Путь гладиатора

      Второй день прошел в непрекращающихся битвах, звоне оружия, яростных криках сражающихся и стонах раненых. Толпа ликовала и жаждала крови. Большой палец практически никогда не был направлен вверх, и оружие то одного, то другого гладиатора прерывало жизнь врага под кровожадные вопли толпы.       Фортуна действительно избрала Виктора Левия своим любимчиком, ибо его люди выходили на песок под неистовые приветствия толпы и уходили с него, овеянные славой и успехом, а их противники оставались лежать, волею народа и сильнейших мира сего, расставшись со своей жизнью.       Гажил, помня ночной разговор и наставления своего господина, вёл бой, выверяя каждое движение, продумывая каждый ход. Инстинкты то и дело брали свое, тело просило немедленной развязки, стремительной битвы, к которой он так привык на поле боя, когда счет противников шел на десятки. Когда нужно было разобраться быстро. Когда для победы все средства хороши. И любой подлый приём считался правильным, если спасал твою жизнь и забирал эту самую жизнь у неприятеля. Но здесь, на арене, под взглядами многотысячной толпы требовалось проводить свою битву по-другому. Здесь победа достигалась другими средствами и приемами. На арене ты победил, если обошел своего противника, но при этом получил благосклонность толпы.       Ночью, придя в свою комнату, которую они делили на двоих вместе с Лили, Гажил уснул не сразу. Долго лежал и обдумывал каждое слово ланисты. Как же был прав хозяин этого дома, какие умные речи он говорил. Брюнет испытывал невольное уважение к этому человеку. Он хорошо умел убеждать. Одной своей улыбкой, легким наклоном головы, пронзительным взглядом небесно-голубых глаз вынуждал смерить гордость, завладевал вниманием, заставляя слушать и слышать. И Гажил злился на себя за это. Уважение – не то чувство, что он должен испытывать по отношению к врагу. Эти люди заслуживают от него лишь лютой ненависти и желания убить. Но… Виктор Левий и его дочь… Они так отличались от тех, кто попадался Гажилу на жизненном пути. Не было в них той надменности, отличающей знать, того горделивого блеска в глазах, когда остальные люди считаются мусором. А рабы и вовсе не считаются за людей. Лишь вещи, которыми можно пользоваться, которые можно продавать и которые можно запросто сломать и без сожаления выкинуть, чтобы позже приобрести новые.       Эти благородные подданные своей великой и кровожадной Империи были другими. Особенно, Левия. Девушка, что впервые за много лет смогла пробудить сердце, которое, казалось, перестало чувствовать и заржавело навсегда. Своей заботой смогла посетить в нём щемящее чувство. Пролить каплю солнечного света в непроглядную тьму жестокой души. Глядя на неё, уходили прочь ожесточение, ненависть и злоба. В голове начинали мелькать приятные видения. Возникало ощущение покоя и уюта, когда она к нему прикасалась. А со сладостью её поцелуев не сравнится ни одно вино.       Растянувшись на своей лежанке, наблюдая, как равномерно поднимается и опускается грудь спящего Лили, Гажил злился на себя за то, что в разговоре с ланистой не смог скрыть свои чувства, когда речь зашла о Левии. Пусть на миг, но он поддался слабости, воспоминания мелькнули в голове, найдя отражение в глазах. И Виктор заметил это. Заметил, и был разозлён. Гажил тоже отлично читал по лицам. И сколько бы хозяин не пытался после прикрыться маской благодушия, недовольство относительно отношения раба к его дочери, нет-нет, мелькало тенью в глазах и кривило уголки губ… Усилием воли подавив смутную тревогу и очистив разум, брюнет, наконец, уснул.       А сейчас, отклоняя копьё противника, гопломаха по вооружению, Гажил думал лишь о том, как провести свой бой красиво. Что может понравиться всем этим людям, которые жадно впитывают каждое их движение? Может, это? И брюнет, делая вид, что пытается дотянуться до врага, нарочно пропустил его удар, позволяя ранить себя в руку. Порез неглубокий, но толпа вопит от восторга. Или это? Димахер провел свою атаку таким образом, чтобы гопломах, смог выбить один из его клинков. Краем глаза Гажил отметил, как замерли люди на трибунах, ведь сила димахера в двух мечах. Но брюнет, лишь на миг делая вид, что отступает, тут же бросился в бой, вырывая из рук гопломаха его копьё и мощным броском отправляя главное оружие противника далеко за пределы досягаемости. И вот уже зрители ликуют, приветствуя смелый ход димахера.       «Вот, значит, как? Хотите, чтобы я сражался на грани риска? Вы, те, кто еще вчера проклинал меня и желал смерти, вам понравилось? О, как коварны боги, заставляющие меня развлекать всю эту толпу, которую я с радостью бы прикончил. Ну ничего, я потерплю. Вы полюбите меня, вы все! И своей любовью откроете мне дорогу к свободе!»       И Гажил сделал сальто назад, уходя от клинка противника и возвращая себе второй гладиус. Толпа взвыла от восторга, ведь лезвие гопломаха прошло на таком близком расстоянии от горла брюнета, что на миг показалось, сейчас брызнет кровь. Но крови не было. Был танец двух мечей, ловко парирующих атаки взбешенного гопломаха. Танец, наполненный ловкостью движений сильного гибкого тела, лишенного защитных доспехов, но оттого раскрывающегося во всей своей мужественной красе. Танец, наполненный яростью и стремительностью атак и проворством защиты. Танец, где каждое движение было точно выверено и намеренно замедленно ровно настолько, чтобы каждый мог проникнуться красотой и опасностью боя, но при этом не потерявший скорости, дабы уберечь жизнь димахера от мастерства владения щитом и мечом гопломаха.       Зрители вошли в экстаз. Те, кто еще вначале боя радовались ранениям Гажила, сейчас искренне его приветствовали. Каждое движение жадно ловилось, а раны, оставляемые на теле гопломаха, вызывали бурную радость. И когда толпа всецело стала принадлежать димахеру, когда он ощутил это, будто воздух вокруг накалился до предела, словно небольшие разряды начали пробегать по телу, щекоча обнаженную кожу… Вот тогда и только тогда он серией ударов выбил щит из ослабевшей руки противника и, приняв его меч на два скрещенных гладиуса, зажал лезвие между клинками и резко крутанул. Гопломах, не ожидая такого, выпустил рукоять, и оружие отлетело в сторону и упало на песок.       Гладиатор кинулся, было, к нему, но Гажил расчетливым движением метнул один из своих мечей, и тот, пронзив бедро противника, прервал его бег и повалил на землю. В этот момент, димахер, соблюдая приличия, обвёл толпу взглядом, испрашивая желания зрителей, узнавая, как хотят они распорядиться судьбой поверженного гопломаха. Многие повскакивали со своих мест, потрясая кулаками с направленными вверх большими пальцами и скандируя: «Жизнь! Жизнь! Помилуй его! Пусть живёт!». Тогда димахер обратил свой взор на восседающего на оппидуме магистрата, ожидая его решения. Попутно пересекаясь взглядом с пронзительно-голубыми глазами своего господина, взирающего на него с одобрением и легкой улыбкой.       Магистрат странно ухмыльнулся и вытянул перед собой правую руку, отставив большой палец в сторону, и очень медленно, словно издеваясь, направил его вниз. Зрители охнули. По трибунам прокатился недовольный гул несогласных с решением магистрата. Брюнет нахмурился и подошел к ожидающему своей участи гопломаху. Схватил за ремни, удерживающие манику на правой руке, и рывком поставил раненого на колени. Тот застонал от резкой боли в пронзенном бедре, но, покорный судьбе, стянул шлем с широкими полями и стилизованным грифоном на гребне, чтобы удобнее было нанести решающий удар в сердце*. Гажил вскинул руки, гладиус сверкнул на солнце, чтобы в следующий миг сверху вниз войти в шею врага, и … полетел на песок.       На какой-то миг в цирке повисла тишина, чтобы в следующий момент разразиться аплодисментами и овациями, одобрительным гулом и криками, восхваляющими Гажила и его великодушие. А тот взглянул на Виктора, словно спрашивая, правильно ли поступил, и, отметив почти незаметный кивок и лёгкую, лишь уголками губ, улыбку, перевёл свой взгляд на ту, что больше всех за него переживала. Восхищение и облегчение, восторг и благодарность, плескавшиеся в её янтарных глазах были лучшей наградой за проведенную битву. Слегка ей поклонившись и криво улыбнувшись разозленному магистрату, Гажил направился к воротам, под ликование тех, кто еще недавно желал ему гибели.

***

      - Поздравляю, димахер, ты не только выиграл этот бой, но и получил признание толпы. – Как только за Гажилом закрылись ворота, Лили, ожидающий своего выхода на арену, притянул к себе брюнета и похлопал его по спине. – Гляди, почти целый. Спускайся вниз, там тебя подлатают.       - Пустяки, всего лишь пара царапин, не требующих особого внимания.       - Я видел твой бой. Отлично, Гажил. Просто превосходно. – Лили прилаживал свою секиру на левую руку, затягивал ремни. – Только что за внезапное великодушие в конце? Магистрат явно дал понять: жизнь гопломаха должна быть подарена богам.       - Мне все равно, что решил магистрат. Толпа хотела видеть того гладиатора живым. Я всего лишь исполнил волю народа.       - Что же, неплохой ход, Гажил. – Лили провел несколько атакующих приемов левой рукой, дабы убедиться, что секира удобно сидит, а ремни затянуты довольно крепко. – Особенно, если верить их радостным воплям.       - Один умный человек сказал мне этой ночью, что свободу можно получить, завоевав их благосклонность.       - Этот умный человек оказал тебе большую услугу, Гажил. Никогда не забывай об этом. Ведь его слова – ключ к твоему успеху. – Лили натянул шлем и взял в правую руку меч. – А теперь и мне пора отвоевать для себя немного благосклонности зрителей. Может, когда-нибудь и я получу свою свободу и смогу вернуться к семье.       - Ты никогда не говорил, что у тебя есть семья. – Гажил удивленно уставился на товарища, готового выйти на арену, как только распахнутся ворота.       - А ты никогда и не спрашивал. – Лили бодрым шагом направился в залитый солнечным светом расширяющийся проем, но прежде чем окончательно раствориться в ярких лучах, обернулся. – И всё-таки покажись лекарю. Завтра нам всем предстоит еще один непростой день.