родинка на левом запястье

      Мы поднимаемся по подъезду под извинения Андрея за поведение утром и пощечину. Не сказать, что его слова раскаяния не льстят, но ведь и я ощущаю долю вины: каким бы унизительным и раздражающим ни казался факт его заботы, это была забота, попытка уберечь от плохого, желание помочь. А я не просто игнорировал все это, но и ненавидел, а в благодарность что сделал? Послал при первой же просьбе помочь. Ну, молодец, Антоша, умница.       Замечаю за собой дикие мысли, от которых немного не по себе. Помню спонтанное желание соединить его родинки в созвездия. Будто все нутро разом охватило какое-то невероятное чувство притяжения. И оно повторилось, когда целый день он меня игнорировал. А теперь он шагает в моей куртке (мне до тряски зябко) и плетет что-то о том, как ему жаль и как глупо он себя вел. А глупо вел себя только я. Не особо круто все это, если быть честным самим с собой. Заноза в заднице становится приятным собеседником. Его хочется узнать. Хочется его узнать.       — Антон, ты оказался гораздо лучше, чем я думал. Прости. Пожалуйста! — учитель встает на несколько ступенек выше, чтобы мы поравнялись ростом, и кладет руки мне на плечи, как-то по-особенному глядя в глаза. Скорее всего, мне только кажется, что «по-особенному», но я, забывая дышать, смотрю в эти глаза и чувствую, что куда-то падаю.       Искренность слов человека, которого я так долго ненавидел, ошарашивает, водопадом ледяной воды сваливается прямо на голову и перехватывает все внутренности. Все еще забывая дышать, не могу оторваться от серых глаз, что отражают свет подъездной лампочки и, кажется, подрагивают то ли от волнения, то ли еще от чего-то. Касаюсь губами его лба. Подлетаю по лестнице вверх, задевая плечом учителя. Оставляю дверь квартиры незапертой, чтобы биолог тоже поднялся, скидываю кеды и галопом скачу в ванную умыться. Если даже я не понял, зачем это сделал, чего уж говорить о Зотове? Представить страшно, что он теперь подумает.       Копошение в коридоре. Щелчок закрывшейся двери. Что-то шуршит по паркету. Снял обувь? Ровно поставил мои кеды? Почти бесшумной походкой идет куда-то в противоположную от меня сторону. Выдыхаю. Шаги уже не слышатся. Решил дождаться в зале? Захотел посидеть на кухне? Утопаю в мыслях. Открывается дверь, заставляя голову взметнуться вверх. В зеркале — хмурый учитель. Смотрим на отражения друг друга.       — Антон, — он трет пальцами переносицу, на миг обретая усталое выражение лица, но уже через секунду снова натягивая равнодушное спокойствие, — ты гей?       Нервно смеюсь. Как-то слишком долго для непринужденного смешка, но остановиться не могу, просто глупо хихикаю куда-то вглубь раковины, рассматривая блестящие капли на белоснежной керамике. Он должен понимать, что такое быть геем и откуда такое берется, но совсем не факт, что он все это принимает и относится спокойно. С другой стороны, он бы сейчас не стоял здесь и не спрашивал бы так просто, будто это «тебе нравится мороженое с вишней?», а не что-то, к чему многие относятся с отвращением. Сжимаю края раковины до побелевших кончиков пальцев.       — Да.       Оборачиваюсь, заглядывая Андрею прямо в глаза. Если уж и изъясняться, то с наглостью и напором. В конце концов, самое плохое, что может случиться — он полезет в драку (было бы глупо с его стороны) или назовет как-нибудь обидно, сделав мерзкую морду, и больше никогда не обратит на меня внимание. Отрицательных исходов почти нет. Ровно как и реакции учителя. Он тоже смотрит мне в глаза, но понять его эмоции не получается. Совершенно ничего на лице, будто читает не очень интересную книгу.       — И как ты к этому относишься? — спрашиваю, набрав в грудь побольше воздуха, потому что ответ услышать боюсь. По каким-то идиотским причинам.       — Думаю, что это совершенно нормально. Это ведь… врожденное. Даже если бы ты очень противился этому, то не мог бы ничего изменить. Я же биолог, — хмыкает, — понимаю кое-что. Вот только я не…       — Да. Безусловно. Извини.       — Да.       Так и мнемся в ванной, как два абсолютных идиота. Вроде и радостно от того, что он принял это спокойно, а вроде как и нет особой разницы на его мнение. Ничего не изменилось бы, если бы он вдруг оказался жутким гомофобом. Продолжаю смотреть Зотову в глаза, но уже как-то с благодарностью, чему он улыбается и неловко шепчет о том, что ему очень хочется в душ и поесть.

***

      — А у тебя был опыт в постели? — Андрей с довольным видом уминает запеченную с грибами картошку и, видимо, решает устроить мне самый смущающий ужин на свете, потому что от таких вопросов, каким бы наглым я ни был, невероятно неловко.       — Нет. Я… был влюблен. В одноклассника. Долго и безответно. А потом как-то не срослось, — бурчу максимально нечленораздельно, чтобы не продолжать неприятный разговор. Щеки покалывает от смущения, поэтому стараюсь вжаться в угол и вообще уменьшиться настолько, насколько возможно.       — Ты изображаешь червяка? — химик копается вилкой в остатках картошки и смотрит на меня с веселой ухмылкой. Ему нравится меня смущать? И почему все это смущает? Никогда не задумывался о том, что не был ни с кем в постели. При чем тут червяк?       — Какого червяка? Ты отбитый, что ли? — из головы не выходит то, что я буквально час назад поцеловал его в лоб. Злюсь на самого себя, злюсь на него, злюсь вообще на всех, на кого можно и нельзя. — Еще будешь?       — Какая ты заботушка на самом деле, — улыбается, — буду. Накладывай.       Почему-то вид биолога, с лучезарной улыбкой протягивающего почти пустую тарелку, кажется домашним и уютным. Сидит в красной футболке, которая ему почти до колена, и в ужасно огромных штанах, улыбается, смотрит так по-доброму, по-простому в глаза, ест мою стряпню и просит добавки. На задний план отходят мысли о нелогичности своих действий в подъезде. Может, и плевать на них. Может, не зря все это? Нет, все-таки это лишнее. Черт. А если задуматься, я никому в своей жизни не готовил. А он ест это.       — Чтобы вызвать патронуса, нужно вспомнить самый счастливый момент своей жизни. Что бы ты вспомнил, если бы тебе неожиданно понадобилось сотворить это заклинание? — спрашивает Зотов, откинувшись на стенку и не глядя на меня.       — Ты весь вечер задаешь странные вопросы, — накладываю в тарелку обещанную добавку и снова сажусь напротив учителя, — странные, но какие-то… интересные. Трудные. Скорее всего, я бы вспомнил первый поцелуй. Или счастливые глаза матери, когда вернулся отец. Что-то такое. А ты?       Учитель прерывается от уминания картошки за обе щеки и моментально мрачнеет, будто мысли о самом счастливом воспоминании приносят ему боль. Конечно, если вдаваться в дебри философской рефлексии, то да, счастливые воспоминания — это грустно, потому что это всего лишь воспоминания, их не вернуть и бла-бла-бла, все в таком духе, но Зотов выглядит действительно расстроенно.       — Леру. Я бы вспомнил ее.       Понятно тогда. Неудивительно даже. Наверняка у него до сих пор много чувств к ней, а расставание принесло гораздо больше боли, чем Андрей показывает, ну, он ведь большой мальчик, а таким негоже разводить море грусти вокруг себя, а полагается быть сильным. Ага. Да.       — Тош, — закашливаюсь от того, как он меня называет, — расскажи о своей семье.       — Как ты быстро темы меняешь, невероятно. Наконец соизволил узнать, кто я есть? Раньше надо было интересоваться. До того, как своей неуместной чрезмерной заботой чуть ли не загадил мне всю репутацию, — я уже брожу по кухне с целью навести чай и добыть каких-нибудь сладостей, а учитель сидит, с коленями забравшись на пуфик и прижав их к груди, и неотрывно следит за моими перемещениями.       — Ты все-таки хочешь коснуться этой темы, да? — бросаю взгляд вроде «ну естественно, черт возьми» и слышу недовольный вздох учителя. — Ладно. Я же тебе рассказывал о том, что у меня есть брат? Это повлияло на все мое мировосприятие. Кардинально. Может, я слишком впечатлительный, а может, кому-то да и помог. Да, я знал, что ты не бездомный, что у тебя есть мама, я знал все это, а что до слухов между учителями — да, глупо было растолковывать им что-то про важность заботы к таким детям, как ты. Слухи обрастали подробностями. Я ни при чем. Но… что-то в тебе есть. Ты наглый, непослушный, но ты не глупый, тебе нельзя опускаться, нельзя связываться с плохой компанией. Нет, я никогда не думал, что тебе совсем нечего есть или носить зимой, но я всегда хотел, чтобы тебе было проще. Просто… просто потому что. Потому что я учитель. Потому что ты — мой ученик.       На последней фразе сердце екает, распространяя по телу, особенно в области легких, какое-то тепло. Как когда видишь человека после долгой разлуки. Не особо хочется, чтобы нутро реагировало так на слова учителя, но я смотрю на него, на его расслабленную позу и глаза, полные то ли заботы, то ли усталости, то ли раскаяния, и не могу оторваться. И, наверное, не хочу.       — Ты скучаешь по ней.       — Что?       — По своей Лере. Скучаешь. Я ведь прав?       Учитель снова откидывается на стенку, запрокидывает голову и закрывает глаза. Мягкие волосы будто стекают по острым плечам; Зотов прижимает колени к себе еще крепче и, видимо, набирается смелости или сил, чтобы ответить на вопрос. Складывается впечатление, что этот вопрос задан не мною из любопытства, а для того, чтобы химик понял лучше сам себя. Свое состояние.       — Есть такое. Без нее… — морщится, — одиноко.       Вырез майки, которая ему велика, оголяет выпирающие ключицы и часть грудной клетки. Он дышит ровно, шумно, пальцами стучит по коленкам, будто волнуется. На левой ключице три родинки вряд. Хочется провести по ним языком. И дать себе отрезвляющую пощечину. Но первое — сильнее. Бегаю глазами по скрюченной фигуре учителя и стараюсь отсекать мысли о том, что веду себя странно.       — Она действительно была альфой и омегой моей жизни. С самого начала до самого конца. А потом… потом предала это все, легла под кого-то. До омерзения неприятно. Я стараюсь быть адекватным, я стараюсь быть спокойным и сдержанным, но в ней, в ней весь смысл. Пустота только осталась. И все. И нечем заполнить.       Он, кажется, чуть ли не рыдает. Не этого я хотел, конечно, но, видимо, Андрею просто нужно выплеснуть эмоции. Интересно, есть ли у него друзья, которым он может все рассказать? С каждой секундой Зотов все мрачнее и мрачнее. Надо что-то делать.       — Слушай, — поднимаюсь со стула, — у меня есть, и не спрашивай откуда, бутылка коньяка. Ну и кола тоже, вроде, завалялась, если оно тебе надо. Пойду принесу, а потом продолжишь говорить. Окей? Хорошо?       Биолог лениво отрывает голову от стенки и смотрит на меня непонятно. Воспринимаю происходящее как молчаливое согласие и направляюсь в зал прямо навстречу алкоголю, но когда прохожу мимо учителя, чувствую, как он хватает меня за запястье. Медленно оборачиваюсь.       — Ты чего? — ощущение его тонких пальцев, крепко сжимающих руку, будто подрывают что-то внутри извергающимся вулканом. Неожиданные тактильные контакты — это что-то из разряда «ах». Что-то из того, чего мне сейчас совсем от него не нужно. Порываюсь уйти вперед, но чувствую только то, как он с силой притягивает меня к себе, и наклоняюсь куда-то совсем близко к его лицу.       — Всегда было интересно, как это, — заявляет учитель, а я рефлекторно становлюсь перед ним на колени для удобства и смотрю прямо в глаза, ощущая на коже теплое дыхание.       Он притягивает к себе так же неожиданно, как и зарывается обеими руками в мои волосы, чем за полсекунды сводит с ума, поэтому я чуть наклоняю голову и целую его напористо, без шанса вырваться, проводя большим пальцем по щеке, а остальными слегка надавливая на шею, ведя к затылку. Зотов моментально отвечает, вскользь касаясь языком моей нижней губы, и обнимает за шею, стараясь придвинуться еще ближе. Свободной рукой я провожу от плеча до бедренной кости и обнимаю его за поясницу, одновременно углубив поцелуй и получая протяжный выдох в ответ. Он целует не в такт, будто страстно, будто по зверскому наитию, отрывается от меня и закусывает нижнюю губу, а я в свою очередь трусь носом о его скулу, спускаясь губами к шее и заставляя учителя откинуться назад; провожу языком по ушной раковине вниз, останавливаясь у синей пульсирующей жилки на шее, слегка прикусываю и снова получаю в ответ шумный выдох, дорожкой из поцелуев спускаюсь к ключицам и тем самым родинкам, целую аккуратно, невесомо и чувствую, что если не остановлюсь сейчас, — не остановлюсь совсем. Учитель обнимает за талию ногами, скрестив их где-то около копчика, и весь дрожит, чем заставляет меня поднять глаза. Нет, невероятно. Абсолютно невероятно. Блять. Подрываюсь и вскакиваю прочь. Когда женщин насилуют в подворотнях, у них на лице больше удовольствия, чем у него сейчас. А тут оно еще и перемешано с какой-то… болью?       — Зотов, ты мудак или притворяешься? — пытаюсь выровнять дыхание, унять трепещущее сердце и выглядеть серьезно. Или даже оскорбленно.       — Я думал, я тебе нравлюсь. Я думал, тебе нравится все это, — он сводит ноги вместе и приподнимается, принимая уже обыденное скрюченное положение.       — Я думал, тебе нравится все это, — внутри что-то будто падает. Снова.       — Пустота. Внутри. Хочется чем-то заполнить, — он поднимается и обнимает меня, глядя снизу вверх, как прирученный пес. — Пожалуйста, — а ведь он еще трезвый. Не могу смотреть и отвожу взгляд.       — Ты будешь жалеть.       — Я хочу.       — Врешь.       — Антон…       С силой отлепляю его от себя и в два шага преодолеваю расстояние метров в десять до своей комнаты, запираясь изнутри. Оценив внутреннее состояние и ситуацию в целом, подбираю две подушки и одеяло и не глядя выбрасываю куда-то за дверь. Снова запираюсь. Идиот.       Сажусь на кровать, опираясь локтями о колени и зарываясь пальцами в волосы. Все, что произошло только что — это от одиночества или конкретно от чувств к Зотову? Надо сосредоточиться. Надо успокоиться. Чувствую каждую клетку своего тела, все горит, внутри все мельтешит, куда-то бегает и что-то кричит. Делаю глубокий вдох, задерживая дыхание максимально долго, и тихо выдыхаю через рот. Хочется курить. Сигареты в толстовке. Толстовка в коридоре. В коридоре Зотов. Курить уже не хочется.       Если не задумываться даже о том, что учитель старше меня на десять лет, что он учитель, что не гей и вряд ли би, если вот не задумываться обо всем этом, то я только что упустил отличную возможность переспать с кем-нибудь. Не то что меня это особо волнует, но привкус сбежавшей добычи какой-то есть. А вот если учитывать, что он старше меня на десять лет, что он учитель, не гей и не би — хуевую я выбрал для себя добычу. Плюс недавний развод и его нежная речь о том, как он ее любит, как он хотел заполнить пустоту. От последнего даже как-то… больно. Как прочухал об ориентации, так сразу пустоту заполнить захотелось, так еще и таким, кхм, необычным способом. То ли радоваться, что со мной, то ли плакать о том, что мной, вроде как, хотели воспользоваться.       А еще более двоякая ситуация обстоит в мыслях. Правда, тут пока разбираться не хочется: испытываю ли я муки одиночества и тоже хочу заполнить пустоту или проникаюсь чувствами к Зотову. Последняя мысль, вроде как, беспочвенная. Ну да, вся эта забота, которая, оказывается, из лучших побуждений, — это миленько, но вовсе не повод для того, чтобы испытывать симпатию. С другой стороны, Андрей открывается с новых граней. А еще этот разговор ночью… Получается, что передо мной человек недурной наружности, разносторонний, заботливый, притягательный (допустим, я смирюсь с этим), эрудированный и далее по списку его достоинств. Получается, что он хороший. Получается, что теперь он мне действительно может понравится. Получается, что все переворачивается с ног на голову.       Сижу в такой позе неведомое количество времени, игнорируя копошение за дверью и, кажется, нереализовавшуюся попытку постучаться. Нет, ну в конце концов, я поступил правильно. Он ведь кинулся ко мне в порыве отчаянья, а не в порыве возбуждения или еще чего. Да и откуда. Черт. Даже смешно немного. Как это все… несуразно. Непонятно. Глупо. По-детски. От размышлений отвлекает сильный поток ветра, ворвавшийся сквозь открытое окно. Чудом поднимаюсь с кровати и еще более невероятным чудом отыскиваю телефон. На часах три тридцать ночи. С невероятным усилием воли отпираю дверь и обнаруживаю, что учитель устроился на диване и то ли просто лежит, то ли спит, почти с головой завернутый в одеяло. На цыпочках прохожу в зал и сажусь напротив.       Спокойное спящее лицо не выражает эмоций. В блеклом свете луны и в причудливой тени трудно разглядеть черты, но даже сейчас заметно, какой он красивый. Невольно бросаю взгляд на шею и худое плечо, не прикрытое одеялом. В голове фантомно и как-то огненно проскальзывают ощущения его волос, его прикосновений, его губ. Снова будто наяву слышится его шумное дыхание, и снова хочется, чтобы он зарылся своими костлявыми пальцами мне в волосы. Да, Антон. Ты поступил сегодня правильно. Ты поступил сегодня хорошо. Ну и кто придумал быть хорошим?