу. Слева - неласковое, затаившее грозную силу море. Справа - сырая, холодная, бесприютная зима. Посередине - он, на тонкой песчаной полоске.       Метров через сто оглянулся. «Уазик» все еще стоял на месте, и Грин, тускло освещенный приборами, беспокойно провожал его глазами.       Рэд махнул рукой и решил больше не оглядываться. Так действительно проще.       Он бездумно сунулся в нагрудный карман куртки. Нащупал нечто некрупное, вроде брелока пенальчик, опутанный проводами. Первая, дурная, конечно, мысль - бомба. Ровно для аккуратной мокрухи. Сдетонирует - и вроде как выстрел в сердце, только опытный криминалист распознает...       Вытащил - а это старенький мп3-плеер оказался.       Воткнул в уши, нажал на самую крупную кнопку и пошел, сунув руки в карманы.       А из наушников:       Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,       И не вижу ни одной знакомой звезды.       Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,       Оглянулся - и не смог разглядеть следы...       Но если есть в кармане пачка сигарет...       Шухов загреб ботинком шумной, дробленой морской шуги - хлопнул себя по бедру: вот она, в кармане джинсов, нераспакованная пачка сигарет! - и засмеялся.       Если есть в кармане пачка сигарет,       Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день...       Порывисто обернулся: «Уазика» на берегу не было. Исчез, как и не существовало.       - Я не убью тебя, даже если будет прямой приказ... - пообещал он Степе, Зоне и самому себе. И смех его раздробился на морских волнах...