Путь гладиатора

      День прошел под непрекращающийся дождь, который, то становился слабее, то припускал с новой силой, но заканчиваться не собирался. В итоге сырость утомила его не меньше, чем вчерашнее солнце, и он был почти рад вновь оказаться в камере. Здесь было хотя бы сухо. Приготовившись провести ночь в кандалах, Гажил удивленно взирал на вдруг возникшую в помещении словно из ниоткуда девушку с мокрыми алыми волосами. На этот раз без кожаного доспеха, который тоже напрочь вымок. Как промокли все и вся, целый день находясь под дождем.       - Пришла удостовериться, что мне удобно? – Брюнет прикрыл глаза и сделал вид, что почти уснул. – Так можешь не волноваться. Я прекрасно устроился.       Какого же было его изумление, когда в замке начал поворачиваться ключ, отмыкая опротивевшие кандалы. Алые радужки недоуменно уставились на телохранительницу.       - Что это ты вытворяешь? Захотела скрасить мое одиночество?       - И не мечтай! – Эрза отомкнула последний браслет и кинула ему в руки грубое одеяло. – Господин не разрешал тебя освобождать, но его в данный момент на вилле нет, и я решила поступить по-своему.       - Какая тебе в этом выгода?       - Может, ты мне нравишься. Может, я даже восхищена тобой. А может, я хочу увидеть, на что способен ты отдохнувший. Пусть не на мягкой постели. Но хотя бы не в кандалах.       Гажил усмехнулся и расстелил на полу одеяло. Что же, эта ночь обещала быть уютнее всех остальных, проведенных под крышей этого дома.       - И не надейся, что позову тебя разделить мое ложе. – Насмешливый взгляд из-под металлических заклёпок. – Мне надо беречь силы. Раны, знаешь ли, всё еще беспокоят.       - Перед восходом солнца готовься вновь вернуться в цепи. – Не обращая внимания на издевку молвила Эрза, направляясь к выходу. – Господин не должен узнать о нарушении его приказа.       - Знала бы ты, рыжая, сколько раз уже приказ твоего господина был нарушен, – пробормотал Гажил, устраиваясь на одеяле, чтобы как можно меньше тревожить раны на спине, – ты бы так не переживала...

***

      Ему вновь привиделся кошмар. Поселение полыхает. Повсюду раздаются крики, плач и стенания, и звон мечей. Вот перед входом в дом сражается отец, один из нападавших валится на землю, вспоротый от живота до горла, вот второй лишается руки, ноги и как подкошенный падает на тело первого... Они лезут на отца, словно муравьи, но он легко отбивает их атаки. В детском сердце растёт восторг и гордость, заглушая страх. Растёт вера, что они пробьются, успеют укрыться в ближайшем лесу, и тогда неприятелю их уже не достать, ни за что и никогда не найти!       Но звон спущенной тетивы и свист летящей стрелы заглушают все звуки. Он слышит их так явственно, будто и нет шума битвы и душераздирающих криков. Он видит блестящий наконечник, отражающий пламя горящих домов, и дрожащее светлое оперение, что неотвратимо приближаются к его отцу. Хочет крикнуть, предупредить, но горло словно сдавливает невидимая рука, и наконечник медленно-медленно входит в плечо. Отец вздрагивает, но меча не выпускает и продолжает отбиваться от нападающих. К тому времени, как десятая стрела гасит пламя в его глазах, прежний мир перестает существовать, и только пронзительный крик матери побуждает к действию. Не помня себя, он срывается с места и бежит, бежит, дальше от дома, глубже в лес, туда, где его не найдут, как и приказала мама, выкроив для него время на бегство своей жизнью.       Вздрогнув всем телом, Гажил проснулся и какое-то время лежал, слушая шум дождя и силой воли давя воспоминания. Вот уже столько лет прошло, но во сне он снова превращался в мальчишку, наблюдающего за гибелью родителей, друзей и знакомых, уничтожением поселения, всего того, что так было дорого детскому сердцу. Столько лет прошло, а это видение возвращалось к нему каждую ночь, вновь ввергая в ужас прошлого.       Как же он ненавидел этот кошмар! Ненавидел состояние слабости и беспомощности, так ярко ощущавшееся во сне! После той ночи, проведенной в одиночестве в лесу, он только и делал, что тренировал себя. Свое тело и свой дух. Чтобы стать сильнее. Чтобы на поле боя ему не было равных. Он искоренял, и с большим успехом, из своего сердца жалость, сострадание, сочувствие, симпатию. Он никогда не знал любви. Он шел в битву с радостью и жаждой крови, ведь в каждом из врагов он видел тех, кто лишил его детства, забрав дорогие жизни. Он безжалостно убивал не людей, а тех, кто разбил его сердце, вырвал из груди и сжег, как сжег родное поселение.       И тут перед глазами возник образ хрупкой девушки, что плакала, уткнувшись ему в плечо. Плакала о нем, о его ранах, оставшихся после жестокой порки. Нежные прикосновения к рассечениям, почти невесомые, чтобы не сделать еще больнее. Вода, заглушающая жажду, из чаши в её руках. Янтарные глаза, отражающие лунный свет, полные сострадания и сочувствия, тепло взирающие на него в обрамлении длинных пушистых ресниц. Никто прежде так на него не смотрел. Страх, ненависть, презрение, брезгливость, ужас, вот что привык видеть на лицах тех, кто обращал на него свой взор. И ни разу жалость. И никогда нежность. Розовые пухлые губы, тянущиеся к его разбитым и потрескавшимся губам...       Вновь, как и тогда, дрогнуло и сладко заныло сердце. Сердце, вот уже столько лет не напоминающее о себе. Про которое он давно забыл, словно никогда и не было его в могучей груди.       Гажил сел на своей скудной постели и скрипнул зубами. Нет! Не думать о ней! Не вспоминать! Нельзя допускать, чтобы она нарушила все его планы. Чтобы своей добротой и искренностью сломала искусно возведенную стену между ним и остальным миром. Она делает его слабым! Этого допускать нельзя!       «Эта малышка погубит тебя, Гажил! Не для того ты годами искоренял в себе всё человеческое, чтобы сейчас поддаться очарованию юной госпожи, что слишком добра по природе своей. Она бы и шелудивого пса пожалела. Ты здесь не при чём. Не смей думать о ней! Не смей допускать в свою жизнь! Она из другого мира. Мира, которому ты поклялся отомстить. Который ты стремишься разрушить!»       Внутренний голос уже не шептал, он надрывно вопил, предостерегая хозяина от роковой ошибки.