Зима

      Путь домой начался на удивление гладко. Шухов усадил Семецкого в машину болтливого таксиста с греческим именем. Тот сразу предупредил, что до Периметра не поедет - там кругом блокпосты, патрули, проблем потом не оберешься, да и дороги никто не чистит. Сказал, что оставит на подъездах, а там уж как-нибудь своим ходом - чай, мужики бывалые, на своей территории все ходы-выходы сами знаете. На том и порешили.       - А я, меж тем, этому мамзеру неприкрытым текстом говорил: незачем сюда соваться, - распинался Стефан, крутя баранку. - Да вы, молодой человек, уже и сами далеко не Сергей Бубка и даже почти Стивен Хокинг. Город - сила, и при этом таки злая, позлее этой вашей... Зоны, или как там ее.       Рэд помалкивал и лишь усмехался. Водила - уже-не-грек-еще-не-еврей - по всегдашней своей манере держал под рукой заряженный пистолет, ничуть не смущаясь разномастных придорожных патрулей. Похоже, подвешенный язык и связи были для него универсальной охранной грамотой.       - А у вас брата в Москве нет, случайно? - поинтересовался Юрка.       - Ха-ха, молодой человек! - не растерялся Стефан, - При ваших кондициях только и осталось, что сомнительным юморком пробавляться. Но бросьте вы это, не идет вам.       За стеклом неспешно и размазанно проползал город, какой-то безликий и серый. Впрочем, сейчас весь мир казался безликим и серым, словно из него высосали цвет.       - Ничего, это просто хандра, - внезапно проявил проницательность Стефан, - Доберетесь до дома - полегчает.       Семецкий глянул с вялым, полусонным удивлением, но ничего не сказал. А Шухов... ну, ему было настолько муторно, что и эмоций-то никаких не осталось. Побыстрее бы все закончилось, хоть как-нибудь.       Время тянуло из них с Юркой жизнь - он ощущал это буквально всем телом. И это была пытка.       - Сейчас выберемся на трассу - поедем быстрее. Там уж тапочку в пол в наилучшем виде. А пока терпите, граждане, - снова блеснул проницательностью, граничащей с телепатией, Стефан.       По городу они хитро петляли еще с полчаса, объезжая посты радиационного контроля и добровольческие пикеты местных продолжателей дела группировки «Долг». Пикетчики, кстати, больше напоминали оголтелых скинхедов, а не полувоенную организацию, хотя и называли себя какими-то там батальонами.       - Вашего брата ловят, - усмехнулся Стефан, аккуратно свернув в переулок прямо перед одной из таких шумных групп. Пара крепких бритоголовых парней размахивала датчиками полевых дозиметров на длинных штангах. Выглядело устрашающе, но Рэд прекрасно видел, что самозваные «охотники на сталкеров» совершенно не умеют ими пользоваться.       - Много уже поймали? - спросил Семецкий.       - Знаешь теорию про обезьяну и пишущую машинку? Рано или поздно она совершенно случайно выстучит «Войну и мир». Вот и эти... нет-нет, да повяжут кого-нибудь невезучего. Только ведь хохма: чаще не сталкеры попадаются, а мирные атомщики. Пару месяцев назад оператора с Хмельницкой насмерть забили. Даже пропуск со станции не убедил. Прямо где поймали, там и запинали, не особо разбираясь.       - А полиция что?       - Замяли. Никто даже условку не получил, - Стефан вздохнул тяжело и вроде бы горько. - Кому-то там, - он стрельнул взглядом поверх зеркала заднего вида: - очень нужна вся эта истерия, будь уверен. Сталкеры и Зона - отличный всенародный жупел, прямо как евреи в Германии - были у них такие времена поганенькие, если вы помните.       И Стефан пустился в пространные и эмоциональные монологи про политику и общественные язвы - стереотипно таксистская профессиональная деформация. Юрка время от времени подбрасывал фразочку-другую в топку проповеднического жара, но не ради интересной беседы, а так, от скуки.       Наконец, город остался позади, и по обе стороны дороги потянулись белые просторы заснеженной степи. Поначалу попадались костлявые остовы ангаров и даже домов-коробок в несколько этажей, но потом и этот нехитрый пейзаж оскудел.       - Просто зима. Зимой у нас пейзажи скучные. Когда луна не светит, конечно... - извинился за окружающую неживописность Стефан.       - Да, у нас все как-то поплотнее, - в тон ему ответил Семецкий. - И деревьев побольше.       - И зверья, и пуль шальных, ага, - скептически усмехнулся таксист, ловко проскользнув меж двух встречь разъезжающихся фур и при этом даже не особо глядя на дорогу.       Шухов невольно засмеялся: это был тот самый профессионализм, который не пропьешь.       - Нарвешься ты так, - предупредил он.       - Да пока живой, - самодовольно ухмыльнулся Стефан.       - И «дояров» не боишься?       - А чего их бояться-то? «Дояр» - скотина понятливая - вкусное любит, ласковое обращение приветствует. А вот шибко умных не жалует, прямо патологически. Посему, если приведется, сидите тихо, изображайте чемоданы. А то вам-то в один конец, а мне еще домой возвращаться. Отдоят так, что... - тут у Стефана, похоже, закончились остроумные сравнения, и он просто махнул рукой.       В дороге не останавливались. Проскакивали мотели и придорожные кафешки, словно зачумленные территории. Рэд прекрасно понимал: они с Юркой - груз поопаснее партии кокаина, да при этом еще и живой, шевелящийся, разговаривающий. А на каждой такой стоянке - где камера, где охранник любопытный и не в меру ответственный, а где и «дояры» предпочитают свою вахту в тепле отсиживать. Не угадаешь, на что нарвешься.       Семецкий все больше дремал, лишь изредка открывая глаза. Его лихорадило, да так, что даже в полуметре ощущался исходящий от него болезненный жар. Разговаривал он теперь мало и односложно, а иногда, казалось, что и не дышал. Шухов толкал его в плечо, и Юрка одними лишь глазами «кивал»: все, мол, в порядке.       Хотя ничего не было в порядке. Любимые псы Зоны отбились от рук, поверили в свою свободу, и… все, кончилась халява: грозная хозяйка натянула поводки. Так что теперь время убивало их вернее пули или ножа. Но если их Рэд давно разучился бояться, то сейчас ему было страшно. Гадостное ощущение, стоит признать. И - почти забытое, какое-то чужое - точно в него стремный, знобящий, вибрирующий бес вселился.       Только когда по широкой дуге миновали раздувшуюся громаду Киева, стало полегче. Семецкий заметно оживился, даже рассказал пару баек «по случаю». Стефан подхватил, и их диалог, полный взаимных подъебок, снова заполнил эфир.       Эта болтовня жрала время. Шухов буквально всей нервной системой ощущал, как вроде бы простецкий обмен неактуальной информацией, нехитрая психологическая баталия растягивала и сжимала пресловутый континуум, а итогом выходили минуты и даже часы, отвоеванные у беспощадного финала. Время сдавало свои людоедские позиции, отступало - но, как бы иронично это не звучало - отступление было временным.       А может, он просто хотел верить в лучшее и потому ощущал то, чего на самом деле нет?       Они остановились в нескольких километрах от Периметра, на проселке. Дальше легковой «форд» Стефана проехать попросту не мог: плотный, тяжелый снег, похожий на мокрую вату, доходил до фар.       - Все, сушим весла, переходим к водным процедурам, - Стефан тяжело вздохнул. - Мужики, мне, правда, очень жаль. Но дальше совсем-совсем никак. Можно, конечно, по дороге до КПП проехать, но оно вам надо - прямиком под пулеметы соваться?       - Все в порядке, Стефан, - сказал Шухов и протянул ему туго свернутый рулончик купюр. Это были его последние деньги, оставленные специально на этот случай, и без них он отчего-то почувствовал себя легко и свободно. Словно существенный кусок реальности встал на место.       - Не в моих правилах отказываться от халявы, - задумчиво произнес Стефан, покачав на ладони наличность и явно наслаждаясь ее весом. - Но даже для моей тренированной совести это как-то прямо перебор - столько брать за банальную поездку.       - Считай это подарком другу.       - Громковато звучит - друг, - хмыкнул Стефан, но при этом почему-то опустил взгляд, да и голос его странно дрогнул. - Но подарки - это хорошо. Хотя бы потому, что отказываться не принято.       Рэд ничего не ответил - лишь хлопнул таксиста по плечу и вышел из машины.       Коляску пришлось бросить: по глубокому снегу ее, даже пустую, было попросту не вытолкать.       Шухов понес Семецкого на руках. Конечно, сейчас он уже не был тем самым Черным Сталкером, что мог рвать людей голыми руками и ворочать бетонные блоки, словно они сделаны из пенопласта. Но - Зона была гораздо ближе, ее влияния прибыло, и Юрка стал вполне посильной ношей.       Темнело, низкое серое небо наливалось тяжестью и дышало стужей. Ветер набрасывался то с одной стороны, то с другой, швыряя в лицо колючий снег. Неуютно и тоскливо орали вороны.       До Периметра оставалось еще километров пять, не меньше, а брести по колено в снегу становилось все тяжелее. Сказывались и холод, и обострившаяся лучевая болезнь, да и Зона, хоть и была до обидного близко, а все ж не сильно помогала - влекла, обещала все и сразу, но постоянно оставалась «где-то там»: за следующим перелеском, вот сразу за этим оврагом, «еще минут двадцать, и будет видно Периметр».       Шухов скинул плащ, оставшись в черной «Заре» - пальто, вместе с остальным «цивильным» шмотом он оставил у Сони, взяв с собой лишь то, в чем вышел из Зоны - и уложил на него Семецкого.       - Извини, дружище, но ты даже без ног потяжелее среднестатистической невесты, - устало улыбнулся он.       Юрка скорчил рожу и передразнил совершенно ребяческим «бе-бе-бе».       А Рэд взялся за рукава - и поволок его за собой, надеясь, что плотная ткань и двойные швы не намного уступают обычной плащ-палатке. Всего-то пять километров...       Но за очередным перелеском открылось обширное поле, за ним - снова лес - и ни малейшего намека на Периметр. Словно они заблудились и ходили кругами да петлями. Нет, Шухов был уверен, что идет правильно, потому что нужное направление ощущал сейчас всем собой, каждой агонизирующей клеткой тела, - Она сама подсвечивала и подзуживала, буквально тянула к себе.       А выходило, что просто водила кругами, как кота - лазерной указкой...       - Вот что, Юрка... - вздохнул Рэд, отпуская рукава, и садясь прямо в сугроб, - До темноты, кажется, не дойдем…       - То есть, сдаемся? - удивительно спокойно спросил тот, - Ложимся спать до весны, пока не оттаем?       - Я имел в виду просто ночлег, не более. Хотя бы отдых часа на два-три.       Семецкий улыбнулся - устало и смиренно, точно понимал что-то, недоступное Шухову, и с высоты этого понимания искренне прощал его за это «что-то». Потом кивнул: валяй, мол, пусть будет глобальный привал.       Спустя еще пару часов на самой границе поля и леса - как по заказу - нашелся одинокий барак. Заброшенный, естественно, но странным образом до сих пор не превратившийся в руины. Кирпичные стены, дощатая крыша, длинное узкое помещение, разделенное какими-то символическими фанерными перегородками.       - Здесь и заночуем, - сказал Рэд, втащив Юрку за собой.       Было уже темно. Одинаково темно и внутри, и снаружи. Безлунная, пасмурная, вьюжная ночь. Идти наугад в этой непроглядной хмари - не вариант. И вряд ли они сумеют хоть куда-нибудь добраться, пока не развиднеется.       - Замерз? - спросил он.       - Нет, - ответил Семецкий.       Соврал, разумеется: вон как дрожит.       А вот сам Шухов холода совсем не ощущал. Но если в бытность его Черным Сталкером это было привычно - он тогда принципиально не мерз и вообще отличался повышенной температурой тела - то сейчас означало, что времени у них почти нет: организм фактически сдался.       Он наскоро соорудил костер из того, что нашлось поблизости - в основном, из трухлявых половиц, от которых разве что еле тлеющие угли получаются. Но куски расслоившейся от сырости и времени фанеры, хоть и быстро прогорали, зато давали свет, а главное - так необходимое им сейчас тепло.       После этого силы иссякли окончательно, и Рэд просто привалился к Юркиному боку, бездумно уставившись в пламя - ни мыслей, ни желаний, ни даже страха в нем не осталось.       Даже в неверном свете умирающего огня Семецкий мог видеть, как Шухова мелко трясет от усталости. Видел он и лихорадочный блеск глаз, и нездоровый румянец, и открывшиеся на левой щеке ожоги - мокнущие участки голого мяса среди вспухших шрамов и почерневших вен. Но самым страшным было ощущение, что Рэд уже наполовину не здесь.       Семецкий подвинулся - плащ, конечно, не бог весть, какая подстилка, но ничего другого у них не было, - и уложил его рядом. Шухов не сопротивлялся и, кажется, даже не соображал, где находится. А на ощупь был, как деревянная колода.       Тихий, едва слышный смешок оказался полной неожиданностью.       - Вся романтика коту под хвост, - прохрипел Рэд ему в шею.       Семецкий больше почувствовал, чем увидел его ухмылку.       - Не знал, что ты романтик, - усмехнулся он.       Костер умер. Вместе с ним умер и свет.       Шухов не ответил, прижался ближе - зашуршал в темноте плащ.       - Ты же в курсе, что это последняя ночь? - наконец, спросил он тихо. Говорить ему было трудно, но в голосе слышалось космическое спокойствие смертника.       - Нужно верить в лучшее, - ответил Семецкий, и скривился, понимая, как жалко это звучит.       - Чудес не бывает, - сиплый вздох в темноте был похож на скулеж.       И Семецкий вдруг осознал, что у Рэда нет никакого плана «Б», никаких тузов в рукаве.       Зона и Монолит далеко - они не помогут. А если б и могли - не факт, что захотели бы. И уже не откроется по мановению руки спасительная аномалия, не появится ворчливый, но кажущийся таким родным сейчас Болотный Доктор. Да и просто людей в округе нет: ближайший населенный пункт - в километрах пути. А это значит - никто не придет. Все кончено.       Пожалуйста, только не так. Не здесь. Не сейчас…       Семецкому впервые стало по-настоящему страшно.       - Но есть же ты, - он не хотел сдаваться. - И ты - самое настоящее чудо. Мрачноватое, правда. Скольких ты спас?       - Раз в пять меньше, чем убил, - Шухов снова вздохнул. - Не заслужил я чуда, Юр. Прости.       На Семецкого снова обрушилось невыносимое осознание собственной глупости и эгоизма. Из-за него разрушена семья, а возможно и жизнь сестры. Он вынудил Рэда уничтожить собственного ребенка - будто мало тому дерьма перепало. Из-за него Зона лишилась Черного Сталкера - физического воплощения справедливости, и вероятно, единственного, кто стоял между людьми и разрушительным безумием ноосферы. Именно он, и только он виноват в том, что легендарный, непотопляемый Рэд Шухов умирает, как бездомный пес - в грязном бараке, у черта на рогах…       - Не надо, - раздалось в тишине.       - Но это же правда! - сорвался вдруг Семецкий. Он смотрел в потолок, но ни хрена не видел - было темно, как в могиле, - Я во всем виноват. Если б не моя дебильная блажь, ничего бы этого не случилось. Придумал тоже - семью проведать, - передразнил он сам себя, - Столько лет не чесалось, а тут вдруг родственные чувства взыграли…       - Разбуди, как закончишь с самобичеванием, - устало выдохнул Шухов.       - Скажешь, я не прав? - Семецкому хотелось побиться башкой об стену.       - Может и прав, - признал Рэд. - А толку-то? Даже если ты раскроишь себе череп, это уже ничего не изменит. Успокойся.       И Семецкий резко успокоился. Мелькающие перед глазами цветные мошки исчезли, и он вдруг осознал, как плохо и муторно ему было - до этого момента. Приятное тепло прокатилось по нервам: Шухов делился с ним последними крохами своей силы.       - Иди ко мне, - Семецкий обнял задеревеневшее тело.       - Я не смогу, - пожаловался Рэд. - Давай сам.       Он не сразу понял, что тот имеет в виду. А когда дошло - захотелось врезать ему так, чтобы еще неделю челюсть болела. Только не было у них этой недели. Но неужели Шухов считает его настолько уродом?       - Не в этом дело, - прошептал тот.       Сплюнул куда-то в сторону, шумно сглотнул. И - открылся.       На Семецкого обрушилась лавина ощущений. Он поначалу даже не сумел вычленить, что и где конкретно болит: его тошнило, кружилась голова, во рту завяз привкус крови. Каждая мышца ныла так, будто он вчера марафон пробежал, а каждую кость ломило, как если бы он долгое время плескался в проруби. Левую половину тела жгло, легчайшие прикосновения ткани были мучительны. Кожа слезала лоскутами, и вновь открывшиеся язвы влипали в одежду, умножая боль. Сквозь эту симфонию агонизирующего тела не мог пробиться ни малейший намек на возбуждение.       Но самым страшным оказалось чувство вины и черное отчаяние: не смог, не успел, не справился! А еще - ощущение слабости, беспомощности, зияющая пустота вместо приятного холода спокойной силы.       - Прости, - Рэд подобрался, и Семецкий смог сделать судорожный вдох. Оказывается, все это время он задерживал дыхание в попытке справиться с чужой болью.       Он уловил в общей какофонии странный, пугающий, недооформленный образ: желание спастись - любой ценой. Забрать так кстати оказавшуюся рядом, тоже угасающую - свою! - жизнь, напиться зараженной крови и ползти, ползти - до родной колючки Периметра, через всю Зону - к самому ее сердцу. Лежать в радиоактивной пыли у подножия собственной могилы и умолять подарить еще один шанс…       Это была минутная слабость, остатки инстинктов, генетической памяти - называй, как хочешь - то звериное, что сидит в подсознании каждого человека.       Шухов всхлипнул, отмел людоедские мысли усилием воли.       И Семецкий услышал, понял - ему это нужно. Не потому, что очень уж хочется. Просто это прощание. Прощение. Последний шанс побыть вместе.       И он согласился - так же мысленно - тут же пожалев об этом. Но помог Рэду взобраться себе на живот. Осторожно взялся за пряжку ремня, стараясь не дергать, чтобы не причинять лишней боли. Чужие ощущения вытекали из сознания…       - Останься, - попросил он. - Если не сложно.       - Сложно, - хрипло засмеялся Шухов. - Но сегодня можно. Сегодня вообще все можно!       Он с трудом приподнялся, помогая стянуть с себя комбез. В бараке было слишком холодно, но сталкерская амуниция не предназначена для быстрого секса.       Семецкий распахнул собственную куртку, задрал свитер вместе с майкой. Расстегнул ширинку, все еще сомневаясь, что это правильное решение. Но Рэд прижался к нему - кожа к коже - горячий, мокрый от пота. И здравый смысл отступил куда-то на задворки сознания.       Зашуршала в темноте подкладка плаща. Спустя минуту Семецкому на живот лег холодный металлический тюбик.       - Что это?       Содержимое пахло подозрительно знакомо.       - Левомеколь, кажется, - ответил Шухов.       - Ты - псих, - резюмировал он.       Мазь быстро таяла на коже, растекалась чуть покалывающей жирной пленкой.       - Скажи спасибо, что не разогревающий гель какой-нибудь, - хохотнул Рэд.       - Может, не надо? - спросил Семецкий, снова засомневавшись.       - Тогда отпусти, - ласково шепнула темнота.       Но он не мог отпустить, не хотел - гладил нервно вздрагивающие бока, трогал вялый орган, а потом мягко надавил на живот, заставляя сдвинуться. Направил собственный член рукой, медленно вскальзывая в напряженное тело. По ощущениям - как в раскаленную печь сунул: внутри оказалось невыносимо горячо.       Шухов вдруг дернулся, резко насаживаясь до упора.       Это было жестоко - Семецкому на мгновение показалось, что он ослеп: настолько ярким фейерверком взорвался в голове отголосок чужой боли.       Рэд же только рвано выдохнул, разом оседая, словно получил, наконец, что хотел.       Они некоторое время прислушивались друг к другу. Семецкий, конечно, сам просил его остаться в своем сознании, но никак не мог свыкнуться с разделенными на двоих ощущениями. Отдаленно это напоминало онанизм, с той лишь разницей, что инструментом служила не собственная рука, а отдельное тело, которое он вроде как тоже ощущал своим. Принять это было сложно, нервные окончания сходили с ума: мозг не привык к подобным выкрутасам восприятия.       Шухов приподнялся, и Семецкий уже знал, что делать, как будет лучше. Он будто бы даже сам помнил нужный угол.       Двигаться было сложно - не хватало привычных точек опоры. Бинты натирали культи, бедра ныли от напряжения, но это казалось совсем неважным. Гораздо важнее были пробегающие по позвоночнику острые искорки не-своего удовольствия.       Неожиданно что-то шлепнуло Семецкого по животу. Он перехватил это что-то и понял, что держит наливающийся кровью член. Взаимопроникновение их ощущений породило чудо - у Рэда встал. Не так, как раньше, но для человека в его состоянии это был подвиг.       Семецкий потянул его на себя, заставляя подняться на колени, почти упасть вперед, и поймал ртом твердеющую плоть. Здесь и сейчас он мог признать, что ему это чертовски нравится. Мысль о подобном с другим мужиком вызывала тошноту, но с Шуховым все казалось единственно правильным, и ощущение скользящего во рту члена безмерно заводило. Он даже хотел сказать об этом, но...       - Я в курсе, - хмыкнул тот, опередив. - У меня так же.       Чужие воспоминания ненадолго забили восприятие, и Семецкий узнал - действительно так же.       А еще понял, как Рэду сложно сохранять вертикальное положение, и усадил обратно, сразу же задавая жесткий ритм.       Темноту бытовки заполнило хриплое дыхание, откровенные шлепки плоти о плоть и скрип пуговиц по полу. Неимоверным усилием воли Шухов потушил боль в истерзанных телах, и теперь оба они тонули в спаянных воедино ощущениях. Но это уже не пугало.       Перед финалом, на самой грани, чужое яркое желание заставило Рэда снова подняться навстречу, и влажное тепло рта обволокло пульсирующий член.       Семецкий застонал, чувствуя, как вибрация его горла эхом отдается в обоих телах. И кончил сам в тот самый момент, когда на язык упала последняя капля.       Это был их ответ смерти, их локальный рай, их спасение…       Откат оказался страшен.       Боль возвращалась рывками. Шухов, уже не способный ее терпеть, задохнулся и завалился на бок.       Совместные ощущения ту же исчезли. Хотя Семецкому и своих хватало: у него болели натертые культи, ныли мышцы, кружилась голова, и жар накатывал волнами, путая мысли. Ему едва хватило сил одеть Рэда и застегнуться самому. Ткань противно липла к влажной коже, но не хватало еще замерзнуть во сне.       - Спи, - сказал он в темноту, - Утром пойдем дальше. Согласен?       Сам же некоторое время раздумывал, не выползти ли на улицу - за свежим, восхитительно прохладным снегом, но в конце концов решил, что слишком устал, чтобы двигаться.       Шухов тоже устал, поэтому, наверное, не ответил. И не пошевелился.       Семецкий прижался к нему, закинул безвольную руку себе на талию. Рука показалась холодной, и это было хорошо - значит, температура спала.       За стеной выл ветер и на многие километры вокруг расстилались заснеженные поля. Но в их случайном пристанище наконец-то было тепло.       - Никому не доверяй, - зашептал Семецкий едва слышно, боясь ненароком разбудить Рэда, - Наших самых страшных тайн...       Но тот спал очень крепко и не реагировал.       ...Никому не говори, как мы умрем…       Где-то далеко, в городе у моря Марьяна придумывала новый поворот для очередного рассказа, Дашка укладывала спать симпатичного светленького сына, так похожего на дядю, Ксюха наверняка сидела в баре с подругами, а Соня смотрела в окно и ждала весны. У нее еще будет нормальная семья и любящий муж. А о нынешнем если и не он сам, то Шухов-то уж точно позаботится.       Семецкий видел своих дорогих сестренок как наяву и улыбался.       В этой книге между строк       Спрятан настоящий бог,       Он смеется, он любуется тобой…       А на обратной стороне мира - тоже невероятно далеко - рождались аномалии, выли мутанты и ревели Выбросы. Там охотился Журналист, Болотный Доктор пил чай и трепал за ушами своего жуткого пса, а в баре «Антрополог» ждали неунывающие приятели-сталкеры.       Мы лежим на облаках       А внизу бежит река,       Нам вернули наши пули все сполна…       Семецкий засыпал - будто в яму проваливался. Но верил, что они обязательно доберутся домой. Нужно только немного отдохнуть…