Я постараюсь не уничтожить тебя 2: Китайское сердце

Обозначив давным-давно цифру «четыре» и слово «смерть» одним и тем же иероглифом, китайцы навсегда разлюбили ни в чем неповинное число, а заодно — и любое другое, в сумме его дающее. Гуанг Та́о прищурил левый глаз, пытаясь разглядеть верхние этажи белого дома, утонувшего в слепящих лучах жирного, полуденного солнца; криво улыбнулся — не то злорадствуя, не то радуясь тому, что ему туда не надо — и направился своим путем, желая успеть вернуться на работу до конца обеденного перерыва. Когда-то, много лет назад, он хотел здесь учиться. Стать большим и важным, выбраться из нищеты провинции, в которой прошло детство неказистого китай̒ского мальчика, перестать голодать, перестать унижаться, перестать еще много чего... Когда-то он мечтал много и глобально. Все, что у него осталось теперь — это полу-шуточная, совершенно несерьезная, но такая спасительная мысль о том, что в столь несчастливом месте счастливое будущее не построишь. Он протер тыльной стороной ладони заслезившийся глаз и оставил за спиной Институт Бизнеса и Экономики Пекина с его каменным величием и несчастливыми тринадцатью этажами. Гуанг Та́о был незлобным человеком и плохого никому не желал, именно поэтому считал, что заслужил небольшую иллюзию, где у судьбы припасено что-то очень хорошее и светлое, особенно для тех, кто умеет читать знаки. А еще он верил, что и у букашки-таракашки, вроде него, есть своя особая миссия, ради которой приходится идти не самыми стандартными (и не самыми желанными) дорогами. Одна из них завела его в продуктовый супермаркет, где, если верить флаеру, «только сегодня и только у нас» продается вкуснейшая рисовая лапша по невообразимо низкой цене. Сам флаер, а так же пару юаней к нему, услужливо подсунула старая соседка — неестественно тощая, полностью седая старуха, с настолько желтой кожей, что казалось, она вот-вот умрет от гепатита. Бабка проникновенно заглянула дворнику глаза и заискивающе проканючила: "Захватил бы и мне брикетик, сынок, раз уж и себе покупать собираешься". Ее взрослый, безработный сын лет тридцати, живущий мелким калымом и оттого часто проводящий время в компании своей матери, околачивался в это время у входа в подъезд. Он нервно докуривал сигарету и бросал в их сторону тяжелые взгляды. "Нет, не собираюсь" — хотелось ответить, но, с другой стороны, почему бы и нет? Он подумал, что истратить большую часть обеденного перерыва на покупку еды для ужина — хорошая идея, потому что потом он будет смертельно уставшим, чтобы тащиться километр-другой в продуктовый магазин. Пройтись сейчас, чтобы потом не засыпать под урчание пустого желудка, не желающего принимать стакан воды за полноценную еду? Звучало, как план. Да и еды на обед у него было всего-то – пару булочек маньтоу, которые и на ходу съесть можно. Булочки он пек сам. Просеивал муку, доливал в нее закваску, медленно водил палочками по часовой стрелке, месил тесто, аккуратно разрезал его на ломтики, формируя маленькие, гладкобокие кругляши... — он чувствовал себя демиургом, создающим все из ничего, творцом, имеющим власть над материей и, конечно же, кормильцем, могущим обеспечить себя хоть каким-то пропитанием. Гуанг Та́о был беден. Хорошо, что в обед большинство жителей дома, в котором он трудился дворником, были на работе — меньше шансов наткнуться на их отрешенные взгляды, безразлично скользящие мимо него, как мимо чего-то несуществующего, но чаще — упирающиеся в душу колким превосходством. Он никак не мог определить, что ранит его больше: надменность или безразличие. Впрочем, сейчас двор пустовал, а значит можно было спокойно пройти в небольшое подсобное помещение, служившее домом, растереть отекающие в последнее время ноги, перевести дух и отправиться убирать этажи с четвертого по первый (до них так и не дошли руки с утра). Оставалось метров сто. Ручки от пакета неприятно скользили во вспотевшей ладони, но то, что было в самом пакете, обещало уютный вечер со вкусной лапшой и с небольшой порцией курицы, которую удалось купить на сэкономленные деньги и которая, о счастье, тоже была на распродаже. Гуанг Та́о улыбнулся. Лицо, огрубевшее от тягостной жизни, лишь слегка раскраснелось от солнца и приятно пекло, успев покрыться характерной для летнего периода сеточкой морщин. Миновав подъездный пролет и свернув в прохладу бетонного коридора, он наткнулся на группу полицейских, состоящую из пяти человек. Двое из них рылись в его вещах, трое стояли у входа. Там же стояла и желтушная соседка. Ее сына, однако, нигде не было видно. Гуанг Та́о лишь открыл рот, чтобы расспросить, что происходит, но один из полицейских уверенно подошел к нему и заученной тарабарщиной сообщил, что тот арестован за хранение наркотиков, попытался отобрать у него пакет, который, казалось, прирос к ладоне намертво, раздраженно вздохнул и бесцеремонно дернул что есть мочи, оставив красную борозду на натруженных пальцах. Пакет был передан коллегам и тут же выпотрошен. А потом на дрожащих запястьях дворника щелкнули холодные наручники. — Ужас какой! Кошмар! Ну, надо же!.. — запричитала за его спиной старуха так, как причитают все старухи в мире, — А ведь казался таким порядочным! Что-то укололо Гуанг Та́о прямо в сердце. Он помнил, как упал в обморок на рисовом поле, будучи тощим семилеткой, и извиняющийся голос матери зазвенел над ним: "Мне казалось, он справится с работой... Простите хозяин... Простите..." Вспомнился тот день, когда на вступительных экзаменах в Институт Экономики набрал чуть больше сорока процентов из нужных восьмидесяти, рыдал на том самом тринадцатом этаже, прячась от окружающих и отказываясь понимать, что бедному ребенку из обычной школы не осилить поступление, даже будучи лучшим среди погодок. А потом, уже дома, его старый дед (умерший через восемь месяцев от пневмонии) с какой-то маразматической насмешкой по-старчески проскрипел: "Ну, надо же... А казался таким смышленым..." Ему стало стыдно. За все. Стыдно и больно. Машина с решетками на окнах, которую он краем глаза заметил еще на подходе к подъезду, но по незнанию проигнорировал, тронулась с места и уже совсем скоро доставила в участок. Он так привык быть ведо́мым, подчиняться сильным и большую часть времени просто плыть по течению, что только в участке понял, что не только не попытался хотя бы словесно отрицать свою виновность во время задержания, он даже мысленно ее не оспорил. — Я не употребляю наркотики... Но ведь... я... не употребляю... нарк... — он замер, растерянно глядя в глаза следователю. Горло сжали узловатые пальцы паники. А ведь какая разница? Их можно продавать и не употребляя... Словно злобный, но чертовски талантливый, телепат, следователь криво улыбнулся. Голова сделалась невыносимо тяжелой, последним чувством стала досада, что после расстрела его похоронят общей кучей с другими такими же арестантами, а ведь так не хочется... А потом, как тогда, на рисовом поле, он отключился.