Сердцебиение моей ошибки

Yann Tiersen — апрель

      Прошло около двух недель после того происшествия. Потихоньку всё стало возвращаться в прежнее русло. Инхо уволился по собственному желанию на следующий же день, как только протрезвел. Сначала он пришёл ко мне и стал просить прощения, но я не хотел его слушать. На моих глазах навернулись слёзы, стоило ему только войти. Не желая, чтобы он видел моего состояния, я спрятался за широкой спиной Джексона. Инхо прощался со мной, говорил, что не простит сам себя и поэтому уедет, далеко, за границу. Он просил, чтобы я показался ему в последний раз, но я не вышел. Мне хотелось как можно скорее забыть его лицо, руки, голос.       Долгое время перед тем как заснуть, я плакал, отвернувшись к стенке, свернувшись в клубок и закрывшись одеялом. Тихонько всхлипывал и не мог остановиться. Но время идёт и не вечно же мне страдать.       Сейчас я уже стал нормально засыпать и высыпаться. Круги под моими глазами стали исчезать. Временами я дремал у Джексона в кабинете. Он разрешал мне это и даже порою сам приказывал мне вздремнуть. Специально для этого он принёс в свой кабинет подушку и одеяло. И в моём дне появилась такая штука, как «тихий час». Если сказать честно, то, думаю, это как раз то, чего мне так не хватало. Не хватало ещё со времён школы.       Если подумать сейчас, куда ушла моя юность, то я смогу сказать только одно — в учёбу. Иногда мои коллеги рассказывают свои школьные истории и мне завидно, ведь мне нечего рассказать. А взгляните на меня сейчас, чем я занимаюсь? Я сплю в кабинете директора крупной компании. Судьба сыграла со мной злую шутку.       Мне стало интересно детство Джексона: каким он был раньше и как смог добиться таких успехов. В один день, когда было мало работы, я решил расспросить его об этом. — Джексон, а каким ты был в детстве? Наверное, ты много учился… — Я был таким же как и все, — он улыбнулся, посмотрел куда-то наверх и начал свой рассказ. — Моё детство вовсе ничем не отличается. Не знаю, почему в компании думают, что я был каким-то золотым ребёнком, гением, жил в радости, богато, не зная бед и страданий. В моей жизни было как счастье, так и невзгоды. Я испытал на себе бедность и богатство. Судьба дала мне шанс взглянуть на мир с разных сторон. С момента рождения и до 17 лет моя семья жила бедно, очень бедно. Я не ходил в дорогой одежде, как например сейчас, не ел изысканных блюд, не знал, что значит держать в руках больше, чем 30 000 вон. У меня было всего 2 наряда, которые я менял в зависимости от обстановки: костюм, в котором я ходил в школу, и футболка с шортами, в которых я ходил гулять, носил дома и спал. Больше у меня не было ничего из одежды. Каждый день мы ели просто рис, редко бывали моменты, когда было что-то ещё. Разве что только на праздник, только на мой день рождения. Специально для этого дня родители работали так усердно, чтобы в мой праздник порадовать меня тем, что рядом с миской риса будет стоять какой-нибудь соус. Они улыбались мне, говорили, что им ни капельки не тяжело и что всё скоро наладится. Но чем старше я становился, тем больше начинал понимать, что с каждым днём всё становится только хуже. Мой отец работал в музыкальной школе. Он был лучшим преподавателем, однако… Когда мне исполнилось десять, эта школа закрылась. Папа потерял свою работу и целых три года мы жили на улице, так как не было денег платить за квартиру. Каждый день мы всей семьёй дружно стояли в переходе, играя на инструментах. Так и зарабатывали, так и пытались выжить. Спали мы на вокзале. Добрые люди, которые там работали, предоставили нам маленькую комнатку, в которую едва умещались два человека. Каждый день один из родителей не спал, а другой ложился со мной в этом местечке. Также нам давали по буханке хлеба на несколько дней. Папа всегда плакал, когда брал в руки этот хлеб. Он молился Богу за здоровье этих людей и желал им долгой и счастливой жизни. Моя мама была очень умной. Но из-за своей неизлечимой болезни её не принимали никуда на работу. В течение этих трёх лет она была моим учителем. У меня не было способности к учёбе, все уроки давались мне с большим трудом, но я старался изо всех сил, чтобы не расстраивать родителей, которым и так было тяжело. Но даже в этой ситуации они говорили мне, что всё хорошо, что всё наладится. И я всячески старался поверить в эти слова. И, знаешь, они были правы. Спустя три года, когда мы также стояли в переходе, отец играл соло и к нему подошёл какой-то мужчина. Он сказал, что мой папа талантлив и предложил работу. Так отец стал возвышаться. С самых низов он смог так прославиться, что открыл своё агентство и вот, после своей смерти, передал его в управление мне. Вот такая у меня была жизнь, Марк.       Я был поражён этой историй. Разинув рот, я слушал его, боясь сказать и слова. Из моих глаз текли слёзы, ведь я тоже считал Джексона избалованным ребёнком богатых родителей. Мне было стыдно.

Kim Feel — Monster (ft. Echae Kang & Sang Ji Koh)

      Заметив мои слёзы, Джексон придвинулся ко мне и обнял. — Ты чего плачешь? Ох, омеги… Всегда вы так, — сказал он, и это заставило меня улыбнуться.       Я действительно веду себя, как типичная омега. Плачу без повода и по поводу, капризничаю. Удивляюсь тому, как Джексон ещё меня не выгнал. — Директор, можно задать вам вопрос? — спросил я, отпрянув от альфы. — Да, спрашивай.       Мы смотрели друг другу в глаза. Я впервые обратил внимание на цвет его глаз. Они были зелёного цвета. Насыщенного зелёного. Мама мне всегда говорила, что люди с таким цветом глаз — самые добрые, отзывчивые, что таким людям можно доверять и не бояться, что они предадут. Такой вывод она сделала из-за того, что все люди, которые были добры к нам, имели зелёный цвет. — Почему вы меня не уволили? Поводов было много, но вы оставили меня. В чём причина?       Минуту он молчал, сидел, смотря на меня с приподнятыми уголками губ. — Разве я могу уволить тебя, Марк? — он поправил мои волосы. — Что это значит? — я недоумевал.       Джексон взял моё лицо в свои ладони. Он смотрел на меня нежным и глубоким взглядом. Альфа стал приближаться своим лицом к моему. В этот момент я почувствовал его аромат с такой силой, какой не чувствовал никогда. Это был запах сакуры. Он пах цветами. Раньше я не распознавал этот аромат. Просто чувствовал нечто вкусно пахнущее, приятное. А сейчас… Почему я смог уловить эту нить аромата? Мы ведь не истинные…       Джексон чуть касался своими губами моих. Он не целовал меня, дразнил, заставляя меня самому проявить инициативу. Мне было трудно сдерживаться. Я кусал свои губы, мысленно боролся сам с собой, тысячу раз хотел отпрянуть, но не смог… и поддался искушению.       Этот поцелуй был неловким, прекрасным, чувственным, как будто он был первым. Я так ждал его, мне так его не хватало. Никто меня так не целовал, как Джексон. Столько любви было в этом поцелуе, столько теплоты. Я почувствовал себя нужным, почувствовал себя воздухом, который так жизненно необходим.       Джексон притягивал меня к себе, всё ближе и ближе, будто боялся, что стоит ему отпустить меня, и я, как бабочка, улечу от него. Он отрывался от меня, целуя мои глаза, щёки, лоб, уши, шею. Джексон вдыхал мой аромат. — Марк, ты вор… что ты забрал у меня? Почему я так схожу с ума от твоего аромата? — повторял он, наполняя свои лёгкие моим запахом.       Я улыбался, не мог сдерживать своей улыбки. Мне так хорошо с тобой, Джексон. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом. Я люблю тебя! Тебя и больше никого. — Марк, — позвал меня Джексон, подняв моё лицо на уровень своих глаз, — я не могу больше сдерживать своих чувств. Пожалуйста, будь со мной. Я знаю, что тебе тяжело, что ты только недавно расстался с Инхо, и я подлец, что рад этому… — Мне хорошо, — перебил я его. — Мне хорошо рядом с тобой, Джексон. Ты мне нравишься. Давай будем счастливы вместе.       Широкая улыбка озарила наши лица. Джексон обнял меня крепко, а потом поцеловал со всей страстью, которую он так долго сдерживал.       Сегодняшний закат стал для нас двоих особенным. Я не направился к себе домой, мы поехали к Джексону. Мне было страшно, что всё это сон. Я не хотел с ним прощаться.       Дома он дал мне сменную одежду, приготовил ужин. Поев, мы отправились спать. Я лежал рядом с ним и вспомнил нашу поездку. Тогда мы ещё сдерживали себя, а сейчас не могли насытиться друг другом. Мы целовались, обнимались, прижимались. В какой-то момент Джексон опустился к моему животу и стал прислушиваться. Маленький Мёрфи как будто узнав отца легонько толкнулся. — Он поздоровался со мной, — улыбнулся Джексон.       В это время маленький Мёрфи выпер своей рукой. Это было весьма необычное явление. — Смотри, даже руку мне подаёт, — сказал Джекс, положив свою руку на руку малыша.       Я был поражён этим происшествием. Крепко обнял Джексона и долгое время не отпускал. После я лёг на бок, Джекс обнял меня со спины, положив руку на живот и уткнувшись в мою голову. Так мы и заснули.       Я проснулся рано утром, чтобы успеть дойти до дома, переодеться и прийти на работу. Джексон не хотел меня отпускать, но я всё же смог его уговорить. Мы вместе позавтракали, и он подвёз меня.       Стоило мне зайти, как Ёндже тут же набросился с расспросами, где я был и почему не отвечал на звонки. Я ничего ему не говорил и лишь глупо улыбался, пытаясь сдерживаться. — Ты какой-то подозрительный, — сказал он, стоя в дверях моей комнаты и наблюдая за тем, как я собираюсь на работу. — Да нет. Такой же, как обычно, — ответил я. — Так… признавайся! Что такое? Ещё вчера ты был тихим, лежал в кровати, редко выходил из комнаты, не общался, не улыбался, а сейчас… Посмотрите на него! Ходит весь такой счастливый, светится, всю ночь его дома не было. Где ты был, а? Я не отпущу тебя на работу, пока ты не скажешь! — закрыв проход, проговорил он. — Я был у Джексона дома, — ответил я и побежал обуваться.       Ёндже ошарашенно посмотрел на меня и ринулся за мной в прихожую. — У Джексона?! Серьёзно? Как так вышло? Что вы делали? Ты что вчера пил?! С ума сошёл! — начал кричать он. — Эй! Успокойся! Никто не пил. Просто мы вчера с ним поговорили и теперь мы вместе, — довольно улыбнувшись, рассказал я.       Радостный возглас разнёсся по дому. Ёндже кинулся мне на шею и стал говорить, какие мы молодцы, что наконец-то разобрались. После он отпустил меня на работу, подшучивая, что мой любимый меня ждёт.       И он был прав. Джексон действительно ждал меня. Он нервно ходил из стороны в сторону, кусая ногти. Я наблюдал за ним, стоя на балконе. Смех так и пробивал меня.       Когда кто-то заходил, он останавливался, зачарованно смотрел кто это и, разочаровавшись, что это не я, возвращался к своему делу. Помучив его несколько минут, я всё же зашёл в кабинет, улыбаясь во все тридцать два.       Увидев меня, Джексон подбежал ко мне, обнял и стал ругать за то, что я опаздываю на работу. — Я уволю тебя, если ещё раз опоздаешь! — пригрозил он мне, снова обнял, легонько поцеловал и отпустил.       Я поставил свой стул рядом со стулом Джексона. И стал смотреть как он работает. Это немного смущало нас обоих, но никто не сдвигался с места. Но иногда я лез куда-то из любопытства, тем самым мешая и отвлекая Джекса. Однако его грозный взгляд не вселял в меня страх, а наоборот смешил. — Марк! Иди отсюда! Приготовь мне кофе! — сорвавшись наконец, крикнул он.       Я со смехом пошёл выполнять поручение. По пути решил зайти в финансовый отдел и поздороваться со своими коллегами. Они были рады видеть меня и очень тепло поприветствовали. И мы так заболтались, что кофе давно стал холодным. А Джексон, потеряв меня, яро позвал меня, увидев, что я в финансовом отделе. Услышав его громкое «МАРК!» все тут же разлетелись как пчёлки, а я поднял холодный кофе и виновато улыбнулся.       Подойдя к нему, молчал. Ждал своей участи. Но он ничего не говорил, а просто уволок меня куда-то за угол и начал целовать. — Эй! Здесь же полный офис работников! Кто-нибудь увидит нас! — оттолкнув его, возмущался я. — Ну и пускай видят, — зажав меня у стенки, впился в мои губы Джексон, не давая и шанса на сопротивление.       Как только он отпрянул, я грозно посмотрел на него. — Я тебе это ещё припомню, — сказал я и ушёл в кабинет.       На следующий день я также сидел рядом с Джексоном. К нему пришёл для отчёта один из управляющих. Пока они разговаривали, я положил руку на ногу Джексона. Он дёрнулся от неожиданности, ударившись коленкой о стол. Я усмехнулся. Потом стал водить по его ноге рукой, сжимая её. Джексон весь извивался, а я сидел спокойно, не подавая вида.       Когда они закончили, и управляющий вышел, Джексон повернулся ко мне и хотел было уже начать свою тираду, но я начал целовать его. Он несколько раз поднимал руку в знак протеста, но так и не остановил меня. — На этот раз ты прощён, — сказал он, когда мы закончили.       Следующие дни мы так и продолжали посмеиваться друг над другом и целоваться в тёмных углах. Я был счастлив от того, что в моей жизни наконец-то появился покой.