Зима

      Всю дорогу обратно Рэд молчал и словно бы прислушивался к чему-то, при этом едва заметно морщился и кивал, как если б обсуждал сам с собой что-то крайне важное.       Соня, чувствуя себя пришибленной от всего происходящего, в особенности - от встречи с малолетней мутанткой, а еще - немного виноватой за то, что умолчала о серьезности Юркиного состояния, к нему не лезла, опасаясь попасть под горячую руку.       Едва они оказались дома, Шухов заметался по кухне в тяжких раздумьях, периодически задевая бедром тяжелый стол, отчего тот жалобно скрипел, каждый раз сдвигаясь разом на десяток сантиметров.       Она вздохнула и ткнула кнопку чайника. Хоть Рэд не настаивал и вообще, судя по всему, забыл о ее существовании, полностью поглощенный мыслями, серьезного разговора, кажется, было не избежать.       - Сядь, пожалуйста, - попросила Соня, ставя перед ним горячий чай. - У меня от тебя в глазах рябит.       - Прости, - уронил Шухов без капли сожаления. Упал на стул, схватил чашку двумя руками, и замер, вглядываясь в хоровод чаинок, - Они предложили помощь. Их план мне нихрена не нравится, но другого нет…       - Все еще хочешь забрать его оттуда? - спросила Соня. Что за «они» уточнять не стала: возможно, догадывалась, но не желала знать наверняка.       - Ты против? - тут же вскинулся Рэд.       - Я - нет, - в ответ на вопросительный взгляд, она пояснила: - Мама против. Ей что-то наплели про сложность ухода. Вероятность неизвестной науке заразы - сколько лет он в этой вашей Зоне провел?       - Бред, - сказал Шухов.       - Я тоже считаю, что бред. Но ее не переубедить, - Соня покачала головой и вдруг добавила с плохо скрытым презрением: - Они его купили. Они всех покупают…       - В смысле?       - Ты, наверно, не в курсе, но дети бывших сталкеров - вроде той несчастной Ани-Маши - обычно никому не нужны. С такими возиться - себе дороже. Это тебе не дауны с паралитиками: сам же видел, на что она способна. Я помню, пока еще с матерью жила - к соседке муж вернулся. Оттуда. А через год у них мальчик родился. С виду вроде нормальный, но года в полтора начал какой-то слизью плеваться. Я сама видела, как он в дворовую кошку плюнул. Боже, как же она кричала… Эта слюна ей в боку здоровенную дыру прожгла. В тот же день вечером приехала «скорая», и ребенка забрали. Все вздохнули с облегчением, даже родители. Больше мальчика никто не видел. А еще через месяц та семья машину купила - не сказать, чтобы очень дорогую, но у них сроду таких денег не водилось.       - Ты к чему это?       - За Юрку платят, и очень неплохо. За то, что он там находится. Мама хочет Марьяне квартиру купить. И Ксюха в очередной кредит влезла. А от Дашки муж ушел: у нее ребенок с серьезным диагнозом. Ей тоже постоянно деньги нужны…       - А ты? Тебе что нужно? - спросил Шухов.       - Мне - ничего. У меня, как видишь, все есть. - Соня горько улыбнулась, оглядывая дорого и неуютно оформленную кухню. - Я хочу Юрке помочь. Может, я и «хорошо устроилась», но растить детей на чужом горе - неправильно. Официально ты ничего не добьешься: его уже списали со счетов, да и убеждать подобные конторы умеют. Так что на словах мать с сестрами тебе что угодно пообещают, но никто и пальцем не пошевелит, чтобы его оттуда вытащить. Они его даже ни разу не навестили, представляешь? Думают - я хожу. Они не знают, что к нему не пускают.       - А ты им врешь, - припечатал Шухов.       - А я им вру, - кивнула Соня. - Но я могу их понять: был единственный мужик в семье, так сказать, надежда и опора, и вдруг свалил, бросил всех. Понятно, что не просто так: ради нас он туда и сунулся, но в итоге пропал с концами. Его заочно и похоронить, и оплакать успели. Все вроде отболело, улеглось… А тут он вдруг появился, и почти сразу - инвалид. В общем… не вини их особо. Юрка выбрал свою судьбу... Зря он вернулся.       - Зря, - эхом повторил Рэд.       - А знаешь… мы с ним дружили в детстве, - Соня печально улыбнулась: - Он добрым был, понимающим очень. Не по годам мудрым каким-то. Мы ж ему все-все рассказывали - ни разу матери не сдал. И не гонял никогда, даже если мешались. Разнимал, в школу провожал, уроки помогал делать, - она хихикнула, - Только за курево меня отругал, когда начать пробовала.       Шухов уловил от нее то же самое ощущение слепящего лета, которое слышал в бане на окраине Припяти - кажется, целую жизнь назад.       - А однажды я на пляже на стекло наступила - туристы, наверно, бутылку разбили - кровищи было… Так он меня на себе до самой больницы тащил. Зашивать даже пришлось. - Соня сбросила домашнюю туфлю, кивнула, указывая на ногу - подошву наискосок пересекал довольно длинный бледный шрам. - А потом отец ушел. Юрке тринадцать было. Один с четырьмя бабами остался. С пятью, если мать считать. Не скажу, что мы голодали, но денег вечно не хватало. И он стал подрабатывать после школы. Сначала в магазин к маминому приятелю устроился - принеси-подай там. А на каникулах - на полный день. Представляешь, у всех каникулы, а он работает. Домой приходил и падал без задних ног. А теперь они вот так решили… Неправильно это. Не по-людски.       Шухов кивнул. Ничего не ответил. Да и что он мог сказать?       - А ты сам откуда? - спросила вдруг Соня.       - Из Москвы, - нехотя признался он.       - Вот как.       Соня улыбнулась, но вопросов больше не задавала: поняла наверно, что его прошлое - не лучшая тема для беседы.       - Я все спросить хотела. Тебе-то он зачем такой? Куда ты его, безногого, денешь? В Зону потащишь? В инвалидной коляске будешь возить? Или я чего-то не понимаю?       - Не понимаешь, - ответил Рэд.       - Думаешь, эта ваша Зона… - Соня не знала, как сформулировать вопрос, скривилась досадливо, но все-таки продолжила: - Думаешь, там у него есть шанс?       - Не знаю, - Шухов тяжело вздохнул и вдруг признался. - Не знаю даже, есть ли он у меня.       - И ты готов с ним всю оставшуюся жизнь возиться? И сесть, если поймают? - удивилась Соня. - Кто он тебе? Только не ври. Я же видела, как он на тебя смотрит.       - Друг, - Шухов пожал плечами. - Иногда это больше, чем брат, - он залпом допил остывший чай и добавил: - Я спать. И тебе советую. Вечером поедем Юрку вытаскивать.       - Ты предлагаешь больницу штурмовать? Вдвоем?!       Рэд не ответил, только рукой махнул: слишком долго объяснять, да и вряд ли поверит.       Я сам себе и небо, и луна,       Голая, довольная луна       Долгая дорога, да и то не моя.       Соня уложила его в их с мужем спальне: сама мысль о том, что в супружеской кровати спит тот, кто… действительно стал ей дорог за столь короткое время, грела душу. Когда он уйдет - а у Сони не возникало сомнений, что рано или поздно это непременно случится - ей будет, что вспоминать долгими, тоскливыми ночами.       Наверно, она даже могла бы сказать, что влюбилась. Хотя, это не совсем точное определение.       Рэд Шухов символизировал все, чего в ее жизни никогда не было, вряд ли когда-нибудь случится и, положа руку на сердце - не факт, что очень уж хочется. Драки и погони, тайны и трагедии, бесперспективная связь и романтичная бесприютность - в общем, весь тот экшн, что показывают в боевиках, и о котором так мечтаешь в подростковом возрасте.       Эх, будь Соня хотя бы лет на десять моложе - напросилась бы с ним в Зону. Но ей уже не двадцать и даже не двадцать пять, у нее дом, муж, пусть скучноватая, но комфортная жизнь, и лишаться ее ради сомнительных приключений совсем не тянет.       И все же… если бы он позвал - не факт, что она бы устояла. Где-то в глубине души Соня надеялась, и одновременно страшилась этого. Но знала - не позовет. Поняла это в тот самый момент, когда увидела, как они с Юркой смотрят друг на друга: подсознание ли, интуиция, пресловутое «женское чутье» подсказали ей, что этим двоим больше никто не нужен.       Соня даже немного завидовала брату: вот бы и ей найти такого человека, что будет так же смотреть на нее - как на целый мир, центр вселенной, средоточие всех смыслов. Который так же придет за ней, где бы она ни была, и примет в любом состоянии. Приложит все свои силы и даже немного больше, чтобы спасти ее, и не важно, кто при этом будет стоять у него на пути.       Соня даже пару раз осторожно подходила к распахнутой двери в спальню и тихо, почти не дыша, смотрела на Рэда. Она уже не замечала его шрамов, точнее - они больше не казались ей уродливыми, скорее - неотъемлемой частью самого Шухова, как цвет волос или глаз. Без них он был бы… незавершенным.       Сама она лечь спать даже не пыталась: во-первых, утро на дворе, хотя и ленивое в это время года солнце не торопилось явить себя миру, во-вторых - от теснящихся мыслей пухла голова. С одной стороны, не очень-то верилось, что сегодня вечером они просто возьмут и заберут Юрку домой, с другой - ну им же удалось его увидеть. Рэд Шухов явно слов на ветер не бросает. Да еще и загадочные «они», обещавшие помощь.       Вообще, с некоторых пор реальность и правда стала напоминать какой-то фильм или компьютерную игру, только Соня никак не могла сообразить, какую. С той самой встречи в «Реакторе» ее жизнь круто изменилась - как у Алисы, рухнувшей в нору за Белым Кроликом. Правда, в ее случае, Кролик, скорее, радикально черный. Но это ничего - в нору-то она все равно упала. И летит, летит…       Нервный мандраж все никак не отпускал. А Рэду, сволочи, хоть бы хны - дрыхнет беспробудно, точно в кому впал, и ничто его не беспокоит - ни холодный свет зимнего солнца, пробивающийся сквозь незадернутые шторы, ни шум просыпающегося города, ни бродящая из угла в угол Соня. Ей стало даже немного обидно, захотелось заползти к нему под бок, растолкать, растормошить, заставить разделить с собой маету и тревогу…       Она без настроения пообщалась с заказчиками. На всякий случай, подготовила одну из комнат к появлению Юрки, все еще до конца не веря, что у них получится. Снова поставила чайник. Так и просидела весь день на кухне, гоняя чаи и бестолковые мысли. А как стемнело, пошла будить своего удивительного гостя-любовника-друга.       Лерочка не любила Станислава Саныча. Вообще - всех здешних врачей. И само заведение давно встало ей поперек души. Единственное, что ее пока держало - неприлично огромная зарплата. Больше таких денег заработать было негде.       Поэтому Лера оставалась. Работала на перспективу: оплачивала учебу, копила на переезд - куда-нибудь подальше. Может, в кажущуюся раем Европу. Или в Канаду, где, по слухам, украинцев едва ли не больше, чем на родине.       Но, честное слово, еще немного, и ей уже будет плевать на любые деньги, лишь бы только не участвовать в том, что тут творится. Ляпнет заявление «по собственному» на стол директору, отработает положенные две недели - и поминай, как звали!       Так думала Лерочка-оптимистка.       Но Лерочка-реалистка догадывалась, что просто так уйти не получится: не та контора. И неспроста здесь такие зарплаты. Секретность, мать ее, и куча всяческих подписок. А еще - ходящие среди персонала байки с похожими сюжетами вроде того, как «одна, вон, тоже уволилась, а на следующий день ее машина сбила», или - как вариант - в море утонула, инфаркт приключился, грибами отравилась. И пусть это всего лишь слухи, но они же не с пустого места берутся, правда?       А еще уволиться ей мешала странная привязанность к здешним «пациентам». Они вызывали у Лерочки искреннюю жалость. Казалось, никто, кроме нее, не относится к ним по-человечески, и некая мазохистская мессианская самоотверженность приковывала Леру к этому месту гораздо крепче, чем зарплата. Во всяком случае, ей нравилось так думать.       И вместе с тем она боялась этих... существ. Даже Юру. Да, он был красивым, очень добрым и вежливым, но Лерочка чувствовала в нем некую пугающую силу, какое-то сверхъестественное поле, навроде магнитного. Словно он гудел на грани инфразвука, вызывая инстинктивный безотчетный страх.       А уж остальные... Уродцы, похожие на поделки из пластилина. Кривые, нелепые, в струпьях и язвах, с лишними руками и ногами. Даже с лишними головами, как та же Анна-Мария. Про когти, хвосты, двойные, а то и тройные ряды зубов, пальцев или глаз и говорить не приходилось - жуть и тошнотина!       Но этих чудовищ здесь натурально умучивали. Эксперименты, которых она не понимала, заканчивались частой сменой повязок и подгузников, криками боли по ночам и всякой чертовщиной, как в фильмах ужасов: взлетающие в воздух чайники и кофейные кружки, вспыхивающие журналы дежурств, звонки из ниоткуда, голоса, шаги и призраки в больничных коридорах - и стрекочущие счетчики всего, чего только можно.       И все же Лера жалела их, несмотря на страх и гадливость.       - А ты, Леринька, не бери к сердцу, - сказала ей поздно вечером дежурная сестра, дородная и суровая, гранитная, как двадцатичетырехтомник сочинений Ленина, Настасья Георгиевна. Эта твердотельная женщина, похожая на самку гориллы постфертильного возраста, казалось, читала мысли не хуже иного «пациента»: вчера ночью Лера, по сути, совершила должностное преступление, скрыв явные признаки вторжения.       - Леринька и не берет к сердцу, - опустив глаза, соврала она.       - Не разглаживай мне мозг, утюгу киловатт не хватит, - поморщилась Энгэ - так Настасью Георгиевну прозвали подчиненные. - Что тебе нервы делает? Стася Сашич пытается доказать, что может яйцами не только звенеть, но и гаплоидные клетки производить? Щупальцы свои дальше скальпелей и пинцетов тянет? Так за то не бойся, - Энгэ улыбнулась, и пусть улыбка ее походила на оскал шнековой дробилки, а все же была в ней и приветливость, и материнская ласка, не растраченная старой девой до самого полтинника, - Звоночек его жене, и она сама нам его в оливье покрошит. За Танюшей не заплесневеет, это мне - тьфу. И Стася знает, и знает, что я знаю. Так что проблема-то решаема - на минуточку словами обменяться. Хочешь, он даже извинится в материальном выражении?       Энгэ раздухарилась не на шутку, и Лерочка поняла, что кипучая натура старшей сестры требует немедленного действия: в ней не умещался принятый на бронелист груди коньяк.       - Нет, не в этом дело, Настась Георгивна, - торопливо ответила ей Лера. - Станислав Саныч, признаться, не самый приятный человек на свете, но руки не распускает и намеков не делает.       - Это тебе повезло, Леринька. Пока повезло, - Энгэ слегка смягчилась, похлопала по кушетке рядом с собой: садись, мол.       Лерочка села.       - Так если не Стасик тебя удручил, почему лицо такое сморщила?       - Просто устала, - отбрехалась она, поневоле улыбаясь. - Сами знаете: непростая у нас работа. Даже если не делать ничего, сидеть и... - она хотела сказать «смотреть сериалы», но вовремя одумалась: Энгэ на сменах только и делала, что пялилась в телек. - В общем, даже если просто сидеть, все равно выматывает. Место такое. И пациенты такие.       - Это не место и не пациенты. Это мы такие. И то, что мы тут делаем - неправильно, - словно бы не заметив заминки, ответила Настасья Георгиевна. - Но не ты в этом виновата. И не я. Не мы это придумали, Лера. И не нам об этом череп изнутри разламывать. Такие, как мы, в этом городе штопали и белых, и красных, и французов, и немцев, и турок. Доля наша такая: выгребание говна да шитье по живому.       - Доходчиво, - невесело улыбнулась Лерочка. - То есть, молчать и не вякать? Делать, за что платят, а на остальное закрыть глаза?       - Именно так. Иначе не вытянешь. Нас, девонька, спасает старый добрый пофиг…       Хорошо, что Соня догадалась его растолкать. Сам бы Рэд не проснулся: сон его напоминал поднаркозное небытие, и не принес ни отдыха, ни облегчения, ни хотя бы избавления от неестественной сонливости. И даже после пробуждения Шухова не покидало ощущение, что спал он на льду, и отморозил себе все, что можно: тянущий холод, снова поселившийся в костях, мешал двигаться, легкое и послушное прежде тело стало неподъемным и неповоротливым. Ко всему прочему - тошнило, зверски болело горло, и слезились глаза.       Главное, чтобы Соня до поры не поняла, насколько ему плохо, а то еще решит отложить до лучших времен: Семецкий упрям, как осел, очень может быть, это семейное. Но лучше Рэду не станет - не здесь, не на этой земле.       Он умирал и прекрасно знал об этом. В лучшем случае, еще пара недель, и главная Зонова страшилка будет ходить под себя жидким и кровавым, не в состоянии встать с постели. Но на сегодняшнюю операцию сил ему хватит, тем более, что дети помогут. Правда, цена, что они запросили… Впрочем, ради спасения Юрки он был готов на многое.       Глянув в зеркало в ванной, Шухов не удивился, заметив, что шрамы снова начали воспаляться. В шкафчике над раковиной очень кстати обнаружилась мини-аптечка: он закапал глаза подходящими из найденных капель, съел горсть обезболивающих и даже откопал какие-то леденцы от боли в горле. Жизнь налаживалась.       За мною зажигали города,       Глупые чужие города,       Там меня любили, только это не я.       Они приехали в то же место, что и вчера, но остановились метров за сто от забора.       - Сиди в машине, - сказал Шухов. - Включи аварийку. Если появится охрана или полиция - прикидывайся шлангом. Выезжала, мол, на трассу, решила срезать через промзону, заглохла. Прижмет - сваливай.       - А вы, значит, будете героически смерть принимать? - усмехнулась Соня нервно.       - Не вскипай, - сказал Рэд строго и серьезно. - Мы выкрутимся, не впервой. А если с тобой что-то случится, Юрка мне этого не простит. Будет проще, если не придется еще и за тобой следить. Поэтому сиди здесь и жди нас.       И - слегка сжал ее пальцы, словно придавал веса своим словам.       Соня кивнула, но сдержать недовольную мину не сумела. Еще бы: ей недвусмысленно дали понять, что она - обуза.       И Шухов это уловил.       - Ты нам полезнее здесь, в машине, - пояснил он. - Ты отвечаешь за основной путь отхода. Это важно.       Соня скептически цыкнула. Она-то понимала, что ее только что попытались успокоить, словно девчонку-дошколенку, подкинув «Очень Серьезную Боевую Задачу», вроде бессменного караула у склада с плюшевыми мишками. Но - Соня все-таки не дура, и понимала: если полезет в самое месиво, Рэду в итоге придется тащить на себе уже двоих.       - Целовать на удачу не буду, - проворчала она, признав его правоту. - Иди уже. И верни моего брата, раз уж взялся.       Шухов молча кивнул и закрыл за собой дверцу.       Какое-то время его темный силуэт медленно удалялся в снежной круговерти, словно в комиксе: широкоплечая фигура в развевающемся... ну, не плаще, а коротком пальто. Однако, если бы Соня умела рисовать - непременно нарисовала бы эту картину: крупные хлопья снега в свете фар летят через «кадр» наискось - и уходящий в ночь человек. Нуарный герой, чтоб его...       Вскоре Соня осталась одна - в темноте и полной неизвестности, держась за руль, словно за спасательный круг.       О-о, зона!       Ожидает напряженно родниковая.       Забор Шухов преодолел тем же путем: по дереву, по-тарзански - совершенно детская брешь в системе безопасности. Караульные собаки подбрехивали где-то вдалеке, запертые в вольере. Причем, лай их был «на всякий случай», от скуки и неуютствия. Какой-то не шибко умный охранник покрикивал на несчастных тварей, не собираясь их выпускать. Охрана обленилась, и чтобы они зашевелились, должно было произойти что-то действительно апокалиптичное.       Рэд привалился к забору затылком, стараясь максимально... в Зоне он называл это «умереть», но здесь, в обычном мире как-то суеверно опасался подобного определения. Наверное, правильнее было бы назвать это медитацией или ее подобием: когда мысли замирают, утопают внутри головы, в черноте, а ощущения, наоборот, обостряются, скользят по поверхности опустевшего сознания, не задерживаясь.       Его больше нет, и в то же время он здесь. Он все видит, все слышит, пропускает через себя. Кажется, он сейчас мог бы рассказать о шевелении каждого прутика на том самом дереве над головой, сосчитать пульс ближайшего охранника, утонуть в зловонии из пастей брешущих в вольере псов…       Шухов так же, без особых проблем, отводя глаза людям и сливаясь с тенями, добрался до основного корпуса. До окна палаты Семецкого - десять метров. Но как им потом выбираться? Забор слишком высокий, еще и колючка сверху. Наверняка и сирена, и прожекторы имеются. В прошлый раз они с Соней вернулись прежним путем: он закинул ее на ветку, а потом, не без помощи своих сверхъестественных талантов, забрался сам. Но у Сони есть ноги. Да и его состояние вчера было не в пример лучше.       Ладно, это детали. Главное - вызволить Юрку, а уж с ним за спиной Рэду сам черт не брат. И не потому, что в его присутствии в обмелевшие жилы вдруг вернется энергия и жизнь, а потому что отступать некуда.       Шухов добрался до окна.       Семецкий тоже выглядел хуже, чем вчера. Гораздо хуже. Бледный, с запавшими глазами, с синеватыми искусанными губами, он лежал, бессильно раскинувшись на кровати, укрытый по самую шею, оплетенный датчиками и капельницами и равнодушно смотрел в окно. Рэд готов был поклясться, что Юрка его видит, но почему-то не реагирует. Это… тревожило.       Он уронил под ноги артефакт. Аномалия послушно развернулась, пробив брешь в реальности…       И снова - кафельный пол, ударивший в нос запахами хлорки и озона, бормочущий что-то телевизор, настороженная тишина гулкого светлого коридора по ту сторону крошечного смотрового окна на двери.       «Я здесь» - сказал Шухов мысленно.       Все-таки, не зря очищал сознание: многоголосый хор обрушился на него, оглушая и парализуя. Дети Зоны приветствовали своего спасителя, своего мессию. Их бессловесные мольбы были похожи на сигнал СОС в бескрайнем океане. Как долго они его звали? Час? Два? День? Или, может, все время, пока существует эта блядская больница?       Хор постепенно стих, и во внезапно наступившей тишине прорезалась пара одинаковых чистых голосов:       «Мы готовы», - сказал один из них, второй, без пауз, тут же подхватил: - «Мы начинаем. Торопись... И помни - ты обещал»       «Если обещал - сделаю», - мысленно проворчал Шухов, обращаясь скорее к себе, чем к Ане-Маше. Их-то он прекрасно понимал: наверняка, здешние ученые врали своим подопытным на постоянной основе, не удивительно, что девчонки никому не доверяют.       Рэд подошел к кровати и с удивлением обнаружил, что Семецкий сполз под одеяло, накрылся им практически с головой и крепко зажмурился.       - Да сколько ж можно, - скулил он еле слышно, - Тебя здесь нет. Уходи. Хватит…       - То есть, ты никуда не собираешься, я правильно понимаю? - осторожно спросил Шухов, - Ну вот, а дома шампанское стынет. Мы с твоей сестрой уже и стол накрыли. Не отвертишься теперь… Новый Год - праздник семейный. Так что, шевелись, Вечный. Не ради себя, так ради коллектива.       Дурачился он неумело - спецом в этом нелегком деле всегда был Юрка - но старался. Ибо в их ситуации бодрость духа - величина определяющая. Сдаст Семецкий - так и Шухову не уйти. Здесь не Зона...       И то ли неуклюжая шутка сработала, то ли упоминание прежнего «титула», но Юрка все-таки открыл глаза - остекленевшие, безумные.       - Мне уже столько раз это виделось. Как ты точно так же приходишь. А тебя ловят. И я ничем не могу помочь, - дышал Семецкий часто, поверхностно, будто только что пробежал с десяток километров, слова выговаривал с трудом, и с каждой фразой все сильнее повышал голос, - Раз за разом! Не хочу больше!..       Он явно пребывал на грани истерики. Это здорово усложняло дело: еще немного и разорется в голос, переполошит дежурных медсестер, поднимет на уши всю больницу.       Конечно, можно было успокоить его насильно. И даже вырубить - чтоб уж с гарантией. Но Шухов хотел, чтобы решение сбежать из этих гостеприимных стен Семецкий принял самостоятельно - так сказать, в трезвом уме и твердой памяти.       - Тише. Не ори, - он нашарил под одеялом самые кончики ледяных пальцев, - Это я. Правда, я. Как вчера, помнишь?       - Так ты настоящий? Меня не глючит? Пожалуйста, скажи, что меня не глючит! - Семецкий так отчаянно вцепился в его руку, словно боялся, что Рэд вот-вот растает в воздухе, - Забери меня отсюда. Домой, не домой - куда скажешь. Господи, ты и правда настоящий!..       - Можно просто Дима, - усмехнулся Шухов и погладил его по заросшей ввалившейся щеке, - Да, на этот раз все взаправду. Но мне нужно, чтобы ты пришел в себя. Хоть немного. Постарайся, Юр…       Семецкий затих и смотрел на него заворожено, как на последнюю надежду - которой, Рэд, по сути, и являлся, - успокаиваясь и словно бы заражаясь чужой уверенностью. Хорошо бы, не понял, насколько эта уверенность ложная.       - Все у нас получится. Ты мне веришь? - мягко продолжил Шухов, - Ты же помнишь, кто я? Кто мы с тобой? На самом-то деле? Вспоминай…       У Лерочки вертелись какие-то нужные слова на языке - но в этот момент в коридоре, со стороны парадного входа, погас свет. Не просто замигал и погас - Лере показалось, что там щедро разлили очень черную краску.       - Не волнуйся: здесь с лампочками всегда какой-то кипеж. Сейчас электрики набегут, - успокоила ее Энгэ.       Но Лера заметила: бывалой медсестре, у которой хватает авторитета и храбрости даже самых маститых местных светил застраивать, и самой как-то не по себе. И дело не в том, что такого никогда не бывало: порой «пациенты» и похлеще чудили.       Но - Лерочка впервые ощутила, как из налитой жидкой тьмы по коридору дохнуло холодом. Не ядреным веселым морозцем, не сырым морским простуднем, от которого за минуту сопли до колен отвисают... Лере показалось, что она открыла дверцу мертвецкого холодильника, и оттуда на нее излучился рентгеновский замогильный хлад, пробирающий сквозь кожу, мясо, кости - до самых глубоких нервов.       Этот жуткий колотун, чуждый всякой жизни был новым, непривычным и отчаянно пугающим. Даже лютую Настасью Георгиевну, которой сам черт не брат - и ту проняло.       - Не в лампочках же дело, правда? - обреченно спросила Лерочка.       Энгэ помолчала и, наконец, медленно кивнула.       - Не в них.       С тихим звоном погасли еще лампы, потом еще. Тьма, пожирающая всякий свет, словно космический войд, заполнила коридор до самого сестринского поста - не рывками, а плавно, будто помещение было шприцем, и кто-то медленно тянул невидимый поршень - и, обогнув стойку почти правильным полукругом, двинулась дальше.       На всем этаже остался лишь один островок света. А на нем - две женщины: пожилая и совсем еще юная.       - Что будет дальше, как думаете? - шепотом спросила Лера, озираясь по сторонам. - Это опасно?       - Кто его знает? - Настасья Георгиевна повела объемистыми плечами. - Об этом пусть у охраны нервы дребезжат, а мне лениво.       Но Лерочка заметила: старая медсестра украдкой вытащила из ящика стола четырехзарядный тазер и переложила в карман халата. На Лериной памяти, Энгэ впервые бралась за оружие: обычно хватало ее авторитета и совершенно неженской силы.       Тишина. Совершенная тишина. Не слышно ни стонов, ни бессмысленного, полубредового бормотания «пациентов». Ни тихого шипения воды, кислорода, закиси азота или что там еще случается - в трубах, проложенных под навесным потолком. Ни свиста ветра за окнами, ни шороха колючих, льдистых снежинок. Только дыхание и собственный пульс в ушах.       - Чувствую, будет гадкое, - прошептала Лера.       - Будет, - с обреченным спокойствием ответила Энгэ. - Далеко не отходи, вдвоем как-нибудь...       - А охрана?       - Уже кнопку нажала. Без толку. Охраны не будет, похоже.       Слова их вязли в воздухе. Прямо как в безэховой камере: даже собственный голос казался чужим.       И в этой космической, сосущей тишине вдруг послышались шаги - шлепки маленьких босых ног по холодному гладкому полу. Они с Энгэ притихли, словно две перепуганные мыши.       Звук становился громче. Лерочка сказала бы, что он приближался, но на слух, привычный к эху, понять было нельзя. Совершенно новое, непривычное ощущение. От этого даже в глазах мутнело. Наверное, так же чувствовали себя летучие мыши, которым одно ухо и ноздрю воском залепляли - Лера читала кое-что об опытах знаменитого истязателя животных Спалланцани. Дезориентация совершенная. И - ужас, иррациональный, сковывающий тело и выстуживающий душу антарктическим холодом.       В тесный круг света шагнула Аня-Маша из шестой палаты.       Лерочка, конечно, повидала в этих стенах всякого, но двухголовая мутантка неизменно вызывала у нее одновременно и ужас, и отвращение, и жалость. Исковерканное чудище, до тошноты похожее на нормального ребенка, если смотреть с такого ракурса, где не видно второго лица, приросшего к первому.       - Ыы...гыуи.. - пробормотала Аня-Маша: а по другому-то и не умела, - Сех... асс... - натужно прошипела она другим горлом. При этом оба ее лица корчились так, словно эмоции не умещались, выпадали за грань доступной им мимики и артикуляции.       Внезапно Лерочку будто ткнули тонким шприцем прямо в мозг. Укол болезненный, но краткий, как вспышка. А следом - голос: детский, звонкий, ясный, с четкой и крайне правильной дикцией.       - Мы говорим… - произнес он сразу отовсюду. Фразу тут же подхватил второй, очень похожий, но неуловимо отличающийся: - …за всех нас.       И при этом оба голоса были как будто совершенно не связаны с бормотанием и губошлёпством нелепого мутанта. Точно с Лерой разговаривали стены. Хотя, скорее, пол: единственная неоспоримая вещественность в залитом непроницаемой чернотой пространстве. Или - тихо шипящий пестрой рябью телевизор, свисающий с незримого потолка.       В то же время их голоса - и Анны, и Марии - впервые на памяти Лерочки звучали отовсюду слаженным дуэтом. Так могло бы говорить с человеком... божество, пожалуй.       - И у нас к вам вопросы, - сообщил звучный дуэт под аккомпанемент невнятных завываний реального тела Ани-Маши. - К вам двоим.       - Ты это тоже слышишь? - Энгэ дернула Леру за халат.       Та кивнула.       Лерочку обрадовало, что не одна она втянута в этот невероятный разговор. Значит, это не с ней какое-то помутнение - как говаривал папа: «Это только гриппом все вместе болеют. А с ума сходят поодиночке».       - Не надо бояться, - сказала Анна-Мария, и оба ее рта, судорожно изогнувшись, издали высокий дребезжащий вой. - Никто нам не помешает.       - Во дела! - фыркнула Настасья Георгиевна, запустив руку в карман халата, где лежал тазер. - Значит, все это время вы, девоньки, хитро притворялись бессловесными дебилками?       Аня-Маша как-то странно дернулась, словно ее пробило судорогой - хотя Энгэ свое спецсредство в ход не пускала. Лера не сразу догадалась, что маленький мутант - или мутанты? - просто пожал плечами.       - Слишком часто так говорить трудно. Приходится фильтровать мысли. Выделять слова из потока. Сейчас - другой случай. Необходимость.       И вместе с этим:       - Сыауо...гыуи...ууда… Ысхи…агыа...       От такого реально можно было ошизеть: слышать и ушами, и в голову одновременно - чересчур.       - Вам придется ответить. За всех.       - За кого это «за всех», детеныш? - язвительно спросила Настасья Георгиевна, и рука с тазером непрошено потянулась из ее кармана.       И тут из чернильной тьмы за спиной Ани-Маши вышагнули другие мутанты. Мальчик Тема с черными, лишенными белков глазами и кошмарной, раскладывающейся надвое нижней челюстью, полной мелких острых зубов. Несмотря на жуткий вид, он был одним из самых безобидных «пациентов». Следом появилась Юля - девочка с двумя парами недоразвитых рук, растущих из груди и живота. Она была слабеньким электрокинетиком: максимум - могла зарядить телефон… ну или остановить сердце. И сейчас ни на одной из ее конечностей не было предохранительных браслетов. Богдана Лерочка едва узнала без привычного намордника - лишенное губ, изъеденное кислотной слюной детское лицо выглядело страшно и вызывало острое сочувствие к несчастному мутанту…       Они выходили по одному - маленькие, жалкие, уродливые, и вместе с тем опасные, наверняка озлобленные на своих мучителей - и молча становились за спиной Анны-Марии.       От сюрреалистичности и откровенной жути происходящего у Леры натурально кружилась голова. Перед глазами все плыло и дергалось. Впрочем, может, это от постоянных судорожных шевелений пациентов, которым смирно не стоялось.       - За людей, - ответила Анна-Мария, когда вокруг нее собралось штук восемь мутантов, - Вы будете говорить за людей.       - С чего такая честь? - нервно усмехнулась Настасья Георгиевна. - Может, консилиум собрать? Докторов там. Сегодня вроде четверо дежурят. Генералов еще, оттуда... - она потыкала пальцем в потолок. - Мы с Леринькой всего лишь прислуга, ничего не решаем.       - Они не имеют права! - оглушительно повторила Анна-Мария, закатив глаза так, что зрачки убежали за веки: - Вы скажете за них.       От ее телепатического окрика у Леры заломило в висках и защипало в затылке, словно она захлебнулась газировкой. Из носа потекло, и она совсем не удивилась, увидев, как по сине-зеленой ткани медицинского блузона расползаются темные кровавые пятна.       - Прикинь, Лер! - рассмеялась Энгэ, хотя смех получился натянутый, - Нам предлагают подписаться за все человечество. Как думаешь, премию мира деньгами дадут или просто срок скостят?       - Настасья Георгиевна, сейчас и впрямь не до смеха, - тихо сказала Лерочка. - Я, кажется, понимаю, что к чему. А Юра… Юрий Михайлович тоже участвует?       - Он не знает, - ответила Анна-Мария. - Если узнает - умрет. Он такой. Мы ничего не можем поделать. Но все ради него. Вечный должен жить. Он нужен Маме. Остальные умрут.       - Кто - остальные? - спросила Лера, набравшись смелости.       - Собаки. Люди. Не-такие-как-вы...       Я сам себе и небо, и луна,       Голая, довольная луна,       Долгая дорога бескайфовая.       За смотровым окошком в двери палаты начало стремительно темнеть - одна за другой выключались лампы. А потом коридор с той стороны словно чернилами затопило - глухая такая, непроницаемая тьма, ни фотона не пролетит…       Семецкий вздрогнул, заметив почерневшее окно. Взгляд его неожиданно сфокусировался, приобрел выражение, стал более-менее осмысленным.       - Да, я… помню, - Он медленно кивнул, глянул на Шухова с благодарностью и улыбнулся - солнечно, безмятежно, почти как раньше.       - Ну вот и отлично, - хмыкнул тот, - А сейчас давай-ка все это уберем.       Он сдернул с Семецкого натянутое до шеи одеяло.       Предплечья Юрки были плотно перебинтованы, на груди белели квадратные нетканые салфетки. Что под ними, Рэд выяснять не стал: и без того видел - ближайший датчик, весь в желтоватых катышках застывшей сукровицы был приклеен прямо поверх воспаленной и неестественно квадратной… ну, можно сказать, глубокой ссадины.       - Им нужна была кожа, - пояснил Семецкий, заметив его взгляд, - И волосы, - он осторожно приподнял подозрительно слипшиеся пряди на левом виске - за ухом обнаружилась проплешина, усеянная мелкими кровавыми дырочками.       - Я даже спрашивать не буду, как часто с тобой такое проделывали, - проворчал Шухов, и потянулся к датчику под правым соском.       - Стой! Тронешь - завоет, - предостерег Семецкий, - Надо как-то сам аппарат отключить. Но я не знаю, где и как, и чтобы на посту не заметили.       Да, не предполагал Рэд таких сложностей. Слишком понадеялся на мутантов?       Кстати, это мысль…       «Аня? - на пробу позвал он, - Маша?»       Девчонки откликнулись тут же, словно видели все происходящее и ждали, когда к ним обратятся. Наверное, так и было.       «Никто не придет.»       Тут же, не дожидаясь каких-либо действий со стороны Шухова, монитор жалобно пискнул и сам собой выключился.       «Торопись, брат. Нам тяжело. Остальные плохо себя контролируют…»       Спустя секунду белый пластик вокруг экрана вспух, запузырился, бездымно оплавляясь от невидимого жара, обнажая электронную начинку. Сминались и скручивались пакеты на стойках капельниц, сами трубки, оплетка проводов. Запахло паленым пластиком. В углу палаты что-то закапало - это потекли потолочные панели.       - Эй, тут кислород! - всполошился Семецкий. Кивнул на синюю дырку над головой, - Взлетим же к чертовой матери!       - Это не я, - коротко ответил Шухов, торопливо, но осторожно вынимая из его рук быстро нагревающиеся иглы.       «Не-такие-как-вы» не было словом или хотя бы похожим на него понятием. Скорее - ощущением, которое Лерочке буквально воткнули в мозг - и ощущением гадким, тоскливым, тошнотным.       По сравнению с обычными людьми «не-такие-как-вы» были чем-то вроде полубогов, супергероев - мутантов, в конце концов. И им было мучительно плохо. Образы иглы, скальпеля и блестящего от геля электрода заслоняли собой весь обзор, нависали, подавляли, низводили их «я» до форменного нолика. Боль, отчаяние, жажда если не любви, то хотя бы сочувствия, которое, впрочем, все равно не отменит ни иглы, ни лезвия, ни электрода. Желание свободы, разбивающееся о жесткие браслеты и намордники, о невидимый обессиливающий барьер и чуткую сигнализацию с многоствольной, зубастой охраной, и самое страшное - о собственную ненужность, чуждость миру снаружи. И - издевательски малый проблеск человечности: сама Лера, Энгэ, еще кто-то из девчонок-медсестер.       Боль и безысходность. При возможностях, недоступных обычным людям. Вколоченная покорность. Страх. Страх. Страх. Белый халат - достойная причина для паники. Иглы и вязки - изуверская альтернатива кнуту. Шрамы от операций - будто рубцы от плети на спине раба.       И - выход, один на всех. Умереть здесь, чтобы...       - Я поняла! Поняла! Хватит! - закричала Лерочка на двуликую девочку.       Она сидела на полу, и не могла вспомнить, как упала, как ее попыталась поймать Настасья Георгиевна.       - Извините, - сказала Анна-Мария, - Трудно словами. Проще показать.       А Лера плакала навзрыд и ничего не могла с этим поделать.       - Что же ты, ну? - ласково гладила ее присевшая рядом Энгэ. Той самой рукой, в которой еще несколько секунд... минут... может, часов?.. назад держала спасительный тазер. Возможно, стоило применить. Только бы не знать всего этого. Пусть зла в мире прибавится, пусть страдания приумножатся - но это было бы не Лерино зло, не ее страдания. Но теперь поздно. То, что впихнула ей в голову Анна-Мария, уже не забудется, не спишется на усталость и галлюцинации. От такого никогда не сбежать и, если разобраться, это идеальная месть «не-таких-как-вы» всему человечеству. Только объект для мщения они выбрали с исключительной жестокостью и несправедливостью.       Но был ли к ним хоть кто-то справедлив? Эти дети же ничего другого от мира и не видели. И это они, люди, научили их жестокости и несправедливости. Пусть не лично Лера, но с их точки зрения - и она тоже, как представитель своего вида.       - Так, а теперь говори, - приказала Энгэ, поставив ее на ноги, - Только кратко и по существу.       - Они хотят умереть... - всхлипнула Лерочка.       - Это я худо-бедно поняла. Почему, зачем и как?       - Почему? Для них это свобода. Они верят, что кто-то заберет их туда, где им дадут новую жизнь после смерти, - морщась от головной боли и едких слез, ответила Лера. - Зачем?.. Настась Георгиевна, неужели вы - вот лично вы - не понимаете? Вы же спрашивали, что со мной не так, на Станислава Саныча думали. А дело... - она взмахнула руками, словно пыталась охватить все вокруг: и этаж, и здание, и город, а возможно и весь мир, - во всем этом, Настась...       - Георгиевна, - строго оборвала ее Энгэ, - Слышала уже.       - Ответ на свой вопрос мы узнали, - сказала Анна-Мария. - Теперь решайте...       - А вы вообще молчите! - прикрикнула на них Энгэ. - От горшка два вершка, а взрослым тут ультиматумы выкатывают! На вязки положу, будете знать.       - А был ли толк с вязок, а? - неожиданно спросила Аня-Маша безо всякой телепатии.       И это было для Леры крайней степенью нереальности. Вместо бессвязного бормотания, шипения и бульканья - четкая фраза на два девчачьих голоса.       «Марченко и Ерофеева ошизеют от такого прорыва!» - подумалось ей. А вторая мысль была: «А они ничего и не узнают. Будут только...»       - Да, тетя Лера, именно на это мы и просим разрешения, - дуэтом сказали Аня и Маша. - Будут костные фрагменты и горки пепла. Раньше это называлось «камикадзе». Теперь - «шахиды». Мы погибнем, и вы тоже. Начать сначала - неплохой вариант.       - Если вы такие сами с усами, на кой нам мозги на фарш крутите? - Энгэ картинно уперла руки в боки. - Или вот скажу я, к примеру - а вот вам крепкий тропический фрукт фига, - она сложила кукиш, выставив перед собой, словно щит. - Что делать будете? Вот скажу: не согласная я - и хоть шаланду мне... полную, блин, фекалий... не сторгуемся - и все тут! Что тогда?       - Ничего, - спокойно ответила Анна-Мария. Впрочем, это по ее искаженным, мутантским меркам - спокойно. Ее «ничего» сопровождалось морозящим нервы стоном из обоих горл. - Больница останется стоять. Все продолжится. Но мы так или иначе умрем. Только не сможем вернуться домой.       - Тогда делайте, что нужно, - на удивление ласково сказала Настасья Георгиевна, будто не на собственную смерть согласилась, а на прогулку в парке, и даже голос ее при этом звучал, словно она лет на тридцать разом помолодела.       А вот Лерочке, признаться, стало страшно: получалось, от нее ничего не зависело. Ей тут же захотелось возразить, найти аргументы... защитить себя, в конце концов, но тут не к месту вспомнились иглы и электроды…       - Черт бы побрал вашу телепатию, - горько усмехнулась она, и повторила вслед за Энгэ: - Делайте, что нужно.       - Удачи вам. Всем вам, - вздохнула Настасья Георгиевна и добавила: - И нам тоже.       Меня держала за ноги земля,       Голая, тяжелая земля,       Медленно любила, пережевывая...       Совсем рядом с окном хрустнула ветка, зашипела рация, мелькнул темный человеческий силуэт. Следом еще один. Залаяли выпущенные из вольера собаки. Охрана бежала к главному входу.       Семецкий выдрал из себя катетер, сдернул одеяло с обрубков ног…       - Надевай, - Шухов сунул ему в руки свое пальто. Хрен с ним с холодом, но снаружи белые бинты и светлая кожа будут слишком заметны.       - Что дальше? - деловито спросил тот. И куда только делось недавнее смирение?       - Дальше - держись, - Рэд повернулся к нему спиной, присел на кровать. Дождался, пока Семецкий обхватит его шею ослабевшими руками.       Над головой прогремел взрыв, вниз полетели горящие обломки рам, мебели, какой-то техники, дальше по коридору глухо застрекотал автомат. Кто-то закричал - прерывисто, страшно - так орут от ужаса или от боли. Из-под двери потянуло аппетитным шашлычным духом - огонь добрался до живого мяса.       Шухов поднялся на ноги - медленно и тяжело. Что он там о себе думал? Крутой? Непобедимый? Как бы сейчас пригодилась его прежняя нечеловеческая сила, а нет ее.       Раздавшийся в голове двухголосый вопль - «Помоги! Забери!..» - едва не свалил его с ног. Рэд ощутил чужие боль и ужас так ярко, точно сам вдруг оказался в огненной ловушке.       Он закрыл глаза и сосредоточился.       В одной из палат на втором этаже уже вовсю бушевал пожар. Огонь жадно вылизывал стены, какие-то уже трудно опознаваемые остовы аппаратуры. Посреди всего этого на широкой кровати лежали сросшиеся спинами мальчики, а стелющиеся по сбитому одеялу языки пламени подбирались к их крошечным деформированным ступням. Близнецы все прекрасно чувствовали, но, деля один позвоночник на двоих, не имели возможности передвигаться, а значит и малейшего шанса на спасение.       В реальности они выглядели по-другому, но в их собственном сознании Шухов видел обычных детей - симпатичных, глазастых мальчишек лет трех от роду.       Он не мог нарушить данное обещание. Не мог допустить, чтобы они сгорели живьем. Он оборвал их жизни до того, как огонь добрался до беспомощных в своем уродстве тел. Забрал то, что принадлежит Зоне, а потом просто выжег им мозги.       Это был единственный доступный в подобных обстоятельствах способ. Рэд даже не знал, что так умеет. Получилось быстро, чисто, почти безболезненно и… мерзко. Все же он был палачом, а не маньяком: казнил за преступления, иногда добивал из жалости, но ни разу до этого - настолько маленьких.       А самое гадкое - гибель мальчишек всколыхнула где-то глубоко внутри забытое удовольствие. Циничный подарочек мамы-Зоны: способность ловить кайф от чужой смерти - награда верному псу за успешное умерщвление неугодных. Обычно Шухов не имел ничего против. Но сейчас от этого было только хуже.       Он открыл глаза, подтянул сползающего Семецкого повыше. С удивлением понял, что чувствует себя чуть лучше. И ужаснулся тому, что еще предстояло сделать.       Но - порефлексировать можно и потом, а сейчас нужно выбираться. Времени осталось действительно мало, хотя убийство близнецов заняло едва ли минуту.       - Ань, Маш, - не то подумал, не то сказал он, - Я вернусь. Дайте только Юрку вытащить…       «Не надо возвращаться. Барьер сломан. Ты сможешь дотянуться...»       В следующий момент они с Семецким оказались в метре от занесенной снегом Сонькиной машины. С неба по-прежнему летели крупные, теплые, какие-то ненастоящие снежинки, и все вокруг буквально на глазах заносило пушистыми рыхлыми сугробами.       Рэд невольно улыбнулся, оценив смену обстановки. Он-то думал, что придется героически прорываться через главные ворота, под вой сигнализации, лай собак и картинные очереди бестолковой охраны, прикрывая ценный груз собственным телом и остатками сил. Но девочки милостиво избавили его от лишних проблем.       - Удачно подбросили, - тихо засмеялся Семецкий, видимо, узнав машину сестры, и пришпорил его бедрами, - Ну, кто там мне шампанское обещал?       Шухов открыл дверцу, ссадил его на заднее сиденье, и отступил обратно в тень. Ему еще предстояло выполнить свою часть договора.       - Привет, - сказал Юра сестре, - Спасибо, что помогла ему… ну, то есть нам… мне.       - Я… Да. Пожалуйста, - Соня повернулась к нему, смущенно улыбнулась, - Я очень рада, что ты выбрался. Очень-очень. Я и сама хотела, но… прости.       Повисла пауза. Семецкий так и не понял, чего она хотела и за что извиняется. Может, нервное? Странные ситуации обычно не располагают к светским беседам. Он и сам чувствовал себя несколько неловко.       А снег все также бесшумно падал, укрывал капот толстым белым покрывалом. Еще немного, и их занесет с головой. Шухов, как назло не показывался, словно решил вдруг раствориться в окружающем мраке и теперь наблюдал за ними из глубоких ночных теней.       Соня неожиданно всхлипнула и потянулась к Юре между кресел с явным намерением обнять, но вдруг остановилась, уставившись на его грудь. Семецкий опустил взгляд: на бледной коже резко выделялись темные кровавые потеки.       - О, это наверно из-за катетера, - успокоил он сестру, - Фигня, само заживет.       И все же Соня достала аптечку, но выйти из машины не рискнула. Вместо этого включила подсветку, извернулась, подтянула его за ворот пальто поближе и кое-как обтерла грудь и живот, а найдя крохотную ранку под ключицей - оттуда до сих пор сочилось - заклеила ее пластырем.       - Спасибо, - Семецкий провел по гладкой нетканой полоске пальцем, поморщился и решил пока оставить свои раны в покое.       - Не за что, - Соня отвернулась, глянула в окно, - Кстати, мы едем или как? Чего он там застрял?       - Значит, есть причина, - пожал плечами Юра.       Его не особенно волновала эта задержка, он просто наслаждался компанией сестры, теплом и запахами салона, видом из машины, пусть даже вокруг по-прежнему была заброшенная промзона - в общем, всеми теми мелочами, которые убеждали его, что он снова на свободе.       - Чертов позер, - едва слышно проворчала Соня в адрес Рэда. Она поерзала в нетерпении, мечтая сорваться с места и наконец-то оказаться в обманчивой безопасности родного дома, - Если он решил отлить на дорожку, у него явные проблемы…       - Думаю, Диман что-то пообещал детям за помощь, - предположил Семецкий, - Выпустить там или, может, персоналу память стереть. Мало ли…       - А что, он и такое умеет? - скептически хмыкнула Соня.       - Ну, это образно… - Юра попытался выкрутиться, понимая, что прокололся: Шухов ему ни слова не сказал о том, что Соне известно, а что - нет.       И если подумать - все это время рядом с его сестрой обретался не абы какой левый мужик, а реальный Черный Сталкер, а она при этом делает вид, что ни сном, ни духом о его пугающих способностях. Не может же быть, что …       - Надеюсь, он вел себя прилично? - осторожно поинтересовался Семецкий.       Не то чтобы он подозревал Рэда в чем-то плохом, просто хотел удостовериться, что тот не угрожал Соне, не заставлял ее участвовать во всем этом силой. Хотя, когда нужно, Шухов умел прикинуться и милым, и безобидным. И в этом тоже была проблема…       - Ты же с ним не… - начал Семецкий, осекся, понимая, что вопрос прозвучит бестактно и грубо, и переформулировал. - Между вами ведь ничего не было?       - Не твое дело, - буркнула Соня и отвернулась.       Но он слишком хорошо знал язык тела сестры, чтобы обмануться показным возмущением: вопрос ее смутил.       Оно и неудивительно: несмотря на шрамы и далеко не сахарный характер, Черный Сталкер обладал своеобразной, практически животной харизмой, перед которой сложно было устоять даже другим легендам Зоны, что уж говорить об обычных людях.       - Действительно, может и не мое уже… - задумчиво пробормотал Семецкий: - Но Сонь, ты вроде умная девушка. Он же сталкер. Он радиоактивный! Это как запихнуть ТВЭЛ себе в…       - Радиоактивный, радиопассивный… - перебила его сестра, - Я уже взрослая! Сама разберусь, что и куда запихивать. Вот, смотри! - она достала из-под свитера слабо светящиеся бусы, - Предохраняется твой Рэд, не переживай…       - Охренеть… - Семецкий с восторгом погладил модифицированные артефакты, узнав одну из сложнейших «фирменных» Шуховских сборок.       - Точно, - хихикнула Соня, и показала ему язык, - Завидуй теперь.       - Горе-то какое! - дурашливо воскликнул он в ответ, - Господин назначил тебя любимой женой!       - Кстати, насчет господина… - насторожилась Соня, - Это что, пожар?!       И действительно - за высоким бетонным забором что-то светилось, на хищной спирали колючей проволоки бесновались оранжевые блики, а в небо валил жирный черный дым - как раз оттуда, где предположительно стоял больничный корпус. Только в старом кирпичном здании нечему было так гореть! И все же пламя и не думало стихать, наоборот - расползалось в стороны: видимо, занялись окружавшие больницу деревья.       Из самых глубоких черных теней вдруг выступил знакомый силуэт, приблизился, обошел машину.       - Поехали, - сказал Шухов, падая на переднее сиденье.       Семецкий почему-то ждал, что от него будет нести гарью. Но нет - Рэд пах сырой свежестью мокрого снега. Он казался страшно уставшим и при этом парадоксально взбудораженным, живым, буквально излучающим сверхъестественную энергию.       - Но там же люди! - возразила Соня, - Надо вызвать пожарных…       - А что с детьми? - забеспокоился Семецкий, - Их успели вывести? Всех?       - Да, - вздохнул Шухов, и прикрыл глаза, - Успели. Всех.       Он не стал больше ничего пояснять, сполз пониже и нахохлился, уставившись прямо перед собой. При этом сила его стала ощущаться почти физически. Даже Семецкого проняло: само присутствие Рэда в машине будто давило, по спине, рукам, и кажется, даже по лицу бежали мурашки, на затылке шевелились пытающиеся встать дыбом волосы. Сейчас Черного Сталкера сложно было спутать с человеком - настолько близок он был к своему прежнему могуществу.       У тебя на полке -       Плюшевый мишка и заяц в футболке.       Ты давно когда-то       Ранним утром их нашла под елкой.       А за старым шкафом -       Портфель без ручки и летняя шляпа.       Аня верила, что Брат сдержит обещание. Маша тоже верила. Правда, она звала его Черным. Или Темным. Ей казалось, что это имя ему больше подходит.       Они, как и все дети в этой больнице знали о Черном с самого рождения. Так же, как и о Вечном, и о Коллекционере историй, и о Докторе - настоящем, который лечит, а не так, как здесь.       Когда в их больнице появился Вечный, многие обрадовались: надеялись, что он пришел им помочь. Но дядя Юра был таким же узником, как и все остальные.       Но они с Аней с самого начала знали, что спасти их сможет лишь Черный. И рано или поздно он обязательно появится. Маша только боялась, что он их не найдет - придуманный людьми барьер не позволял до него докричаться, глушил их зов.       Она считала, что дядя Юра оказался здесь именно поэтому: Мама специально его прислала, чтобы Черный не забыл о них, не заплутал в человечьем мире. Аня была с ней согласна. Ничего удивительного - их мысли часто совпадали.       Порой Маша даже не могла определить, где кончается она, и начинается сестра - настолько они были близки. И в прямом и в переносном смысле. Впрочем, это как раз привычно и понятно: в конце концов, так было всегда, сколько они себя помнили.       Сестру - Маша знала - подобное соседство нисколько не беспокоило. Аня с самого начала была чуть слабее, чуть более дикой, если можно так выразиться - и чуть менее человеком. А вот Маша считала себя большей индивидуалисткой, поэтому иногда она уставала от постоянного присутствия Ани в собственном сознании.       Нет, Маша любила сестру, и не желала с ней расставаться, но хотела бы иметь возможность хоть иногда не делиться с ней своими личными переживаниями. Но боялась даже думать об этом. Она прекрасно помнила невероятный ужас, испытанный при опытах по «разделению» - не физическому, конечно - это невозможно. Но местные «доктора» какое-то время изучали их по отдельности - к примеру, усыпляли одну, а второй задавали вопросы, просили что-то рассказать или запомнить, били током, намеренно причиняли боль. И потом смотрели на реакцию второй. Но хуже всего оказалась «камера» - жуткое устройство, надеваемое на голову, в котором Маша не видела и не слышала сестру. «Камера» была экранирована так, что глушила все звуки, даже мысленные и оставляла каждую из них наедине с собой. Тогда Маша была еще маленькая и поверила «докторам», сказавшим, что Аня умерла. Она плакала и тоже очень хотела умереть, чтобы воссоединиться с сестрой.       Они провели в этом пыточном агрегате почти полгода. А когда их освободили, оказалось, что Аня разучилась говорить. Долгие месяцы она только скулила и выла, транслируя в Машино сознание волны страха, тоски и ненависти. Маше понадобилось много времени и сил, чтобы вернуть Ане разум. Она неделями не реагировала на «докторов» - хорошо, что те оставили их в относительном покое - целиком сосредоточившись на сестре, пела ей долгие бессловесные колыбельные, уговаривала вернуться, вспомнить себя. И Аня вернулась. Почти такая же, как была.       А однажды один из «докторов» слишком громко думал в их присутствии. Из его мыслей Маша с сестрой узнали, что их забрали сразу после рождения, а маме сказали, что они родились мертвыми.       После этого Аня часто размышляла, любила бы их мама, если бы знала, что ее дочери живы? Ну хоть немножечко? Она тогда всерьез загорелась идеей отыскать настоящих родителей. Но Маша, как более разумная и рассудительная, ее отговорила: они не люди. Вряд ли мама обрадуется таким детям. Она их уже забыла. Незачем ворошить прошлое и ломать ей разум.       И все же иногда - очень редко, - когда Аня засыпала, Маша сама мечтала о том, как родилась бы одна, или в один прекрасный день проснулась нормальной. Человеком. И у нее была бы настоящая, человеческая мама. А еще собака. И кошка. Может быть, и старший брат - не всегда, только по выходным.       Маша помогала бы маме по дому, каждый день гладила кошку и гуляла с собакой, не ссорилась бы с братом больше необходимого и не разбрасывала игрушки. У нее же наверняка были бы игрушки? Она стала бы очень послушной, самой-самой лучшей. Ведь Маша совсем взрослая, ей уже целых шесть лет!       Впрочем, эти грезы быстро надоедали. Даже в мечтах она скучала по Ане. Но сестра никак не вписывалась в этот идеальный мирок: ей требовалось все время и внимание - ни на маму, ни на кошку с собакой уже не хватило бы.       А еще Маша слабо представляла, что такое «любить». Нет, она любила Аню и всегда была с ней. У них даже сны были общие. Но получается, если она любила бы маму, ничего бы не изменилось? Она точно также всегда была бы с мамой и смотрела с ней общие сны. Разве нет?       Тетя Лера как-то попыталась им объяснить, что если кого-то любишь, не обязательно делить с ним каждый момент времени. Маша внимательно слушала, но как ни старалась это представить - ничего не выходило. Поэтому ей было стыдно за свои мечты, ведь они означали, что она недостаточно любит Аню, если хотя бы иногда хочет от нее отдохнуть.       Но сейчас Маша была рада, что не одна. Ей было очень страшно. Так страшно, как еще, пожалуй, никогда в жизни.       У тебя в кармане       Два мелка и волшебный камень.       Ты волшебный камень       На восьмое марта подаришь маме.       А с высокой крыши       Все на свете слышно…       В подвале и коридорах первого этажа бушевал пожар. Пламя ревело в кромешной тьме, злясь оттого, что не может разогнать ее. Там, внизу гибли люди и собаки. Маше было жаль и тех, и других. Но глупые охранники, не веря своим же слуху и нюху, предупреждавшим их об опасности, шли во тьму, тащили за собой животных, терялись там и погибали в огне.       Двое дежурных «докторов» забаррикадировались в ординаторской на первом этаже. Они слышали крики тех, кто, не жалея себя, шел к ним на помощь, но боялись высунуться. Вместо этого «доктора» пытались сначала открыть, а потом уже - выбить или выломать окно, но Маша знала, что не выйдет - об этом позаботилась Настя.       До большинства «пациентов» пожар тоже еще пока не добрался. Но они все равно чуяли опасность, впадали в панику и от страха разносили все вокруг - те, кто могли, конечно.       Маше и Ане больших трудов стоило удерживать их в палатах. Все же, многие из здешних «пациентов» были еще слишком маленькими, чтобы что-то понимать. К тому же, некоторые из них родились с диким - «доктора» называли его примитивным - разумом, а некоторые сошли с ума уже здесь. К примеру, тот же Богдан. Хотя, он был спокойным и не походил на сумасшедшего - не рычал, не прыгал по стенам, не слышал лишних голосов - просто считал себя и свое тело двумя отдельными существами. Это помогало ему справляться с постоянной болью, а Машу и Аню изрядно забавляло.       Тьма на втором этаже тоже полыхала. Но огонь пока ни на кого не нападал. Они с сестрой уговорили Данилу - люди звали таких, как он пирокинетиками - держать пламя под контролем хотя бы до прихода Черного. Дане было тяжело, но он очень старался.       А на островке специально оставленного для них света жались друг к другу двое человек: тетя Лера плакала, обняв Настасью Георгиевну. А большая, тяжелая, мощная Энгэ - старшая медсестра прекрасно знала, как окрестили ее подчиненные, и втайне гордилась своим прозвищем - гладила ее по голове.       Маша видела ее такой не из-за объемов или веса, а исключительно потому, что сама Настасья Георгиевна выстроила себе такой образ. Она слишком часто смотрела в зеркало, где отражалось только физическое тело, и путала с ним всю себя. Но Маша всегда видела самую суть, а потому знала, что под бесформенной массой скрывалась симпатичная добрая женщина. И так же как Маше, ее сестре, Юле, Богдану и другим, этой женщине было страшно. И она, и Тетя Лера очень не хотели умирать.       Маша не понимала, почему люди так боятся смерти. Сама она, как и Аня, и все остальные, знала, что принадлежит Зоне. Их отцы согрешили перед Великой Матерью, унося в себе Ее семена и сея их здесь, где даже воздух и вода были для них ядом.       Если б ее спросили, Маша объяснила бы, что смерть это просто возвращение домой. Хотя людям, вероятно, была бы понятнее другая аналогия. Взять, к примеру, смартфон тети Леры. Он - это тело, а маленькая пластинка в нем - душа. Здесь, в больнице «тело» тоже работало, но теряло при этом свою основную функцию: многоступенчатая защита глушила любую беспроводную связь. Тетя Лера просто не могла ни до кого дозвониться, все, что ей оставалось - читать заранее запасенные книжки. А еще тут в четыре раза быстрее расходовался заряд. Вот и они все такие же - бесполезные тела вне зоны доступа, с быстро садящимися батарейками.       И Маша, и Аня с самого рождения чувствовали свою «сеть», но не могли до нее дотянуться. Разве у людей не так же?       А если тетя Лера случайно разобьет или утопит свой телефон в кружке с чаем, она просто вытащит уцелевшую пластинку-душу, засунет ее в другое «тело», и та снова оживет. Так чего бояться?       Когда Маша и Аня вернутся домой, Мама подарит им новое тело. А то, что при этом они, скорее всего, потеряют память… так, может, оно и к лучшему?       Кто-то хитрый и большой       Наблюдает за тобой...       Маша почувствовала, как Черный вернулся за ними.       Он уже шествовал сквозь раскаленную тьму первого этажа, сотканный из точно такого же смертоносного мрака, и собирал свою скорбную жатву.       Черный входил в каждую палату, не обращая внимания на тяжелые металлические двери, и, сходящие с ума от духоты, жара и ужаса «пациенты» успокаивались. Те, кто умел улыбаться - улыбались, те, что могли двигаться - бежали, шли или ползли к нему.       Прежде, чем забрать то, что принадлежало их общей Маме, для каждой девочки и каждого мальчика Черный находил ласковый жест или доброе слово. И даже самые дикие и неразумные из них засыпали тихо, спокойно, благодарно. Иногда из их носа или ушей бежали тонкие струйки крови, но Маша знала, что им уже не больно: Черный умел не причинять лишних страданий.       После смерти очередного «пациента» Данила разрешал пламени заполнить палату. Он сам придумал хоронить своих в огне - ему казалось, что так они быстрее попадут домой.       И пламя, ничем больше не сдерживаемое, тут же радостно пробегало по стенам, вылизывало потолок, карабкалось на постельное белье. Стремительно чернела и скручивалась чешуйками краска, плавился пластик, гнулись от жара металлические стойки и ножки кроватей, трескалась плитка, жалюзи стекали по гудящим бронированным стеклам, огромными пузырями вспучивался пол. Что-то взрывалось, из стен били факелы - это огонь добирался до кислородных баллонов.       А Черный возвращался сквозь дым и яркие праздничные всполохи обратно в пылающую тьму коридора - к следующему «пациенту».       Вскоре он вышел к посту. За стойкой у самой стены сгрудились уцелевшие милостью Дани люди. Они были обожжены и напуганы, но вместо того, чтобы попросить помощи, попытались напасть. Черный отступил обратно во тьму, людей трогать не стал - им он легкой смерти не обещал. Тем более, что сейчас ни дубинки, ни пули не могли причинить ему вред: свое слабое, человеческое тело он оставил по ту сторону высокого забора.       Маша знала, ощущала, где оно лежит, и даже могла услышать, как тяжело вздымаются измученные легкие и неровно бьется сердце. Радиация разъедала живую оболочку Черного. Повреждений было так много, что ему могло не хватить времени на возвращение.       Поэтому Маша попросила Рому помочь.       Этот мальчик умел лечить людей. Не так, как здешние «доктора», а по-настоящему. Его даже особо не мучили всякими исследованиями, но часто привозили каких-то важных дядек с больным сердцем, гнилой печенью или кровью в голове. Потом уже здоровые дядьки благодарили - но почему-то не Рому, а больничное начальство, а он настолько уставал, что неделями не вставал с постели, и даже голову не мог повернуть.       Маша не хотела, чтобы ему снова было плохо, но сейчас помощь требовалась не чужому незнакомому дядьке. Рома был заперт в дальней от поста палате на втором этаже, но для них с сестрой это не было преградой: они предложили ему свои возможности, и он с радостью согласился поделиться силой с умирающим телом.       Пока они были заняты лечением, Черный прошел по второму этажу.       Он усыпил почти всех кто оставался в палатах.       Рома был еще жив, но обессилел так, что вскоре умер бы сам. И все же, Черный успел его забрать.       Когда заснула Оксана, затопивший больницу мрак начал рассеиваться: уже можно было рассмотреть бушующее в коридорах пламя.       Черный выступил в круг света - живая тьма, по прихоти своей принявшая форму человеческой фигуры. С плеч, рук, спины его срывались маленькие протуберанцы - дробились, закручивались, плясали вокруг и снова вливались обратно. Их танец завораживал, звал к себе.       Маша поймала себя на мысли, что хочет прикоснуться к этому черному пламени. Она была уверена, что оно не обжигающее, а ласковое и теплое, как разморенный летним солнцем пес - она часто наблюдала в окно за больничными собаками.       Те, кто стояли рядом с Машей и Аней уже шли Черному навстречу.       Он кивнул Богдану и похлопал его по плечу, Юле что-то шепнул, и она хихикнула, а Данилу погладил по голове. А потом их тела мягко упали на пол. Маша больше не слышала их разумы, не ощущала в них жизни.       Никто уже не сдерживал пламя. Тьма почти рассеялась, и ничто не скрывало бесконечного бега огненных языков по черным стенам, раскаленных полопавшихся труб на потолке, кипящих пластиковых сталактитов, сорванных с петель, погнутых дверей, огромных хрустящих рытвин в некогда гладком и скользком полу.       В этом жарком удушливом черно-оранжевом море оставался последний обитаемый островок - сестринский пост.       Маша дернула себя за хвостик на голове - ее был левый. И вдруг заметила тетю Леру и Настасью Георгиевну. Она совсем забыла про них.       Онемевшие от ужаса женщины прятались за оплавившейся по краям стойкой, и во все глаза смотрели на Черного. Их пугал его вид, само его существование и - исходящая от него, чуждая людям сила.       Маша перекинулась мыслями с сестрой. Обе они на мгновение сосредоточились…       А в следующий момент она услышала, как что-то глухо упало им с Аней под ноги.       Она открыла глаза: с пола на нее незряче пялилось уродливое двуликое тело. Рядом засмеялась Аня. И Маша вдруг поняла, что они больше не спаяны воедино.       Черный печально улыбнулся. Теперь Маша видела не просто силуэт, а его настоящего. И он был… самым лучшим! Как черное солнце, как космос, как живой портал в другой мир - протяни руку и коснешься звезд.       Маша бросилась вперед, и надежная рука подхватила ее, прижала к груди. Она обняла Черного за шею, отдавая ему в благодарность всю свою силу, всю недолгую память, все несбывшиеся мечты, растворяясь, разлетаясь в нем звездной пылью - как никогда прежде свободная и счастливая. И до самого конца ощущала руки Ани, которая точно так же обнимала его с другой стороны.       Черный Сталкер еще какое-то время стоял посреди огненного ада, наблюдая, как, наконец-то дорвавшись, пламя жадно лижет безликую офисную мебель, как подвешенный под потолком экран закипает и стекает вниз пузырящейся жижей, как трескаются и разлетаются стеклянные дверцы шкафчиков, выпуская наружу похожие на бабочек, быстро истаивающие в пепел бумажки…       Он склонил голову к плечу, и ближайшее окно словно покрылось морозными узорами: треснули сразу все три стекла, прогнулись и вылетели наружу острогранным сверкающим фейерверком. Окна лопнули одновременно во всем здании. Свежий, пахнущий снегом воздух ворвался в объятые пламенем коридоры, палаты и операционные.       Старые кирпичные стены вздрогнули, протяжно и будто бы даже с облегчением вздохнули, и в коридор второго этажа рухнула прогоревшая крыша. Огонь на мгновение притих в замешательстве, но тут же взревел с новой силой, окончательно превращая «больницу» в крематорий.       - Чт… что… это было? - хрипло спросила Лерочка, обнаружив себя сидящей в сугробе. Рядом грузно ворочалась подозрительно тихая Настасья Георгиевна.       Лера огляделась: темная улица с единственным горящим фонарем, освещающим нетронутый снег на дороге. Ни звука - только шорохи и усталый скрежет чернеющих на фоне неба конструкций. А над головой - пугающе звездная глубина.       Вспомнился вдруг страшный пожар и двуликая девочка-мутантка, улыбающаяся жуткому и смертоносному черному призраку посреди горящего коридора…       «Кажется, я умерла» - решила Лерочка, и почему-то нисколько не расстроилась от этой мысли.       Выходит, эта заброшенная промзона - ее посмертие? Обидно. Она ожидала чего-то более… фееричного. А вот интересно, что в ее личном чистилище делает Настасья Георгиевна? Это что же, с кем вместе умер, с тем и вечность куковать?       Надо же - ни огонька.       Хотя, подождите-ка… Если присмотреться - дальше по дороге виднелось какое-то тревожно-рыжее зарево.       «Больница догорает», - отстраненно подумала Лерочка, и вдруг расстроилась от мысли, что родителям ее, наверно, выдадут в спичечном коробке.       - Спаслись, - неожиданно и пугающе спокойно произнесла Настасья Георгиевна. Все это время она тихо сидела в сугробе и смотрела прямо перед собой, - Ей-богу, Лерка, я уж не чаяла!       - Как спаслись? - глупо переспросила Лерочка, и почему-то расстроилась еще сильнее: она тут, понимаешь, уже приготовилась бесконечно блуждать по заснеженной промзоне, а теперь что - снова учеба, работа и прочая суета?       Где-то поблизости взревел мощный движок, а вскоре темноту прорезал быстро приближающийся свет фар. О чем в этот момент подумала Настасья Георгиевна, Лерочка не знала, но сама она испугалась буквально до тошноты. Отчего-то ей показалось, что это начальство, и ищет оно именно их - двух бестолковых медсестер, допустивших пожар на вверенной им территории.       Ой, что сейчас будет…       Соня сбросила скорость, и Шухов открыл глаза.       В свете фар замерли испуганными зайцами две женщины. На обеих была только легкая сине-зеленая форма с короткими рукавами и какие-то несерьезные летние тапки.       - Решила подвезти? - поинтересовался Рэд, узнав дежурных медсестер из той самой больницы.       - Предлагаешь оставить? - удивилась Соня, переключаясь на ближний свет, - Ночью, зимой, в промзоне?       Шухов пожал плечами.       - Ебанулся? - не сдержалась она, - Не все ж такие выживалы, как ты.       Хлопнула дверца. Соня подошла к медсестрам, что-то им сказала, и они втроем направились обратно к машине.       - Прикройся, Юр, - посоветовал Рэд, - Узнают.       Но Семецкий уже и сам все понял. Он натянул ворот пальто аж до самой макушки, отвернулся к окну, скорчился, стараясь стать как можно незаметнее.       Задняя дверца открылась, впуская в салон сырой холодный ветер и пару продрогших, каких-то пришибленных женщин…       Лерочка робко устроилась на заднем сидении. Могучая Настасья Георгиевна невольно теснила ее влево, но там лежал, завернувшись в пальто широкоплечий… вроде бы подросток. Лера не видела его лица, а потому не могла точно определить возраст.       Она вообще старалась поменьше смотреть по сторонам: тревога все не отпускала. К тому же, Лера буквально шестым чувством улавливала настороженность своих нечаянных попутчиков. Да и компания, признаться, выглядела подозрительно: за рулем - молчаливая девушка-блондинка, рядом с ней - мрачный необъяснимо пугающий мужик в каком-то странном черном бронежилете, да еще и этот мальчик на заднем сидении... Лерочка была уверена, что он не спит - слишком уж напряженная, неудобная поза. Она не могла сказать, что с ними со всеми не так, но они ее… нервировали.       - Я Лера, - сказала она, чтобы хоть как-то разбить гнетущую тишину. Прозвучало слишком звонко и громко, так, что Лера сама поморщилась.       - Таня, - спокойно представилась девушка-водитель.       Так и не начавшийся разговор снова заглох: Лерочке не хотелось лишних расспросов. Наверняка их с Энгэ ждет служебное расследование. Она не знала, что случилось с охраной и учеными, но своими глазами видела, как страшный черный призрак убивал подопытных. Лучше уж молчать. А то найдут потом эту Таню - контора у них такая: кого хочешь из-под земли достанет, - расспросят и упекут их с Настасьей Георгиевной в дурку до конца дней. А то и в поджоге обвинят, не приведи господи.       Кстати, эта Таня тоже не горела желанием общаться. Настолько, что даже не спросила, что они с Энгэ делают в таком виде посреди промзоны. Может, это какие-то бандиты? А пацан на заднем сидении - заложник или похищенный ради выкупа отпрыск богатых родителей? Надо ли обратиться в полицию?       «Обратись-обратись», - посоветовал ехидный внутренний голос, - «Ты же у нас спец по похищенным детям».       - Где вас оставить? - светским тоном поинтересовалась Таня, - До центра не поеду.       - Желательно там, где такси не сильно плутают, - хмыкнула Настасья Георгиевна, - А то в наших изысканных туалетах на свежем воздухе и околеть недолго.       - Может, в больницу? - осторожно спросила Таня, - Я видела, там вроде… горело что-то? Разве вас не должны были… не знаю… хотя бы по домам развезти?       - Кто?! Там же.. - забывшись, воскликнула Лерочка, и тут же получила в бок несильный предупредительный тычок от Настасьи Георгиевны, - Нет, мы… Мы убежали. И кажется, заблудились…       - Никто не пострадал? - с сочувствием спросила Таня.       - Н-не знаю, - неуверенно сказала Лера, - Я не видела. Надеюсь, нет.       Молчаливый мужик на переднем сидении пошевелился, и она вздрогнула, совершенно забыв о его присутствии. Она чувствовала, что он не в восторге от их с Энгэ компании. Но ничего, осталось недолго - они почти приехали. Вокруг уже мелькали жилые дома, фонари, вывески магазинов, припозднившиеся автобусы.       Лерочке до слез захотелось домой - обнять маму и папу, и кошку, сходить в душ, выпить чаю с чем-нибудь вкусненьким, завернуться в пахнущее ею самой одеяло и навсегда забыть весь сегодняшний ужас.       Ей вдруг вспомнился жуткий черный человек, и салон машины тут же перестал казаться безопасным: что ему эта скорлупка - сомнет и не заметит. Его даже огонь не берет. А убивает он буквально взглядом.       А что, если черный человек до сих пор следит за ними? Вдруг он решит прямо сейчас избавиться от свидетелей? Или однажды выйдет из тени, когда Лера будет возвращаться поздно вечером? Что, если он придет за ней прямо домой? Там же мама с папой!       Она всхлипнула и прижалась к Настасье Георгиевне.       - А поедемте ко мне, Леринька? - тихонько нараспев предложила та, - Пропустим по рюмочке чая. Нам обеим будет полезно. Ни к чему беспокоить ваших домашних…       - А поедемте, - всхлипнула Лера, загипнотизированная непривычно мягкими успокаивающими интонациями.       - Вот и ладушки, - Настасья Георгиевна на секунду притиснула ее к себе, как бы говоря: соберись!       Лерочка и сама понимала, что потихоньку впадает в истерику: ее трясло, в горле застрял колючий комок, веки жгло непролитыми слезами…       - Здесь остановите, пожалуйста, - попросила Энгэ, - Пойдем, Леринька, тут недалеко.       Машина плавно прижалась к обочине, остановилась. Настасья Георгиевна открыла дверцу и неловко вылезла наружу.       - Спасибо вам огромное, - обратилась она к Тане, - Вы нас прямо таки от смерти спасли.       Лерочка уже почти выбралась из машины, когда лежащий на заднем сиденье подросток - или кто он там - неловко дернулся, пытаясь чуть изменить позу. На нее вдруг дохнуло смесью знакомых запахов - хлорка, сукровица, озон...       Лера похолодела, пригляделась внимательнее.       У человека, что все это время сидел рядом с ней, не было обеих ног.       - Юрий Михалыч? - ляпнула она, не подумав.       Последним, что Лерочка увидела, были злые, звериные глаза пугающего мужика в черном бронике.       Настасья Георгиевна обнаружила себя стоящей на улице, в квартале от собственного дома. От волос и одежды ее несло гарью, да так, словно она всю ночь сидела у костра. Рядом топталась Лера - тоже в прокопченной форме и легких тапках, которые носила на работе.       Как они здесь оказалась, Энгэ не помнила совершенно.       «Какая-то шоковая реакция», - поставила она тогда им обеим диагноз.       Как выяснилось позже - не ошиблась: они с Лерой оказались единственными выжившими в страшном пожаре, уничтожившим больницу. Погибли все, кто дежурил в ту ночь - охранники, ученые, ассистенты, медсестры. И все до единого подопытные.       Конечно же, было расследование. Очень вежливые серьезные люди с глазами рептилий затаскали их по допросам, заставляя поминутно восстанавливать события. Даже на полиграфе проверили.       Настасья Георгиевна честно пыталась помочь: вот она приходит на смену, переодевается, здоровается с коллегами. Обходит вместе с Лерой палаты: они берут анализы, ставят уколы, проверяют датчики и капельницы, поят, кормят, меняют подгузники. Потом Энгэ уходит подремать на диване в сестринской, по пробуждении пьет кофе, и - все… дальше чернота. Следующий момент, в который Настасья Георгиевна себя осознала - она стоит на улице в компании трясущейся подчиненной.       Энгэ предполагала, что они добежали до города на чистом адреналине. И благодарила бога за то, что им удалось спастись - она слышала, что персонал опознавали по зубам. Да и то - только тех, от кого эти зубы остались. Большинство сгинуло бесследно.       Так ничего и не добившись, их оставили в покое, предварительно напомнив о неразглашении и выплатив щедрую компенсацию. Но Настасья Георгиевна не обманывалась: деньгами контора укрепляла их молчание. Все-таки опыты над детьми, пусть и мутантами, но - детьми! - подсудное дело.       Она доработала положенный срок в обычной поликлинике, вышла на пенсию, продала квартиру, купила домик с участком и вплотную занялась своей страстью - разведением роз. Через пару месяцев выяснилось, что соседка - Ольга Степановна разделяет ее увлечение. Вскоре они стали лучшими подругами.       Что же до Леры… девочка сломалась. Она тоже ничего не помнила, но, видимо, неокрепшая психика хуже справлялась с подобными потрясениями: Лера часто плакала, ее мучили кошмары и панические атаки. Она бросила мед, и почти перестала выходить из дома. Даже лежала в дурке - родители настояли. Не помогло.       И только Настасье Георгиевне Лера призналась, что ее преследует «черный человек» - жуткий безглазый темный силуэт. Она была уверена, что он может появиться из любой тени, а потому даже спала при ярком свете и отказывалась входить в темные комнаты. Еще Лера почему-то думала, что он умеет убивать взглядом. И до сих пор жива она лишь потому, что он недостаточно ее измучил.       Выслушав ее, Энгэ подняла все свои связи и нашла таки девочке грамотного психотерапевта.       С его помощью Лера поняла, что «черный человек» - не монстр и не призрак, а персонификация ее чувства вины. Все это время она считала, что заслуживает наказания: за смерть коллег и пациентов, за то, что даже не попыталась никого спасти, за то, что они погибли, а она осталась жива.       Длительная терапия дала свои плоды: Лера снова смогла выходить из дома, восстановилась в колледже, доучилась и даже исполнила свою мечту - уехала в Канаду, нашла там работу в клинике пластической хирургии, и собирается замуж.       Настасья Георгиевна узнала все это от нее самой: Лера не забывала заглядывать к ней во время редких визитов на историческую родину.       Ведь только Энгэ она могла признаться, что до сих пор иногда видит «черного человека» во сне.