родинка на левом запястье

      Худое тело, мирно свернувшееся калачиком, спит на моем диване. Блеклые лучи пасмурного утра несмело пробиваются в комнату сквозь вечно задернутые шторы, падая как раз на ту самую спину. У него там целые созвездия, темные маленькие точки, которые еще ярче выделяются из-за бледности кожи. Даже то, что они покалечены асфальтом из-за тех мразей, не портит картину. Машинально тянусь пальцами к царапинам, но вовремя одергиваю руку.       Мы разговаривали всю ночь, и, оказывается, эта заноза в заднице — человек. Никогда бы не подумал, но и Зотову присущи человеческие слабости: он влюбился в свою будущую жену, Леру, когда подавал документы в университет, говорит, что чуть ли не с первого взгляда. Еще рассказывал, как они сидели на крыше своей шараги, и он заплетал ее русые волосы в косы. Пидорство какое-то, словом, но ночью, сами понимаете, все звучало абсолютно по-другому. Тихий, спокойный голос, даже в тембре которого чувствовалась улыбка, убаюкивал и успокаивал.       В импровизированном спальнике становится жарковато, поэтому выбираюсь из-под пледа и обнимаю его, закидывая ногу сверху, и все еще гляжу на ребристую спину учителя. Вчера уйти спать в комнату посреди неожиданно приятно беседы я не мог, поэтому перетащил подушки и плед в зал, где учитель спал на диване, а мне пришлось расположиться рядом на полу. Хочется соединить точки на его спине в единый рисунок, будто в этом скрытый смысл, в действительности найти созвездия, но спина дергается, а я внезапно осознаю, что делаю: с нежностью вспоминаю разговоры человека, который казался мне априори глупым, а вот теперь… Черт, да что за хрень-то?       Ненавижу и обожаю ночь. Прекрасное время суток: тени за окном складываются в причудливые узоры под светом луны, грустная музыка становится грустнее, ненависть утихает, в душе разливается покой. Обычно я переживаю это наедине с собой, а наутро в душе от разлившегося покоя остаются одни высохшие лужи, все встает на места. Но сегодня? Сегодня эти ночные эмоции подпитывались ванильными историями химика, которые, если все-таки не врать самому себе, произвели впечатление и создали атмосферу. Ночью всегда открываются новые грани. Новая грань музыки, новая грань поступков, новая грань в мотивации к деятельности. Этой ночью мне открылась новая грань Андрея как человека ранимого, впечатлительного и заботливого. У него на переносице следы от вечного ношения очков, а прямо в миллиметре от родинки на левом запястье — шрам.       Конечно, все, что случилось этой ночью, не отменяет того, что мне пришлось пережить. Я до сих пор злюсь за каждый день, когда из-за перепалки с учителем терял самоконтроль на тренировках, хотя не знаю теперь, кто в большей степени виноват. До сих пор испытываю яростный стыд за тот момент, когда он при всех пытался вручить мне зимнюю куртку, но… Да. Трудно понять человека, который так мерзко подпортил тебе жизнь, хотя оказалось, что он просто пытался тебя спасти. А нужно ли принимать? Я обязан? Он мне никто. Черт. Конфликтует все в башке и никак не успокоится. Спасибо, мать твою. Я осознаю, кто лежит на моем диване: человек, вечно сующий нос не в свои дела; человек, практически позоривший меня своей заботой, выставляющий на смех; человек, который руководствовался только своими личными мотивами, не обращая внимания на действительность. Но эта спина, вздымающаяся и опускающаяся в такт мерному дыханию, распространяет вокруг себя ауру спокойствия и уюта, и я не могу не попасть под нее. А чтобы убежать, окончательно вырываюсь из-под своего спального места и иду на кухню готовить завтрак.       Кое-что насчет заботы я для себя прояснил. Оказывается, у учителя есть сводный старший брат, который родился от какого-то очень типичного кретина, живущего по принципу «сунул-вынул и ушел». Детство этого брата прошло безотрадно: его травили в школе ученики, учителя просто не ставили ни во что, мать не уделяла внимания — жесть одна, словом. Сам Зотов рожден уже в более благополучные времена, став планируемым ребенком любящих друг друга людей, но историю брата знал и активно впитывал чужой опыт в свою впечатлительную душонку. Поэтому я, как кто-то, похожий на такого вот безотрадного ребенка, стал жертвой его заботы. С одной стороны, даже льстит то, что он не хотел дать мне подохнуть на улице, делал все возможное, но главный вопрос остается нераскрытым: что мешало ему спросить у директора о том, каково финансовое состояние нашей семьи? Очевидно, что я не сирота, раз учусь в городской школе, и очевидно, что у директора есть документы, свидетельствующие об этом. Но учитель так дико на меня посмотрел, когда услышал этот довод, что тема как-то сама собой закрылась.       Режу грибы, чтобы сделать омлет, как тут вздрагиваю от внезапно раздавшегося «привет» за спиной. Позади уже стоит Зотов в одних — господи, не подумать бы о чем-то лишнем! — спальных штанах, которые ему велики, но химика это не заботит, как и то, что он за ночь где-то потерял майку, которая, кстати, тоже мешковато висела на нем из-за размера.       — Ну, утро доброе, — бурчу я, возвращаясь к грибам.       — Как тебе спалось? Не замерз? — преподаватель уже по-домашнему бухается на мой любимый пуфик, подбирая ноги под себя и забывая о всяком былом смущении.       Иронично бросаю взгляд через плечо, намекая на то, что биолог снова спрашивает раздражающие вещи, и для убедительности резко сбрасываю нарезанные грибы на сковороду с шипящим маслом. Учитель в ответ снова так по-теплому улыбается, заставляя сердито отвернуться.       — Антон, — он вдруг понижает голос и опускает взгляд.       — Чего тебе?       — Мне негде ночевать, пока моя жена не подпишет бумаги на развод и не переедет жить к своему новому любовнику. Все обговорено, просто не хочу лишний раз соваться.       — Ты умудряешься без злобы говорить о человеке, который тебя предал, и о человеке, который тебя избил, — я со злостью взбиваю яйца с молоком. — И улыбаешься после того, как тебя хорошенько отмудохали!       — Предлагаешь мне забить на работу, закрыться в комнате и попытаться порезать вены? — он наклоняет голову, и волосы спадают на лицо, занавешивая глаза.       — По крайней мере, не относиться ко всем с таким добром. Это же совсем не нормально.       — А если бы к тебе я не относился с добром?       — Мне бы это здорово облегчило жизнь, — усмехаюсь я, выливая смесь на сковороду и убавляя огонь.       — Антон, — учитель снова понижает голос, будто застопорившись, — ты очень неблагодарный.       Это первый упрек, что я слышу от Андрея. За все года обучения. И он моментально, как-то по-особенному прошибает, проходится будто по каждой клетке тела. Неблагодарный?       В молчании я доделываю омлет, в молчании мы едим его, в молчании я умываюсь, одеваюсь и подхожу к выходу, в молчании жду учителя, который одевается в выглаженные и постиранные мной рубашку и брюки, в молчании едем на маршрутке до школы и в молчании стоим в квартале от учебного заведения. Я, впервые испытывающий за себя стыд, и он, убого выглядящий с щетиной и синяком под глазом.       — Мне негде жить, — повторяет учитель то, что я уже слышал утром.       — Напрашиваешься в гости? — мрачно интересуюсь, надеясь, что Зотов не сделает какое-нибудь жалобное лицо, которому я не смогу отказать: терпеть эту занозу в доме не хочется.       — Надеялся, что найду у тебя помощи, — по-моему, все эмоции с его лица уходят в этот момент, и он смотрит на меня этими странно-равнодушными глазами.       — А не жирно будет? Возвращайся в свою халупу и не ной, это ведь твой дом, а не амбала того, — злюсь и собираюсь уйти, как вдруг учитель хватает меня за локоть.       — Я сейчас очень хочу ударить вас, Антон.       Чего?       Ударить?       — Да пожалуйста! — я сбрасываю сумку с учебниками на землю, моментально, вполоборота завожусь и развожу руками, как бы подставляясь. — За все хорошее!       — Чего? «Хорошее»?! Да как вы… да как ты… — химик теряет слова из-за внезапно завертевшейся ярости, впервые обратившись ко мне на «ты» в порыве злости, что снова закрадывается змейкой стыда и упрека в голову.       Он смотрит снизу вверх прямо мне в глаза, тяжело дышит и краснеет от злости, от чего его фингал на лице выглядит еще более нелепо. Я слышу, как тяжело он втягивает воздух через нос и как с надрывом выпускает его из легких, вижу, как мурашки бегут из-под рубашки и добираются до шеи. Вижу, как волосы, которые он снова забрал в хвост, вместе с ним дрожат от раздражения, и замечаю, что губы, которые он злостно сжал, до болячек покусаны. Молчу. Почему-то от этого «ты» моментально уходит раздражение, отпускает злость и ненависть. Вот стоит он, ниже меня ростом, и злится из-за того, что я не хочу ему помогать, несмотря на все те годы и все то добро, что он делал. Я неправ? Впервые такая мысль. Молчу.       — Ты за всю свою жизнь не сделал ничего хорошего! — шипит Андрей сквозь зубы, вкладывая в каждое слово отдельную порцию раздражения. — А теперь, когда я надеялся на тебя, ты говоришь, что «жирно будет»!       Он топает ногой и всплескивает руками, придвигаясь ближе ко мне, как всегда делал во время споров. Улавливаю запах моего геля для душа, который ощущается как-то по-другому, когда исходит от кожи учителя. Замечаю сквозь очки, что глаза у Зотова серые. Получаю гневную, будто женскую, ей-богу, пощечину, смотрю на удаляющуюся фигуру учителя и молчу.

***

      — О-о-о, — с улыбкой протягивает химик, выслушивая рассказы учеников о вчерашних уроках с Лидией Аристарховной. — Так она не смогла толком до вас донести эту тему? Я нахожу эволюцию очень интересной. Хотите, заново пройдем?       — Конечно, Андрей Андреевич! — пищит какая-то телка с передней парты, у которой я обычно списываю. — Да где же тут хоть что-нибудь запомнить, когда с нами учится это! — тут она показывает пальцем назад, как раз в мою сторону. «Это» — я, что ли? Тоже мне, выскочка. Отрываю взгляд от окна и по обыкновению кладу ноги на стол, как бы оправдывая звание «это», с дерзостью глядя на учителя. Класс заговорщически улыбается, ожидая очередной перепалки.       — Ну ладно тебе, — химик снисходительно машет рукой, даже взгляда не бросив на мою парту, — я заново могу рассказать, вот только ничего интересного вам сегодня не принес. Вышло так, что ночевал не дома, но все равно можем заняться чем-нибудь.       Удивленный вздох класса никак не передаст того, что испытываю я. Он даже не наорал за ноги на парте. Стыдно. Ведь действительно… столько внимания. Столько он докучал мне, столько контейнеров с едой принес, а я в лучшем случае отдавал их кошкам, и то не всегда. Даже куртку пытался всучить, хотя казалось бы: откуда у женатого бездетного мужчины куртка на подростка моего возраста? А я не мог даже «спасибо» сказать. И осознаю это только сейчас, когда он не орет, не злится, а игнорирует. Нет, не то что я моментально просветлился и раскаялся, но ведь… это действительно его ранит?       Целый урок проходит в гложущем спокойствии. Непривычно. Я клал ноги на парту, я без спроса выходил из кабинета, я демонстративно прибавлял музыку в наушниках, чтобы все слышали — я делал то, на что Андрей Андреевич не смог бы не обратить внимание, но он за сорок пять минут урока даже взглядом не повел, с доброй рассеянностью в глазах объясняя положения синтетической теории эволюции и заставляя одноклассников хихикать своими комментариями, разжевывая непонятные слова на элементарных жизненных примерах.       Рекомбинационный процесс, создающий новые фенотипы особей… Блять, да пошел он к черту. Обиделся, зайка, на то, что в лисью нору не пустили переночевать. Да не разжирел ли он, на самом-то деле? Ничего я не обязан этому утырку, который не в состоянии не то что проверить, является ли объект его принудительной заботы на самом деле сиротой и нищим, но и собственную квартиру отвоевать. Идиот. Бесит эта улыбочка как ни в чем не бывало, бесит этот спокойный голос, будто не он дал мне пощечину меньше часа назад, бесит эта размеренная походка, будто не он дрожал от раздражения перед уроками. Да ну к черту. Развели сопли, что он, что я.       Спасительный звонок, которого я ждал целую вечность, вовсе не оказывается спасительным, когда вокруг сгущается толпа из пятерых учеников, явно намеревающихся что-то сказать.       — А вам чего? — скидываю учебник и тетрадь в портфель, не планируя задерживаться, но один из одноклассников преграждает путь.       — Что ты сделал с Андреем Андреевичем? — спрашивает меня, кажется, Сергей, которого все звали Серый, и с которым я, кажется, когда-то дрался, после чего он не осмеливался даже дышать в мою сторону. До этого момента.       — Чего я сделал с вашим Андреем Андреевичем?       — Вы весь урок не ругались, он не реагировал на твое поведение, а в школу пришел с подбитым глазом. Это ты фингал ему поставил?       — Ты совсем отбитый, что ли?! Нахер мне нужен ваш Андрей Андреевич, в гробу я его видел! — расталкиваю надоедливых мух и раздраженно вываливаюсь из класса, одновременно решая покурить за школой, радостно нащупав в глубоком кармане джинсов пачку сигарет, отнятую вчера у какого-то ребенка.       — У тебя были поводы его избить! Отстань от учителя! —доносится уже издалека. Да, да, это я должен от него отстать, а не он от меня. Это он меня спас от изнасилования вчера, а не наоборот. И я прошусь к нему домой пожить, а не он ко мне. Да, да. Мудаки, сами не лучше Зотова: лезут, куда не просят, не разобравшись в ситуации. При чем тут вообще я?       Неосознанно оказавшись в местной курилке, подношу огонь зажигалки к сигарете и сладко затягиваюсь, надолго задерживая дым в легких. Перед глазами встает уходящий силуэт учителя, и я раздражительно тру щеку, которую он шлепнул. Не ударил даже, а шлепнул. Ладошкой шлепнул по щеке. Как-то это… странно: никогда Зотов не решался на открытый бунт против меня и моего равнодушия, а тут прямо взвился, оскорбленный неблагодарностью. А вроде, мужик взрослый. Для него это так много значит?

***

      Противный школьный день и совершенно поехавшие одноклассники. При каждой возможности оглядывались и смотрели на меня с подозревающим прищуром, будто я сидел и расписывал план «тысяча и один способ погубить ненаглядного Андрея Андреевича». Это заговор у них какой-то, что ли? Бесит, что все вертится вокруг него. Весь день. Мои мысли — в том числе.       Иду по улице, вспоминая все это, и осознаю, что уже темнеет, а я дома еще не был. Потушив уже пятую, наверное, сигарету за день, решаю досидеть и додумать в ближайшем парке, поэтому сворачиваю в противоположную сторону от дома и ищу глазами скамейку, но замечаю девушку в белом пальто, ярким пятном выделяющимся из серости вечера. Русые волосы длиной до самых лопаток машинально заставляют подумать о Зотове и Лере с ее волосами, которые он с такой нежностью вспоминал. Вот забавно будет, если это и действительно окажется Лера.       — Здравствуй, Андрей.       Блять.       — Привет, — я прячусь за раскидистым деревом в надежде, что меня не заметят, и наблюдаю. — Ты принесла?       Девушка достает из сумки папку с документами и передает преподавателю.       — Ну что ж… — кажется, он улыбается. — Вот и все, да?       — Вот и все.       — Прощай.       — Прощай.       Ох, как же, сука, драматично. Устроили тут, тоже мне. Фыркаю и, дождавшись, пока девушка уйдет, выхожу из своего укрытия, направляясь в сторону дома. Как-то он и правда слишком просто отпустил человека, которого любил. Или даже любит. Наверное, нельзя с таким грустно-ностальгическим выражением лица рассказывать всего лишь о волосах человека, если его не любишь? Не знаю, как там это происходит в голове после двадцати пяти. Может, у них там мышление другое, но, скорее всего, Зотов все еще испытывает что-то к своей Лере.       — Антон? Это ты?       Как-то я не подумал, что он может заметить меня после того, как его бывшая ушла. Неловко. Медленно оборачиваюсь, стараясь принять самое равнодушное выражение лица, но встречаю улыбку на лице химика. Он тут еще и улыбается, даже после того, как влепил мне пощечину с утра, хоть и легонько. Стоит растрепанный, с щетиной, которую особенно видно из-за света фонаря, с фингалом, без куртки, прямо так, каким ушел от меня с утра. А ведь ветер. Холодно.       — Хэй. Нашел, где ночевать? — спрашиваю я, даже не задумываясь, но понимаю, что хочу знать.       — Совесть мучает? — он издевательски приподнимает одну бровь, а правой рукой обхватывает левое запястье, пальцами надавливая на родинку. — Да, нашел.       — Спасибо, что не лез ко мне весь день.       — Что, начинаешь ценить, когда потерял? — он уже в открытую смеется, и тут я не могу не дать ему в морду, отрезвляя.       Андрей Андреевич пошатывается, прикладывая руку к ударенной щеке, но глядит на меня с издевкой, намекая, что теперь мы в расчете. На заднем плане слышится скрежет сверчков, вокруг горящих фонарей собирается мошкара, ветки кустарников, еще не обросшие листьями, стучат друг о друга, создавая мрачную, но особенную атмосферу. Учитель наконец возвращается в нормальную позу, все еще обиженно потирая щеку, и, кажется, хочет что-то сказать, но я опережаю его:       — Пошли ко мне?       Кивает. Накидываю ему на уже дрожащие от холода плечи свою куртку и тяну в сторону квартиры.