Путь гладиатора

      - Ну, как он? – Этим вопросом встречала каждый раз лекаря молодая госпожа. И каждый раз получала суровый взгляд. Апполония, узнав о случившемся от самой Левии, когда та пришла просить заживляющую мазь, чтобы синяки быстрее прошли, пришла в ярость. Долго выговаривала синевласке и в конце даже собиралась все рассказать Виктору Левию, но девушка обещала больше никогда не подходить к чужаку и не подвергать свою жизнь опасности. Зато теперь, издали завидя целительницу, спешила к ней с неизменным вопросом.       - Ну, как он? Поправляется?       - Уже гораздо лучше. Вытяжка из корня мандрагоры намного сильнее конопляного настоя, безукоризненно действует на его организм. Он почти не приходит в себя, что позволило затянуться самым глубоким ранам. Думаю, еще пару дней, и я начну выводить его из сна. – Увидев странный блеск в янтарных глазах, лекарша нахмурилась. – Даже и не думай, госпожа. Ты обещала не подходить к нему. Синяки только-только сошли. Новых захотела?       - Нет, Апполония, конечно, нет. Но нельзя ли мне быть рядом, когда он очнется? – Увидев, как отрицательный ответ готов сорваться с плотно-поджатых губ, девушка поспешила добавить. – Он же скован. Я не подойду близко.       «По крайней мере, в первые несколько дней. А дальше, боги подскажут, как быть»       - Отец твой не одобрит таких действий. Ты – госпожа, а он – раб, еще даже не гладиатор. Грязный чужеземец, чьи руки по плечо в крови наших граждан. – Целительница пристально вглядывалась в порозовевшее лицо девушки. И от этого пронзительного взгляда было не укрыться. – Что в нем такого ты увидела? Что захватило в нем тебя, благородная госпожа?       Девушка и сама не могла дать ответ на этот вопрос. Воспитанная отцом, в духе своего времени, она не особо задумывалась над судьбами пленных. Но мягкосердечность и доброта матери передались и ей, поэтому именно о своих рабах она заботилась, искренне переживая за их здоровье и настроение. Но в то утро на площади, этот человек ей еще не принадлежал. Почему же так неистово забилось сердце при взгляде на него? Только ли сочувствие от издевательств толпы? Только ли сострадание к его ранам? Или же блеск доселе невиданных глаз, его презрение к смерти и к людям, что его оскорбляли, заставляли сердце пропускать удары? Она не знала ни в тот момент, не знала и сейчас.       - Я не могу тебе сказать, Апполония. Потому как уже столько времени пытаюсь сама себе ответить на этот вопрос, но ответ ускользает от меня. Возможно, он диковинный зверь, который не имел права погибнуть на цепи. Он из тех, кто должен жить на воле. Жалость? Да. Восхищение? Да. Желание что-то изменить в его судьбе? Да, и еще раз, да!       - Кажется, я поняла тебя, госпожа. – Темные глаза целительницы смотрели спокойно, но с какой-то каплей жалости. – Только будь осторожна. Не пропади сама, вытаскивая этого чужака из ямы. Твое сердце слишком мягкое для этого города и для этих нравов. Когда-нибудь твоя доброта тебя погубит.       Девушка вздрогнула и пристально уставилась на лекаршу, но та, развернувшись, пошла к кованной решетке, что вела в казармы гладиаторов и внутренний двор, где они тренировались.

***

      - Кто ты? Что за дрянью ты меня поишь? – Алые глаза обводили помещение и пытались сфокусироваться на женщине, склонившейся над чужеземцем с глиняной чашей в руках. – Развяжи меня.       - Я лекарь господина Виктора Левия. Мне было поручено, не дать тебе отправиться к твоим богам и всеми силами задержать на этой земле.       - Что за бред? Не тебе решать, жить мне или нет. – Здоровяк, наконец, пришел в себя. Дернулся, напрягая мышцы, но цепи не поддались ослабевшему телу. – Сними!       - Ты прав, не мне решать. Так решила твоя госпожа. Ты был куплен по её просьбе, и именно она отдала распоряжения, благодаря которым ты сейчас жив. И относительно здоров.       - Госпожа? Это та мелкая сучка, чью шею я чуть не свернул? – Брюнет расхохотался. – Нет у меня хозяев! Не было и никогда не будет!       - Моли своих богов, чтобы твои речи не услышали ничьи уши, кроме моих. – Взгляд женщины стал жестким. Она отставила чашу в сторону, низко склонилась над удивленным мужчиной и прошептала. – Госпожу в этом доме все любят и уважают. И есть за что, поверь мне. Если твой язык будет и дальше поносить её честь и достоинства, то рискуешь остаться без него. Или же можешь однажды не проснуться. Я лично поспособствую твоему вечному сну, если понадобится.       Целительница выпрямилась и, взглянув на скрипнувшего зубами брюнета, уже спокойно добавила:       - Ты жив, только благодаря ей! Запомни это! Твоя жизнь куплена её мольбами. Полежи и подумай об этом, пока не придут стражники, чтобы отвести тебя в казармы.       С этими словами женщина развернулась и вышла из камеры, оставив здоровяка наедине с тяжелыми мыслями. Тот лежал, сжимая и разжимая кулаки, и скрипел зубами. Ярость, бушевавшая в сердце, соперничала со здравым смыслом, и неясно было, кто же из них одержит победу.       «Значит, эта мелкая сучка вымолила для меня жизнь? Ей стало меня жалко?! Что за дерьмо?! Я вызываю теперь только жалость у малолетних девчонок? Тот, от кого враг бросался прочь, лишь узрев? Я, оборвавший жизни стольких славных воинов, теперь лишь жалкий раб? Мои клинки вспороли не одно горло, упиваясь кровью. Где они теперь? Наверное, тот рыжий козел забрал их себе. Скотина! Встреться ты мне еще – порву голыми руками!»       И словно переча самому себе, в голове раздался издевательский смех:       «Голыми руками, говоришь? Сил-то хватит? Сколько времени ты провалялся здесь, одурманенный настойками. Тебе нужно восстановить силы. Ты ослаб, но ты жив. Пусть и по прихоти мелкой девчонки. Ты жив! И еще сможешь вернуть себе свободу! Но для этого надо восполнить силы. Восстановить свою боевую форму. Тогда никакие стены тебя не удержат!»       Алые радужки дико сверкнули:       «Жалко меня, а, мелочь?! Жалко? Что же, я сыграю на твоей жалости. Это будет нелегко, но я сделаю вид, что смирился. Я покорюсь тебе и твоему отцу. Но лишь на время, требуемое для того, чтобы вернуть свою форму и разработать план. И тогда, мелкая, лучше пожалей себя! Если, конечно, успеешь!»       Разум победил, багровое пламя, полыхавшее в невероятных глазах, улеглось, сменилось спокойным свечением, и лишь на дне, нет-нет, да вспыхивали яркие искры. Чужеземец глубоко вздохнул, улыбнулся и расслабился. Выбор сделан. Теперь время будет работать на него. И если боги будут милостивы, он вернет все, что ненавистная Империя у него отняла!