Проклятая комната

С самого утра мир наполнился оттенками сапфирного. Такими были кончики волос Канды, застеленная постель, обивка дивана в комнате отдыха, таким был стержень ручки Комуи, компот из голубики и лента в волосах Линали. Взгляд Юу тоже был таким, и дело не в цвете. Его взгляд был глубоким и твердым, спокойным и невозмутимым. Невольно Аллен вспомнил одну из пассий Кросса, которая всегда носила кольца с сапфиром. Она никогда не улыбалась, ее глаза всегда оставались непроницаемыми, но почему-то именно она казалось тем идеалом красоты, к которой должна стремиться любая женщина. Уолкер часто ловил себя на мысли, что Канда — воплощение этого идеала в мужском варианте. По внешним параметрам он был далек от той девушки, но было в нем что-то, что зачаровывало точно так же, как те молчаливые глаза. — Мояши, ты сюда читать пришел или глазеть на меня? — поинтересовался мечник, сидящий на диване напротив. — Прости, — смущенно проговорил Аллен и снова опустил глаза на страницы раскрытой книги. Но Юу продолжил смотреть на него, о чем-то задумавшись. Через некоторое время он перевел глаза на подлокотник, где лежал тот самый роман Дюма, который недавно дочитал Уолкер. Мечник начал читать его лишь из желания понять, что Мояши нашел интересного в этом авторе. Пока ответ на вопрос оставался загадкой. Он снова посмотрел на Аллена. Казалось, он полностью сосредоточился на чтении, но чуть нахмуренные брови выдавали в отпечаток раздражения и неловкости, которые испытывает каждый человек, когда с них долгое время не сводят пристального взгляда. — Иди сюда, — подозвал его Канда. Уолкер поднял на него настороженный взгляд и медленно и с подозрением пересел на диван напротив. — Я имел в виду ко мне на колени, — с каменным лицом уточнил Юу. Аллен не выдержал и рассмеялся. Потом прилег, перекинув ноги через подлокотник, а головой улегшись на ноге мечника. — БаКанда, я что, похож на маленькую девочку? — спросил он, на секунду оторвавшись от книги. В его глазах играли веселые искорки. — Тч. Он точно не был похож на маленькую девочку. Скорее, на озорного мальчишку, готового в любой момент удивить новой пакостью. Канда долго рассматривал открытое расслабленное лицо Уолкера, которое впервые со дня знакомства не вызывало ни капли раздражения. Впервые Аллен показался ему открытым и искренним, ничего не скрывающим, обычным — человеком. Юу отвернулся в сторону книжки, но так и не смог на ней сосредоточиться. Ему не давала покоя мысль, что даже если Мояши больше не бесит его, он все равно остается равнодушным. Как бы он не относился к Уолкеру, в нем никогда не угаснет ощущение, что он пленник его чувств, на которые не способен ответить. Едва ли имеет значение, что Аллен веселый и бодрый, потому что его веселье и бодрость быстро исчезнут, стоит Канде сказать всего пару правдивых слов. «Не люблю». «Не нравишься». «Абсолютно безразличен». Когда Уолкер в очередной раз оторвался от чтения, посмотрев на мечника, он увидел то, чего не должен был видеть. Он всегда считал Канду безжалостным и равнодушным к чужому горю и к чувствам окружающих. Временами Аллен мечтал о том, чтобы заставить его прочувствовать это хоть раз, но теперь жалел об этом. В глазах мечника застряло сочувствие, на губах — горькая усмешка. Но в этом выражении лица не было ни капли жалости, скорее ненависть к своему мучителю. Аллен поднялся, сев на диване, потому что вдруг почувствовал себя крайне неуютно. Ему захотелось немедленно уйти отсюда, отдалиться от мечника, потому что это выражение лица было опаснее любого другого. Почему-то он был уверен, что именно в таком состоянии Канда может убить его в любой момент, не задумываясь. — Мелкий, — медленно проговорил Юу, приближаясь к нему. Они встретились глазами, и мечник усмехнулся, словно утверждая: «Да, именно это ты и должен ко мне чувствовать. Не любовь, а страх». — Не против, если мы переспим? Аллен прекрасно понимал, что Юу в большей части издевается над ним, чем предлагает серьезно, но ничего не мог поделать с тем, что пульс моментально участился, а уши начали гореть. Он смущенно отвернулся от самурая, нахмурившись, какое-то время молча смотрел перед собой, потом, снимая перчатку с изуродованной руки, спокойно ответил: — Может, начнем с вещей попроще? — и протянул мечнику руку. Его твердый взгляд словно отвечал на усмешку мечника: «Я тебя не боюсь. Это ты меня боишься». «Только я и не пытался тебя напугать», — это окончание Уолкер закопал глубоко внутри себя, потому что ни за что не опустился бы до того, чтобы вызывать к себе жалость. Юу с трудом заставил себя взять его за руку, он смотрел на нее с явной неприязнью и прикоснулся к ней, перейдя через себя. — Вот видишь, Канда, — покровительственным тоном заключил Аллен, — нам еще очень далеко до «переспать», — этими словами он обвинял Юу в жестокости, хотя сам был намного безжалостнее. Он наслаждался тем, что заставлял Канду ненавидеть его и себя, и упивался собственным страданием, потому что в последнем отчаянии не смог найти ничего лучше, чем принять боль, как роскошь, как нечто, что достается только избранным. * Канда все прекрасно понимал. Он никогда не любил играть по чужим правилам, но едва ли это его волновало сейчас, когда Уолкер выводил из себя еще больше, чем во время самых агрессивных стычек. Казалось, ничего не изменилось, он оставался спокойным и тихим и к Юу не приставал с глупыми высказываниями. Но исчезла одна важная составляющая — искренность. Теперь за каждым его словом стоял подтекст, предельно простой и понятный. Он говорил: «Но ты все равно не полюбишь меня». Это была простая констатация факта, с которым Аллен так и не смог смириться. Поэтому он продолжал упрямо настаивать на этом, на самом деле не пытаясь вызвать в мечнике чувство вины, а лишь доказать самому себе, что это правда абсолютная и никогда не изменится. Но Канду выводил из себя тот факт, что Мояши так упрямо продолжал твердить ему о том, что он и так прекрасно знал. Словно в этих словах таилось самое презрительное, что Уолкер мог к нему чувствовать, и он упрямо выставлял эту информацию напоказ, выпячивал свою боль, как какую-то победу над мечником, хотя это была далеко не победа. И чем больше Аллен упрямствовал, тем сильнее Канда хотел подыграть ему, показать, насколько его теория ошибочна, насколько она жалкая и бесполезная по сравнению с реальностью. «Ты видишь во мне тирана, который с удовольствием будет издеваться над тобой до конца своих дней? Тогда я покажу тебе тирана». Страдания, которые Уолкер возвел в абсолют, Юу считал ничтожными. Он хотел показать это ему, заставить поверить, что бывает намного хуже, что у него нет права жалеть себя, даже если он беспомощен, но каждое его слово, каждый комментарий вызывали в мечнике слепую ярость. Он хотел избить Мояши до полусмерти, задушить, раскромсать, стереть с лица это выражение смирения, но Канда прекрасно понимал, что не сможет заставить его изменить свои мысли посредством силы физической, и каждый раз боролся с собой, чтобы не дать выхода злости. Получалось не всегда, поэтому Линали и Лави то и дело спрашивали Уолкера, почему он весь перевязанный ходит. Канда предпринимал попытки. Старался быть с ним нежнее, сдержаннее, менее безразличным, но довольно сложно выдумать чувства, которых нет, особенно, в том случае, когда тебе об этом каждый раз напоминают в дружелюбно-обвинительной форме. Одним утром, проснувшись, Юу заметил на шее Уолкера, чуть ниже затылка, родинку. Долгое время смотрел на эту коричневую точку и вдруг понял, что теперь это навсегда останется в его памяти. Он теперь будет знать, что на Аллене, именно в этом месте есть эта метка. Обычно прикрытая воротником или волосами, она невидима для других, и никто о ней не знает. Может, даже сам Аллен о ней не знает. Канда приблизился и поцеловал ее, рукой провел по поврежденной руке Уолкера и обхватил ладонь пальцами. — Ты дрожишь, — тихо проговорил Мояши, и сквозь интонацию Юу почувствовал усмешку. Самурай еле сдержался, чтобы не укусить его за то же место, которое только что поцеловал, и только сильнее сжал ладонь Уолкера. — Мояши, ты какого хрена всех пытаешься спасти постоянно? — неожиданно вопрос застал Аллена врасплох, и он не сразу ответил. — Ну… Потому что не хочу сдаваться без боя, как остальные. Канда прижался к его затылку лбом и закрыл глаза, пытаясь успокоиться и привыкнуть к ощущениям, от которых по телу бежали неприятные мурашки. — Так какого черта ты сдался сейчас? Мечник приоткрыл глаза, почувствовав, как самого Уолкера пробила дрожь. Тот долгое время ошалело глядел в стену, потом грустно усмехнулся, осторожно высвободил руку и тихо ответил: — Я не знаю.