Путь гладиатора

      Первый день игр подходил к концу. Множество бойцов прошли пред взором тысячи пар глаз. Одни, чтобы уйти с арены победителями, участью других стали Ворота смерти. Толпа была взбудоражена великолепными битвами, настолько кровопролитными, что служителям цирка не раз приходилось приостанавливать игры и посыпать землю свежим песком. Зрители не расходились. Все ждали финального боя, заявленного в афишах. Боя лучшего гладиатора дома Левия с гладиатором, новым приобретением дома Флавия, чьё имя держалось в строжайшем секрете для подогрева любопытства публики.       - Мы до сих пор не видели твоего чемпиона, достопочтимый Левий. – Магистрат, разгоряченный битвами, пролитой кровью и изрядным количеством вина, развалился на сиденье. Даже его жена выглядела удовлетворенной происходящим на арене. Глаза её горели, а на губах играла сладострастно-жестокая улыбка. – Зато все остальные гладиаторы дома Левия показали себя весьма достойно. Даже новички сумели завоевать симпатии зрителей. Боги любят тебя, мой дорогой Виктор. Фортуна улыбается твоим людям на играх.       - Улыбка Фортуны весьма непостоянна, славный Пий. – Виктор устало потянулся. Игры доставили ему массу удовольствия. Но как хозяин, он переживал за каждого своего человека, выходящего сегодня на песок. И дело было не только в тех средствах, что вложил он в их покупку и тренировки. Он действительно волновался за каждого, ибо чувствовал свою ответственность. Гладиаторы были для него не просто товар, поставляемый зрителям для развлечений. В этих бесстрашных воинах он видел себя в молодости, когда сражался с варварами на землях, что уготованы были в будущем Империи. Когда кровь кипела в жилах, глаза горели жаждой боя, а верный конь плясал под седоком, заразившись нетерпением хозяина. Ему не хватало всего этого, он пожертвовал этим ради единственно дорогого для него человека. И теперь, наблюдая за сражениями своих людей, Виктор вновь возвращался в те времена, когда был молод. – Эта богиня легко оборачивается спиной к тем, кому еще совсем недавно благоволила.       - Ты прав. Но, кажется, тебя Фортуна избрала любимчиком.       - Так было не всегда, благородный Пий, так было не всегда… - Ланиста чуть было не ушел в воспоминания, но тут зазвучали трубы и раздался барабанный бой, оповещающие о начале финального поединка.       Солнце склонялось к горизонту, столь долог и насыщен был прошедший день. Служителям пришлось зажечь множество факелов по всему цирку, дабы разогнать сумрак, сгущающий тени на песке. Дабы последние из заявленных на сегодня бойцов могли как следует разглядеть друг друга. Чтобы многотысячная толпа могла в мельчайших подробностях увидеть сражение, которого так долго ждала.       - Итак, дорогие зрители, представляю вашему вниманию последнюю пару выступающих сегодня на этой арене. – Голос эдитора разнесся по всем цирку, такая тишина повисла вдруг. – Любимец публики! Гордость и слава дома Левия! Гладиатор, чьё неистовое пламя превратило в пепел уже не одного противника! Мурмиллон, чей меч не единожды напоил песок кровью… НАЦУ!       Толпа взорвалась овациями и рукоплесканиями. Нацу был любим и обласкан публикой. Нацу славился своим умением не только победить в бою, но и провести бой красиво, что ценилось, порой, превыше победы. На Нацу делались высокие ставки, и кошельки после этого отягощались звонкими монетами. Нацу был воистину желанным гладиатором для многих красивых женщин Магнолии.       Воин с серо-зелеными слегка раскосыми глазами, сжимающий длинный гладиус в правой руке и большой прямоугольный щит римских легионеров в левой, вышел из раскрывшихся ворот. Последние лучи солнца упали на его волосы, придав им цвет пламени, что яростно пожирает деревья и посевы, деревни и целые города. Пламени, с которым не в силах совладать род человеческий. Шлем гладиатор зажал под правой рукой, дабы каждый перед сражением мог видеть его лицо. Легкая улыбка блуждала на губах, словно предстояла ему увеселительная прогулка, а не смертельный бой.       Нацу прошел по арене и преклонил колено перед магистратом и его знатными гостями. Доспехи его немного отличались от принятых, ибо целых две маники* защищали его руки, и целых две поножи** оберегали его ноги.       - Приветствую тебя, добрый магистрат. Тебя и многоуважаемых твоих гостей. – При слове «гостей» Нацу слегка подмигнул Люции и, заметив, как та зарделась, широко улыбнулся. – Приветствую и тебя, мой славный господин! Этот бой я посвящаю вам – благородные жители Империи! И вам – простой люд Магнолии!       После этих слов арена взорвалась новыми рукоплесканиями, и на песок полетели цветы и лепестки роз. А Нацу, надев свой беотийский шлем со стилизованной рыбой на гребне, развернулся и прошествовал на середину арены. Остановился там, ожидая противника.       - А теперь, многоуважаемая публика, позвольте представить вам того, с кем предстоит сразиться нашему доблестному мурмиллону. – Барабанный бой раздался с новой силой, и эдитору пришлось повысить голос, чтобы каждый из присутствовавших мог слышать. – Этого человека не зря называют монстром, ибо внешность его так ужасна, что дети с плачем убегают, лишь его завидев, а женщины падают в обморок. Его привёз на эти игры достопочтимый Флавий из далёкой страны, что лежит на юго-востоке от границ нашей огромной Империи. Оттуда, где этого человека зовут Богом Войны! Привёз для потехи жителей нашего чудесного города… Итак, встречайте! Атсунаги!!!       Гул изумления и недоверия разнесся по площади цирка, ибо вышедший гладиатор был огромен ростом. Полностью прикрытый бронёй, он возвышался над землёй, словно железная гора. Не защищенными оставались лишь ладони и ступни ног. Обеими руками гигант сжимал толстенную жердь, на конце которой на цепи покачивался металлический шар, весь усеянный острыми шипами. Нацу рядом с ним казался мальчишкой на фоне взрослого человека. Однако рокот публики из удивленного быстро перерос в приветственный и ликующий, ведь битва обещала быть славной. Атсунаги встал напротив Нацу и принялся раскручивать над головой шар.       - Ого! Вот так неожиданный подарок от Флавия! – Север Пий довольно расхохотался. – Не зря он целую неделю всем и каждому рассказывал, как привезенный им раб разделает твоего чемпиона, славный Левий.       - Что же, доблестный Пий, мне и самому не терпится взглянуть на это. – Виктор был потрясен противником своего мурмиллона, однако виду не подал. – Если человек Флавия одолеет моего чемпиона в этой схватке, я склоню перед ним колено и отсыплю ему столько монет, за сколько он хотел выкупить у меня Нацу полгода назад.       - Отлично сказано, дорогой друг! – Глаза магистрата загорелись азартным блеском. – А я в свою очередь клянусь двенадцатью богами Согласия***, что если твой гладиатор победит, я назову тебя величайшим ланистой Магнолии и велю начертать весть об этом на стенах зданий этого города. Дабы каждый, от мала до велика, знал, про твои заслуги.       - Тогда и я присоединюсь к вашему спору, доблестные мужи. – Регул открыто улыбнулся и, коварно взглянув на свою жену, увлеченную боем и не замечающую ничего вокруг, продолжил. – Ежели победит мурмиллон, я лично приведу для ночи с ним прекраснейшую из рабынь этого города.       - Что же, возведем воедино наши кубки, дабы скрепить это соглашение. – Магистрат с силой ударил о чаши гостей своей, расплескав вино.       Между тем бой на арене разворачивался нешуточный. Нацу, не имея возможности пробиться сквозь доспехи противника, вынужден был отступать, прикрываясь щитом, о который то и дело ударялся металлический шар. Щит стонал и прогибался, рискуя разлететься от очередного удара. На трибунах кто-то подбадривал любимца-мурмиллона, а кто-то уже открыто насмехался над его тактикой боя.       Гигант в броне, виртуозно орудуя своим необычным оружием, загнал мурмиллона в угол. Новый удар сбил с ног розоволосого чемпиона. Тогда он, откинув в сторону щит и увернувшись от шипастого шара, грузно упавшего в песок, перекатился поближе к ногам великана и вогнал свой гладиус в неприкрытую часть ноги противника. Тот дернулся от боли и чуть не упал, но устоял и вновь обрушил тяжесть шара на незащищенного щитом мурмиллона. Но Нацу вновь увернулся, хотя и не так быстро, как следовало. Шипы процарапали незащищенную спину, оставив глубокие кровоточащие раны. Мурмиллон стиснул зубы, но меч не выпустил и, перекатившись по земле к другой ноге, повторил приём.       Прозванный Богом Войны взревел от боли и ярости. Кровь струилась на песок, а он стоял, покачиваясь на израненных конечностях. Тогда Нацу, не обращая внимания на жжение в изодранной спине, перекувырнулся назад и вскочил на ноги. Кинулся к щиту, но заметив краем глаза приближение шара, отражающего блики пламени, попытался отразить удар мечом. Цепь обвилась вокруг лезвия, рывок, и клинок, описав широкую дугу, воткнулся в землю в десяти шагах от оставшегося без оружия гладиатора. Новый замах гиганта, и Нацу инстинктивно вскинул руку, прикрываясь. Цепь змеёй обернулась вокруг защитной маники, Атсунаги рванул в сторону, намереваясь оторвать конечность противника, но Нацу среагировал быстро, делая прыжок вслед движению. Приземлился на полусогнутые руки, одновременно выполняя кувырок вперед.       Арена ликовала. Зрители и сами пошли врукопашную. Те, кто сделал ставки на мурмиллона, затеяли драку с теми, кто болел за гиганта. Они мутузили другу друга, не жалея сил и энергии. Кровь, подогретая вином и жестокими зрелищами, требовала немедленного выхода энергии.       На оппидуме в этот момент блондинка в темно-синей столе, расшитой серебряными нитями, сама того не осознавая, крепко сжимала руку подруги. Карие глаза её горели тревогой и восхищением. Забытая чаша с вином готова была выпасть из другой руки. Щеки её то бледнели, то вспыхивали румянцем, а сердце учащенно билось в груди. В этот миг нелегкой битвы не было на арене человека, переживающего за судьбу розоволосого гладиатора сильнее, чем она.       Тем временем Нацу, уворачиваясь от атак гиганта, пытался добраться до щита, но шар мелькающий перед лицом никак не давал этого сделать. Тогда мурмиллон нырнул между расставленных, похожих на колонны, ног и подхватил щит. Ухватив его покрепче обеими руками, с силой ударил под колени не успевшего развернуться противника. Атсунаги, застигнутый врасплох, покачнулся, попытался сделать замах, дабы дотянуться до наглого мурмиллона и потерял равновесие. Нацу только этого и ждал. Вернув свой меч, подскочил и пригвоздил незащищенную доспехом левую ладонь к земле. Тут же принялся изо всех сил бить краем щита по правой кисти, всё еще сжимающей рукоять необычного оружия. Противник, рыча от ярости, выдирал пронзенную руку из плена клинка, в то время как правая, раздробленная многочисленными ударами, разжалась.       Тогда Нацу, отбросив щит, схватил кистень и с размаху опустил шипастый шар на грудь поверженного гиганта. Тот дернулся, попытался встать, но несколько яростных ударов не позволили ему это сделать. Вмятина на доспехе говорила о том, что грудина скорее всего сломана, и жить Атсунаги осталось недолго. Нацу развернулся лицом к магистрату. Пламя факелов играло на его шлеме, отражалось от шипастого шара на конце цепи. Грудь гладиатора прерывисто вздымалась, так тяжело было орудие противника, и так труден был этот бой.       Магистрат обвел глазами ревущую толпу, что скандировала «Смерть! Смерть!» и трясла руками с направленными вниз большими пальцами. Тогда Север Пий и сам повернул большой палец правой руки вниз, подтверждая этим жестом волю толпы.       Нацу, победно взглянув туда, где сидела Люция, повернулся к слабо двигающему конечностями противнику и вновь ударил булавой по груди поближе в шее. Доспех не выдержал и треснул. Мурмиллон, отшвырнув кистень подальше, вытащил из левой ладони гиганта, практически разрезанной надвое в безумной попытке освободиться, свой меч и с размаху всадил его в образовавшуюся трещину. Из доспеха забил кровавый фонтан, а огромное тело того, кто еще недавно звался Богом Войны, содрогнулось в предсмертных конвульсиях.       Но и этого мурмиллону показалось мало. Он наклонился и через силу стянул шлем с поверженного врага, открывая его лицо беснующейся толпе. Эдитор не зря назвал Атсунаги чудовищем, ибо лик великана воистину был ужасен и вызывал отвращение. Лицо его, словно слепленное наспех из куска сырой глины, которому неудачливый скульптор поленился придать хоть какие-то черты привлекательности и изящества, было все изъедено следами какой-то кожной болезни. Маленький лоб покрывали многочисленные шрамы, будто кто-то, издеваясь, разрезал кожу острым лезвием. Частично отсутствующий нос лишь усугублял картину.       Увидев то, что скрывалось под шлемом, толпа изумленно ахнула. Послышались стоны отвращения и ужаса, перерождающиеся в хвалу тому, кто избавил мир от этого чудовища. И вот уже публика, стоя, рукоплескала герою первого дня игр, гладиатору дома Левия, что в очередной раз доказал своё право зваться чемпионом. А тот замер, словно не замечая всего этого, будто не ощущая боли в израненной спине. Стоял, погрузив свой взор в неожиданно прекрасные на таком отталкивающем в своей неприглядности лице глаза. Цвета густой небесной синевы, какая бывает в летний зной, когда полуденное солнце льёт нестерпимый жар на землю. Глаза, которые навсегда покинула жизнь, оставив на прощание непролитые слёзы.       Так завершился первый день игр.