Бархат и пепел

Дезмонд сходил с ума. Иного объяснения происходящему герцог дать не мог. Всё стало ему безразлично, и сосредоточиться на экспансионистских планах Кормака удавалось с трудом. Если бы Дезмонд был чуть внимательнее, а разум его немного яснее, он обнаружил бы, что Кормак проявляет к предстоящему покушению интерес куда больший, чем можно было бы ожидать от случайного участника интриги. Они не стали говорить о намеченном плане никому – ни родственникам Дезмонда, ни Фергюсу, первому опекуну Кормака, ни даже тем из соратников герцога, кто мог бы помочь Дезмонду подобраться к королю. Всё происходящее оставалось между ними двумя, и чем дальше Дезмонд уходил в размышления о том, насколько неправильным было бы втягивать в дело юношу с глазами цвета тумана, тем больше Кормак старался убедить его в том, что Ричард должен быть убит. Часами, пока они охотились или просто прогуливались верхом, Кормак мог рассказывать ему о злодействах короля, особый упор делая на то, как были преданы соратники Ричарда II, а затем и воины Альбиона, отправленные на войну с Галией. Дезмонд слушал молча и всё более погружался в свои мысли. Всё происходящее кругом напоминало ему Андрэ, и он сам не мог раскрыть тайну этого неожиданного помешательства. Андрэ был красив, но Дезмонд видел много красивых юношей и девушек. Он не был монахом и даже от Кормака не скрывал, что при случае может зажать в углу хорошенькую служанку или молоденького конюха, чьё тело ещё не обрело мужской грубости. Внешность позволяла Дезмонду легко получать всех, кого он хотел увидеть в своей постели, а упорство и уверенность в победе, подкреплявшие её, делали успех герцога неизбежным. Дезмонд допускал мысль, что Андрэ заинтересовал его именно тем, что остался неприступным, но едва подумав об этом, тут же отмёл бестолковое предположение. Дезмонд привык быть честным с собой и отчётливо понимал, что Андрэ врезался в его мысли задолго до того, как успел показать свой резкий нрав. Он видел юношу всего дважды, но в силу того, что между двумя этими встречами прошло больше месяца, успел придать каждой секунде такое множество значений, какое те не могли иметь в силу того уже, что были секундами, а не днями или часами. Раз за разом пытаясь понять причины собственного безумия, он обращал внимания на то, что ещё во время свадьбы, вопреки себе и своим привычкам, заметил не тело и не губы, а взгляд и небрежную позу Андрэ – холодные и наполненные смутной тоской рассветных сумерек. Затем уже он думал о том, как вынудил Андрэ покинуть апартаменты, и как в их последней беседе холодность и безупречное воспитание юноши мешались с детским любопытством и чистотой существа, никогда не знавшего нравов двора. Само это сочетание было абсурдно, потому что Дезмонд знал, кем был виконт и чем заработал своё место при короле. И в то же время Дезмонд никак не мог поверить, что молодой человек, которого он успел увидеть так близко, был всего лишь дорогой куртизанкой и не имел никаких талантов, кроме разве что красоты и умения прислуживать в постели. Мысли о последнем заставляли твердеть пах герцога, но в то же время казались крамольными. Нет, он соврал бы, если бы сказал, что попросту хочет испытать этот талант на себе, так же, как ложью было бы утверждение, что он этот талант не хочет испытывать вовсе. Просто от Андрэ Бомона ему хотелось большего. Хотелось узнать, что за тайна таится в сумерках его глаз. Несколько раз Дезмонд думал над письмом к Андрэ, но каждый раз вышвыривал исписанный листок в огонь, потому что слова, начертанные на бумаге, казались ему самому глупыми и наивными, а он не хотел прослыть перед Андрэ влюблённым дураком. Впервые в жизни он не мог решиться сделать то, что хотел, и от этого злился, а от злости становился грубым и жестоким, так что слуги прятались от него по углам, а Кормак ластился так, что Дезмонд переставал верить в его лестные слова и покорные ласки. В конце зимы, устав от рассказов Кормака о злодействе короля и от его попыток не разозлить господина ещё сильнее, Дезмонд стал подолгу запираться в библиотеке и в конце концов поймал себя на том, что среди пыльных фолиантов разыскивает генеалогию рода Бомон и обрывки рассказов о его родителях в хрониках. Однако записанная история так и не раскрыла перед Дезмондом тайны виконта. Он узнал об Андрэ очень немногое - и чуть больше о его матери – Лизавете Бомон, некогда любимой придворной дамы королевы-матери, затем лишившейся милости и выданной замуж за мелкопоместного дворянина из норманнского рода Жофрея Бомон. Впрочем, эти подробности он отыскал не в книгах, а выспросил у своего старого друга Фергюса Бри. Заодно он узнал, что Андрэ был отделён от родителей в четырнадцать и с тех пор жил при короле, – а значит, не знал ничего о жизни вне дворца, а так же о множестве других вещей, составлявших жизнь самого Дезмонда. Герцог по-другому оценил слова Андрэ о том, что он не привык к подобному обращению, поняв теперь, что мальчик действительно, скорее всего, никогда не сталкивался с солдатской грубостью. И тем не менее он дал согласие на приглашение Дезмонда, и это давало герцогу повод для надежды. И тем не менее Дезмонду всё более казалось, что родовой замок не лучшее место для их встречи. Ему хотелось увидеть Андрэ там, где не будет сотни глаз и ушей, только и ждущих от него промаха, лишней пары слов или взгляда, выдающего истинные чувства. Кроме того, как он признался себе далеко не сразу, он хотел этой встречи там, где рядом не будет Кормака, и некому будет судить и напоминать ему о настоящей цели его знакомства с Андрэ. На сей раз он всё же хотел обмануть себя и забыть ненадолго о том, что Андрэ для него лишь средство, ступень на пути к трону – забыть хотя бы на то недолгое время, которое требовалось ему, чтобы разобраться в самом себе и в тайне серых глаз Андрэ. Он продолжал писать и сжигать письма до тех пор, пока однажды вечером, когда он снова допоздна засиделся в библиотеке, его небольшую тайну не раскрыла его мать, герцогиня Валентия, которой в полнолуние как обычно не спалось. - Кому это письмо? – спросила она, заметив, что он торопливо бросает бумагу в камин. - Это заказ на продовольствие. Никак не могу решить, сколько нам нужно пшена. Валентия хмыкнула и, ловко разворошив угли кочергой, вышвырнула письмо на пол, а затем, прежде, чем Дезмонд успел перехватить её руку, подхватила листок и прочла: - Сердце моё… Которую неделю я не могу понять, что творится со мной. Днём и ночью мне видятся твои руки… - Мама! Дезмонд выдернул письмо и швырнул обратно в огонь, а Валентия рассмеялась и посмотрела на него с укором: - Ты правда думал, что твоя мать поверит, будто бы тебя волнует количество пшена? Дезмонд промолчал. Не меняя мрачного выражения лица, он отошёл к окну и, сложив руки на груди, уставился в темноту. - Ты думаешь, твоя мать никогда не любила? – спросила Валентия, приближаясь к нему и останавливаясь в паре шагов. Дезмонд покосился на неё, но позы не поменял. - Это другое, - ответил он. - Вот как? Отчего? От того, что ты капитан гвардии, а я всего лишь вдова, слишком рано потерявшая супруга, предназначенного мне семьёй? Дезмонд промолчал. Валентия тоже замолкла, но отступать явно не собиралась. - Мне нельзя его любить, - сказал Дезмонд спустя несколько долгих минут, - он нужен мне, чтобы… проклятье, это не важно. - Он нужен тебе, чтобы добиться власти. - Да. - У тебя всё написано на лице. Когда-нибудь это сыграет тебе дурную службу. Дезмонд поморщился. - Вот видишь… Ты уже начинаешь читать мне нотации. - Извини. Оба снова замолчали. - Иногда полезно поговорить с женщиной, - сказала Валентия, наконец, - даже если женщина – твоя мать. - Я знаю, - Дезмонд вздохнул и, развернувшись, прислонился спиной к стене так, чтобы видеть лицо пожилой герцогини, - но здесь не о чем говорить. - Поэтому ты не спишь ночами? - Нет. Валентия посмотрела на камин и усмехнулась. - Дезмонд, перестань жечь письма. Огонь никогда не ответит тебе взаимностью. Она опустила руки на плечи сыну и, встав на носочки, поцеловала его в лоб. А затем развернулась и молча направилась к двери. Дезмонд проводил её взглядом и повернулся к окну, где сквозь сизый туман просвечивал бледный лик луны, а далеко на юге ему чудился призрак королевского дворца. Он видел этот призрак всегда на протяжении долгих лет одиночества, но только теперь он перестал быть для него прошлым, которое невозможно вернуть, и превратился в будущее, которое могло бы сбыться. Дезмонд вернулся за стол и снова принялся писать – почти не подбирая слов, так, как велело ему сердце, а затем, не перечитывая, свернул бумагу и спрятал в конверт. Кормак отнёс письмо той же ночью, а утром уже принёс ответ. Он старался смягчить его как мог, но слова виконта звучали предельно ясно и, едва дослушав сказанное, герцог рванулся к конюшне, оседлал коня и весь день провёл в лесу, не желая видеть никого из своих советчиков. Только под утро он вернулся домой – усталый и от того растерявший изрядную долю своей злости. - План никуда не годится, - сообщил он Кормаку, ожидавшему его возвращения всю ночь. – Если мы и выступим против короля, то без Андрэ. - Но, милорд… Уверен, вам ничего не будет стоить переу… Дезмонд обжёг Кормака таким взглядом, что тот замолк на полуслове и больше этой темы не поднимал. Ещё месяц Дезмонд ходил мрачным и на все попытки Кормака завести речь о Бомоне отвечал молчанием. Но в апреле, когда дожди стали заметно реже, а в лесах проклюнулась первая зелень, он снова надолго исчез на охоте, а вернувшись, приказал Кормаку начать приготовления и на удивленный взгляд помощника ответил лишь: - Я же сказал. Отказа я не приму. *** После ночи, когда пришло злополучное письмо от Дезмонда, Андрэ не видел короля почти две недели. Тот налаживал семейную жизнь, и Андрэ часто докладывали, что Ричард проводит время с женой – правда, всегда при этом остаётся мрачен и требователен. Андрэ лишь усмехался про себя, думая о том, что Лукреция прочувствует теперь всю нежность монарха, а сам он сможет отдохнуть и побыть в одиночестве. Иногда Андрэ думал о несостоявшейся встрече. Об ответе, данном Кормаку, он пожалел уже на следующий день, но о том, чтобы написать письмо с извинениями не хотел и думать. Герцог Корнуольский, по мнению Андрэ, слишком уж легко пошёл на попятную, да к тому же ещё, судя по всему, отступился от данного слова. И хотя мысль о том, чтобы через него устроить встречу с Фергюсом Бри всё ещё жила в его голове, никаких шагов к её реализации Андрэ предпринимать не спешил. Он наслаждался одиночеством и покоем чуть больше недели, прежде чем от короля пришёл первый презент – набор подвесок с изумрудами, которые Андрэ незамедлительно отправил обратно с запиской о том, что не принимает подарков от незнакомцев – Ричард, по обыкновению, присылал ему подарки анонимно. На следующий же день набор вернулся к Андрэ, подписанный вензелем «Р». Андрэ усмехнулся, спрятал коробку, но в ответ ни слов, ни письма не передал. С тех пор подарки приходили каждый день – это были драгоценности, фарфор, часы и статуэтки. Андрэ оставлял себе то, что подходило к интерьеру и его костюмам и равнодушно отправлял назад всё остальное. Король пытался извиниться. Ничего нового в происходящем не было, и Андрэ не собирался его извинять. Он лишь молча наслаждался мыслями о том, что Ричарда терзают муки совести. В конце марта Ричард, немного освободившийся от опеки над супругой, пригласил виконта к себе, и Андрэ без возражений пришёл в его апартаменты. Ричард стоял у камина и ворошил угли. Заслышав шаги юноши, он убрал кочергу и шагнул на встречу Андрэ, собираясь его поцеловать. Андрэ немедленно отвернулся от его губ, и поцелуй пришёлся в щёку. - Как это понимать? – спросил король. Андрэ скрестил руки на груди, бросил на монарха презрительный взгляд и, вывернувшись из его рук, отошёл к камину. - Вы обвинили меня в измене. Как я считаю, не заслужено. - Андрэ! – Ричард немного повысил голос, но Андрэ не шевельнулся. - Вы сделали мне больно, - продолжил он, - хотя знаете, что я этого не люблю. - Андрэ! Ричард крепко сжал его плечи, но, не обращая внимания на его руки, Андрэ резко развернулся и посмотрел в глаза Ричарду в упор. - Я принадлежу вам, Ваше Величество. Хотите взять меня – берите. Но не требуйте от меня тепла взамен. Ричард скрипнул зубами и, поймав в ладони лицо Андрэ, притянул его к себе. Коснулся его губ поцелуем, но губы Андрэ остались неподвижны и расслаблены, и поцелуй не принёс удовлетворения. - Андрэ, я же тебя люблю, - сказал Ричард тише и как-то даже жалостливо. - А я вас – нет! – твёрдо заявил Андрэ. Ричард выругался и оттолкнул его к стене, так что Андрэ больно ударился лопаткой об угол комода, но от этого взгляд его стал только холодней. - Не играй со мной, - прорычал Ричард, приближаясь к нему вплотную. Андрэ не шевельнулся и ничего не сказал. Ричард снова стиснул его плечи, притянул к себе и почти коснулся губами его губ, но мгновенно передумал и отпустил юношу. - Хорошо, - сдался Ричард, - чего ты хочешь? Ответ у Андрэ был готов давно. - Я хочу уехать отсюда. - Исключено, - отрезал король. - Не насовсем, Ваше Величество, - сказал Андрэ уже мягче, - на несколько недель… До конца весны. Мне душно тут. У меня непрестанно болит голова. Тут и там я вижу вас с Лукрецией, и это причиняет мне боль. Прошу вас, отпустите меня… Наши чувства станут только крепче. А я, в свою очередь, обещаю писать вам каждый вечер и отсылать письма с самым быстрым гонцом. Ричард смягчился. Руки его остались лежать на плечах Андрэ, но больше не сжимали их с такой силой. - Ты правда хочешь этого? - Лишь на несколько недель, - повторил Андрэ и заглянул королю в глаза. – А вы, если пожелаете, приедете ко мне, едва ваше присутствие при Лукреции перестанет быть столь необходимым. - Куда ты поедешь? - Я думал об источниках близ Ле фонт Крос. Там, где Карл Великий высадился на нашу землю… - Ты стал интересоваться историей? - Мне больше нечем заняться. И к тому же, когда я читаю о его победах, то представляю на его месте вас. Последние слова были серьёзным преувеличением, и Андрэ пожалел о них, едва вспомнил небольшую перепалку Ричарда с герцогом Корнуольским во время венчания, но сам монарх ничего не заметил. - Я подумаю, - пробормотал он. Ричард снова поймал губы Андрэ, и на сей раз тот ответил со всей возможной искусностью. Спустя три дня Андрэ сообщили, что в конюшне его ожидает новый скакун – дымчато-серый, как глаза самого виконта. Андрэ любил лошадей, и этот подарок был из тех, которые было невозможно не принять. Едва разделавшись с делами, он отправился туда, где ждал его жеребец, и уже на месте обнаружил небольшое письмо, спрятанное под седлом: «Я согласен» значилось в письме, и чуть ниже стояла подпись «R». Андрэ внезапно почувствовал такое облегчение, какого не испытывал уже много лет. Он торопливо проверил подготовленную для него сбрую, вывел коня из стойла и, запрыгнув в седло, ударил его по бокам. Всего за несколько минут Андрэ покинул пределы ухоженного парка, но этого было мало – Андрэ хотел вдохнуть полной грудью свободу, которую ему доводилось испытывать только во время таких вот прогулок. И пусть свобода эта была лишь иллюзией, и в глубине души Андрэ знал, что ему некуда бежать, а не так далеко позади за ним следует охрана, приставленная королём, он ловил те крохи счастья, которые мог позволить себе, и старался не омрачать их мыслями о безвыходности своего положения. Андрэ пустил коня в галоп и успел хорошенько надышаться запахом набухающих почек и свежей травы, когда дорогу ему перегородила цепочка всадников в чёрных плащах. Андрэ замедлил коня и крикнул им: - С дороги! Едет доверенный короля! Всадники и не думали трогаться с места. Андрэ проехал ещё несколько метров и добавил: - Пропустите, пока не появилась стража. Они не будут так любезны, как я. - Стражи не будет, - ещё один всадник показался из леса позади Андрэ. Юноше показалось, что голос незнакомца ему смутно знаком, а через секунду всадник сбросил капюшон на спину. - Вы были грубы с моим господином, - сказал Кормак, - герцог подобного не прощает. Взять его.