родинка на левом запястье

Cake – Long Time ***       — Ты справишься, Антон, — смотрю на своего уже бывшего ученика, искренне улыбаюсь и всем сердцем верю, что у него все получится.       Вокруг еще горстка взволнованных подростков-самбистов, которые пытаются самоорганизоваться в очередь и без травм погрузиться в автобус. Вот уже пару месяцев мы довольно близко общаемся с Антоном и помогаем друг другу: он вытащил меня из раздрая после ситуации с женой, а я помог ему справиться с экзаменами и поступлением. Он часто зовет выпить и прогуляться, я покупаю для него продукты, а он заходит в гости по выходным и готовит шикарную еду. Это лето — самое короткое лето как в моей, так и в его жизни, и навалилось все и разом на нас обоих, однако к середине августа, уже совсем скоро, получится расслабиться, но я, признаться честно, немного побаиваюсь этого момента.       Ужасающе стыдным воспоминанием загорается тот вечер, когда я в приступе какой-то несуразной тоски после предательства и развода почти использовал Антона. После его поцелуя в лоб внутри появилась монументальная уверенность в том, что я ему нравлюсь как человек, как, пардон, мужчина, и сам не знаю, что на меня нашло. После тех событий я начал понимать, насколько же этот парень-негодяй из одиннадцатого класса, держащий в страхе почти всю школу и некоторых учителей, разгильдяй, прогульщик, наглец и хам на самом деле добрый и по-своему светлый. Он никогда не вспоминал того, что произошло на кухне, а постепенно и сам начал в каком-то роде заботиться обо мне, позволяя в ответ приносить в его жизнь что-то хорошее, пусть даже это прогулка вечером по набережной или посиделки в баре допоздна. Быть может, мне самому это даже нужнее, чем ему. После того, как я вернул почти потерянную по глупости квартиру, кантоваться в хоромах (до сих пор не могу осознать и привыкнуть) бывшего ученика потеряло смысл. Пусть это все и продолжалось не больше недели, но Антон обладал чем-то невообразимым, что заставляло быстро привыкать к нему. Со временем я медленно, но верно начал погружаться в несвойственные для самого себя самокопания, ощущая невыносимую пустоту в квартире, где до сих пор пахло Ею, где до сих пор находились Ее вещи, и мой ученик, видимо, решил, что так все это оставлять нельзя. Он познакомил меня с Дашкой — его хорошей подругой, которая тоже занимается самбо, а я познакомил его с парой своих оставшихся товарищей, и мы, хоть и редко, все вместе устраиваем так называемые «посиделки» или ходим куда-то.       Но самое важное заключается не в том, кому из нас все это нужнее; не в том, с каким уютом и как искренне все это происходит; даже не в том, что этот по-странному удивительный человек предпочитает забить на неприятные (неловкие) воспоминания, а в том, насколько Антон из моего воображения далек от настоящего Антона. Да, он много ругается матом, хамит всем вокруг по поводу и без, отвешивает странные шутки, не задумывается о своем будущем и вообще мало о чем задумывается, но... но, например, когда меня прижали в подворотне те «товарищи» моей жены, он не задумываясь бросился меня спасать. А еще, пока я жил у него, он много ворчал, но постоянно вставал раньше и готовил изумительные завтраки.       И вот теперь стою, плавлюсь под солнцем и провожаю своего без трех недель студента на очередное важное соревнование по самбо. Он много говорил о том, что для него это невероятно важно, однако почему-то свою дальнейшую жизнь со спортом связать не рискнул, даже имея неплохие шансы, и поступил в экономический. Наверное, сказывается влияние его отца, о котором я, кстати, теперь осведомлен (подробный разговор о семье окончательно сделал мою заботу невероятно глупой и бессмысленной).       А возвращаясь к теме моего страха... не знаю даже, страха чего: остаться наедине с Антоном (из-за бесконечных тренировок и общих друзей такого практически не случалось последнее время) или того, что нам придется узнать друг друга ближе, и он узнает меня таким, какой я есть на самом деле — скучный и занудливый, а я узнаю его таким, какой он есть на самом деле — еще более разносторонним и невероятным, и из-за этого ловлю себя на мысли, что боюсь его разочаровать. Рано или поздно. Лучше поздно или вообще никогда, но я все равно почему-то жду этого часа как расплаты за все то удивительное, что случилось за последние месяцы.       Приятный ветер танцует между листьями и моими волосами, раскиданными по плечам; яркое солнце играет бликами на очках отъезжающих, автобусных окнах и замызганных витринах; отовсюду слышится смех и болтовня спортсменов вперемешку со всхлипами матерей, а мы двое молча стоим и смотрим друг на друга, сохраняя тишину, лишь изредка прерывая ее улыбками или клочковатыми фразами. Неловко. Странно.       — Ты ведь не забыл, что нужно кормить и выгуливать Леню, пока меня не будет? — лицо Антона непроизвольно наполняется какой-то нежностью, когда он спрашивает, и я не могу не улыбнуться в ответ, кивая головой.       Мы гуляли по набережной в один из тех редких вечеров, когда у него не было тренировки перед соревнованием, и тогда случилось что-то, что можно назвать чудом. Во-первых, я выяснил, что Антон боится собак. Это абсолютно удивительно, потому что при мне он сломал руку тому самому мудаку и превратил его лицо в месиво, не поморщившись и вообще не проявив никаких эмоций, кроме злости. А когда небольшой щенок с радостным писклявым лаем понесся к нам навстречу, мой герой спрятался за мою (не особо широкую и вовсе не каменную) спину и попытался спешно уйти в противоположную сторону. Ну а во-вторых, мы завели пса. И назвали его Джоном Ленноном. Сокращенно — Леня. Теперь это чудо работает вместо будильника, разбрасывателя носков и вообще всего, что валяется на полу, зато его можно обнимать и тискать и использовать как лишний повод выйти прогуляться. Ну и еще огромный список ништяков, которые заставляют даже Антона любить это пушистое беспородное существо.       Спустя еще кучу времени и странных вопросов и пожеланий, похлопываю Антона по плечу на прощание и провожаю его автобус взглядом до тех пор, пока он не скрывается за поворотом.       По пути к нему в квартиру, дабы выгулять и накормить питомца, прохожу по знакомым улочкам, паркам и аллеям и непроизвольно замечаю, как все вокруг пусто. Будто кто-то нарочно одним взмахом смел всех прохожих, детей, животных, и даже привычные звуки улицы кажутся приглушенными, словно из-под подушки. Бродить здесь в одиночестве, оказывается, грустно. На самом деле не сказать, что у меня много друзей, да и в целом мне в каком-то роде не везет в отношениях, если можно так выразиться, поэтому снова привязываться к кому-то — последняя вещь, которую хочется испытать. Все хорошие товарищи растерялись после развода с женой, оказавшись не такими уж хорошими и не такими уж товарищами, остались только несколько человек, но Антон — не лучшая кандидатура в эти самые «хорошие товарищи», потому что... ну просто потому что. Потому что я все замечаю, но ничего не говорю. И это опять в тему моего страха. Я замечаю, как он иногда смотрит на меня, как пытается невзначай коснуться, чувствую перемены во взгляде, если речь случайно или намерено заходит про мою бывшую жену и чувства к ней. Антон, конечно, старается держать марку, но я-то не пятнадцатилетний подросток, пропускающий мимо глаз и ушей очевидные вещи. Именно поэтому он не годится в близкие друзья, и именно поэтому мне страшно задумываться о том, что будет, когда закончатся все бесконечные дела, и у Антона появится время расслабиться. Я боюсь не только потому, что способен неосознанно ранить его чувства, но и потому, что позволяю ему подолгу смотреть, как бы не замечая, «невзначай» касаться, стараюсь избегать разговоров о Лере или уводить их в другое русло. Боюсь, потому что чувствую необходимость заботиться о нем, но в то же время вижу, с каким искренним отвращением он вспоминает мою школьную заботу, и верю, и немного стыжусь, что доставлял ему неприятности. А еще не хочу повторить те же ошибки и снова мешаться на горизонте со своей заботой. Боюсь, потому что он, вроде как, нужен мне, мне — двадцативосьмилетнему учителю-раздолбаю, который не смог справиться с разводом самостоятельно, без помощи подростка, который и влюблен был лишь однажды, причем безответно. Это все и еще вагон и маленькая тележка — причины, почему я не хочу подпускать его слишком близко. А ведь он вернется с соревнований, и свободного времени будет куча.       Не хочется задумываться о чувствах Антона (если я не надумал себе лишнего на этот счет), но разделяет нас действительно многое: возраст, социальный статус, мировоззрение, обязанности, интересы и цели в жизни и многое, многое другое. Но этот задумчиво-печальный взгляд, неаккуратно прикрытый равнодушием и бестактным юмором, заставляет чувствовать... угрызения совести. Мы оба пережили школьные обиды и открыли друг в друге других людей, но я-то делаю все это потому, что был его учителем, его судьба была под моей прямой ответственностью, а теперь чувствую невероятную благодарность за то, что он вытащил меня из одиночества, и... глупо не признавать, что я привязался к нему. Но эта привязанность — будто чувства старшего брата к младшему, который наконец повзрослел. Теплые, нежные, семейные чувства, никак непохожие на то, что, как мне кажется, чувствует Антон.       В рассеянных мыслях добредаю до дома моего несуразного ученика. Во дворе как всегда спокойно: ни души, даже бабок на лавочках нет, но около нашего (то есть, конечно, Антона) подъезда развалился на траве кто-то очень знакомый и белобрысый, причем настолько, что блестит на солнце. Хоть другого выхода у меня нет, но к подъезду я направляюсь с целью изучить неожиданного гостя.       Удивление нарастает по мере приближения к парню, потому что чем ближе, тем яснее я узнаю в нем своего бывшего ученика — Женю Белоусова, который ушел от нас после девятого класса в другую школу, а его семья отказалась объяснять причину. Что он делает тут — непонятно, потому что он, как и все более или менее преуспевающие ученики (он был отличником, насколько я помню) должен был поступить и уехать в другой город, и непонятно, по каким причинам он сейчас тут. Мне, конечно, помнится, что они с Антоном хорошо дружили и почти всегда были вместе, но не думаю, что они поддерживали связь после девятого класса: в разговорах никогда не мелькало и намека на Евгения, а Дашка была представлена как «единственный настоящий друг». Все это позволяет либо подозревать бывшего ученика в чем-то, либо подозревать меня в психическом расстройстве. Одно из двух.       — Андрей Андреевич? — Значит, это действительно Белоусов! — Здравствуйте. Как мы давно не виделись! — парень быстро поднимается и протягивает руку поздороваться, как-то озорно улыбаясь. — Вы теперь тут живете?       — Привет, привет, — я жму руку ученику и стараюсь улыбнуться в ответ. — Нет, не живу, просто по делам. Однако я часто тут «по делам», а тебя впервые вижу. Ты к кому?       Парень внезапно потупляет взгляд, вмиг приобретая растерянное выражение лица, но это отвергает мысли о моем психическом расстройстве, и теперь можно резонно предположить, что у Белоусова тут действительно какие-то важные дела. Почему я задумываюсь о таких мелочах? Не знаю.       — Если честно, я к Антону... Мы дружили до выпускного, а потом не очень хорошо расстались, и последние года не общались вообще. Если честно, виноват в этом я, но прийти и извиниться снизошло только сейчас. Но если совсем честно, то «прийти» — это мягко сказано, потому что последний год я жил в Манчестере. И не надо так на меня смотреть — это сложная семейная история. А сейчас я тут. И буду тут долго. Поэтому даже если это неправильный адрес — я останусь и найду Антона, чтобы все разъяснить.       Речь Белоусова прозвучала одновременно как оправдание, чего я в принципе не понял — его никто не просил распинаться, но в то же время как-то угрожающе, мол, смотрите на него: прикатил из самой Англии ради Тоши, чтобы, видите ли, что-то разъяснить, и останется он тут надолго. Мне, как учителю до мозга костей, хочется расспросить его об образовании в Англии и его дальнейших планах, но, глядя на этого человека, даже позой выражающего бескомпромиссность, решительность и целеустремленность, решаю перейти сразу к делу.       — Понимаете ли, Евгений... — Самого подбешивает привычка обращаться на «вы» при волнении, но что поделать. — Понимаете, Антон уехал на соревнования. Вы, наверное, помните, что мы только и делали, что ругались, но за последнее время многое изменилось, и теперь мы неплохо общаемся. Так что мне можете верить — Антона нет в городе и не будет ближайшие три дня. Но я помню, что вы дружили, поэтому, думаю, он не будет против, если вы подождете его, пусть даже в его квартире. Ну, если вам негде жить, — фигею от собственной наглости распоряжаться чужим жильем и заранее извиняюсь перед обоими учениками, если Тоше все это придется не по душе.       — Так значит, вы наконец отстали от него? — с наглой улыбкой и, как по мне, хамовато спрашивает Белоусов, отчего-то расслабившись.       — Можно и так сказать, — отвечаю как можно хладнокровнее. — Так что вы решили? Дождетесь? Честно говоря, я бы и рад пообщаться с бывшим учеником, но времени особо нет, — выпаливаю я, всем своим видом показывая, что, вообще-то, ни капли не рад нашему общению. Чуется некая напряженная атмосфера.       — Вот уж нет, — снисходительно фыркает Евгений, — мне есть, где жить. Вернусь дня через три. А это действительно адрес Антона? В таком случае, что вы тут делаете?       — Помогаю ученику, — в ответ слышу плохо сдерживаемый смешок, на что вопросительно хмурюсь.       — Не переусердствуйте, Андрей Андреевич. А я пошел.       Мне кажется, за этим парнем тянется смрад из желчи и затхлости. Может, его сильно изменила жизнь за границей, раскрепостила или еще что-то, но и следа от того Женьки, что учился до девятого в нашей школе, не осталось. Мне-то, конечно, и дела нет, хоть и обидно немного за того славного мальчишку, которым он был, да и беспокойства все это не вызывает: Антон сам справится и разберется с этой ситуацией. Но его последние слова... «Не переусердствуйте», — не слишком ли много я снова загоняюсь? Уже сам для себя расставил все по полочкам, и ведь знаю, что если бы, по моему мнению, Антон не справился бы с Женькой, я что-нибудь сделал бы, чтобы они не встретились. Да и что значат эти «справится» или «не справится», что навязчиво мелькают в голове? Ненавижу, когда кто-то вот так парой фраз разрушает устоявшийся порядок, но все же заставляю себя собраться с мыслями и подняться в квартиру, чтобы наконец накормить и выудить из заточения пса.

***

      Три дня проходят на удивление быстро: каждый день по четыре раза я наведывался к Лене, поддерживал порядок в квартире и даже пару раз виделся с нашей образовавшейся компанией в лице девушки и двух парней, поэтому скучать не приходилось. Я стою на вокзале, держу в левой руке поводок с псом, в правой — бутылку холодного чая, и с каким-то неестественным нетерпением жду, когда подъедет автобус со спортсменами. Все эти три дня мы с Антоном лишь изредка перекидывались смс: он узнавал, как дела с собакой и не произошло ли чего из ряда вон выходящего, а потом написал, что занял второе место, и попросил ни сочувствовать ему, ни поздравлять. Такие странные мысли у парня по поводу всего этого.       Наконец подъезжает транспорт, почти мгновенно извергая кучу подростков и почему-то такую же огромную кучу сопровождающих; повсюду мелькают разномастные головы и пестрые костюмы, но мне-то нужен всего один костюм и одна голова, разглядеть которую я никак не могу. Сбоку кто-то толкает в плечо, заставляя обернуться.       — Зотов, — Антон улыбается во все двадцать восемь, — привет.       Он не обращает внимания на собаку, хотя, судя по смс, только по псу он и скучал, внимательно смотрит мне в глаза, даже не моргает, улыбается так и, кажется, хочет что-то сказать. Но молчит. Я тоже хочу что-то сказать, много чего, но тоже молчу. Стоять как два истукана уже, кажется, вошло в привычку, потому что такое случалось много-много раз, но мы стоим, смотрим друг другу в глаза и молчим. Я осознаю, как мне не хватало этого паренька, а Леня осознает, что его обделили вниманием, и начинает требовательно скулить.       — Ну, кто тут по мне больше всех скучал? Кто скучал по мне, я спрашиваю? — тем самым «сюсюкающим» голосом, какой многие почему-то делают при общении с животными, Антон обращается к собаке, присаживаясь на корточки, и обнимает пса за шею, и теребит его морду и загривок — делает все, что позволяет истосковавшееся животное, а в моей голове тем временем мелькает решительное «я» каждый раз, когда он риторически бросает в воздух это «кто по мне больше всего скучал?» Какой-то из Андреев Андреевичей внутри меня, который все еще адекватен и спокоен, с омерзением морщится ситуации, но все остальные Андреи Андреевичи, которые рады наконец увидеть Антона, не обращают на него внимания.       Домой мы добираемся, непринужденно болтая о том, что пес-проказник растормошил подушку, что Дашка покрасила волосы в синий цвет и что у нас около дома наконец достроили поющий фонтан, однако все это продолжается до того момента, как мы подходим ближе к подъезду, и я вспоминаю, что забыл рассказать Антону одну из главных новостей. И мне об этом напоминает внезапно рухнувшая сумка ученика, которую он нес в руках, и стеклянный изумленный взгляд, направленный на кого-то. Я, впрочем, не сразу догадываюсь перевести взгляд в ту же сторону и тупо пялюсь в попытках понять, что происходит, как тут раздается уже знакомый голос.       — Привет, Тош, — тут я наконец перевожу взгляд и вижу Женю, который обещал прийти через три дня и выполнил свое обещание.       — Да, прости... я забыл тебе рассказать. Когда ты уехал, приходил Женя, искал тебя, и... — чувствую, что мои объяснения никому не нужны, когда замечаю, как в воздухе будто сверкают электрические разряды: Антон с его абсолютно шокированным взглядом, кажется, в статую превратился и не дышит с того самого момента, как Белоусов поздоровался, а сам же Белоусов смотрит на Тошу одновременно как изголодавшийся лев и как голодный котенок, выпрашивающий у прохожих подачки — грустно и виновато. Не знаю, как у него получается совмещать эти две, казалось бы, противоположных эмоции, но у него получается, причем весьма эффектно.       — Что ты тут делаешь? — мой горе-самбист спрашивает одними губами, не издавая почти ни звука, но вопрос вполне закономерный и уместный, хоть и вызывает в Жене какое-то непонятное удивление.       — Как это что? Как это что? — он уже, кажется, немного раздражен или злится, человек-эмоция, ей-богу. — К тебе пришел, — он делает шаг навстречу бывшему однокласснику, но тот сразу же делает шаг назад.       — Зачем ты заявляешься спустя столько лет? И после того, что произошло? — Антон все еще не выходит из оцепенения, но после этого «ктебепришел», сказанного так, будто это — само собой разумеющееся, в воздухе появляется еще больше молний, еще больше напряжения и чувство, что я тут абсолютно лишний.       Женя резко подается навстречу Антону, лишая его возможности отпрянуть, отбрасывает ногой сумку (стирать ты будешь потом, сволочь?) и обнимает бывшего (?) друга за талию. Тут внутри что-то кольнуло; я решаю отойти подальше, дабы не мешаться, хотя, кажется, ребята и так не обращают на меня особого внимания. С каким-то больным интересом наблюдаю за тем, что происходит. А происходит следующее: Антон как можно ниже изгибается, отстраняясь от лица этого Белоусова, но из объятий вырываться не спешит. С расстояния в несколько десятков шагов видно не очень хорошо, но, кажется, Тоша бегает взглядом вокруг то ли в поиске меня, то ли в поиске вообще людей, но, придя к неутешительным выводам, снова смотрит на Женю. Нагловатый типа-иностранец, кажется, не задумывается даже о том, что вокруг может быть еще кто-то, а подобные проявления близости на публике — не особо прилично, и... целует его.       Все Андреи Андреевичи внутри меня разделяются на два лагеря: «яжеговорил» и «чтопроисходит», но как бы то ни было, каждый из них пребывает в абсолютно изумленном состоянии. Я вижу, как Антон внезапно отвечает на поцелуй, и в воображении как наяву всплывает картина того, как мы целовались на кухне, и как Антон напористо, но нежно касался губами ключиц, а почему сейчас он отвечает на этот поцелуй...нет сил, нет желания задумываться о его мотивах сейчас. Внезапно (или не очень) для самого себя я чувствую прилив ревности, причем такой, что хочется разбить кулаки до кровавых костяшек. Вокруг ни души, и эти двое стоят и целуются, уже приняв более естественную позу: Женя обнимает моего Антона за талию, а тот кладет руки ему на плечи, одной ладонью поглаживая затылок. Пес бегает вокруг них кругами, будто выражая абсурд всего происходящего, а я... а что я?       Когда эти двое соизволили оторваться друг от друга, Антон все же находит меня взглядом, и даже отсюда видно, с каким победоносным выражением лица он смотрит в мою сторону. С ядовитым, довольным, язвящим и усмехающимся. Он подбирает с земли сумку и поводок, жестом приглашая «одноклассника» за собой, и они оба уходят к подъезду. Белоусов, кстати, тоже почему-то смотрит на меня язвляще-победоносно.       Уж не знаю, как я выгляжу, и не знаю, что чувствую, но решаю отправиться домой и привести себя в порядок. Я, безусловно, и без того в порядке, просто... Ладно, нет никакого порядка.       Все это выглядит как попытка отомстить мне за что-то. Как заранее придуманный план, цель которого — доказать мне что-то, ткнуть носом в мои ошибки и все в таком духе. Я подозреваю, что Антон таким образом пытается возместить некую «безответность чувств», если чувства ко мне у него действительно есть. Может, все это слишком самонадеянно, но парень действительно ведет себя так, будто что-то чувствует: взять те же многозначительные взгляды и ревность к бывшей, но при этом осознает, что от меня любой взаимности, кроме как дружеской, не дождешься. Взаимности не дождешься, но внутри все колет, будто отняли что-то (кого-то) ценное, то, что всегда было рядом, а теперь нет.       Я иду по улице по направлению к своему дому, и, глядя на внезапно попавшиеся часы на каком-то здании, осознаю, что с этой сцены во дворе прошло не больше получаса. А уже почему-то кажется, что я потерял Антона давно и надолго. Знаю, что глупо так думать, ведь я могу преувеличивать это все, но внутри все ярче и ярче знобит чувство предательства. Я, может быть, и заслуживаю такого отношения как объект романтичных чувств, не отвечающий взаимностью, но точно не заслуживаю всего этого, как человек, который рядом. Другой вопрос, нужен ли я рядом, но это уже совсем иной повод для размышлений.       Помню, как на пике какого-то веселого настроения заявил Антону, чтобы тот меня ценил, пока не потерял, а теперь думаю: ценил ли его я, пока не потерял?       Останавливаюсь и смеюсь. Как же глупо впадать в такое состояние, когда твой ученик, которого ты допекал бессмысленной заботой, когда бунтарь, очень долго относящийся к тебе с отвращением, когда человек, младше тебя на десять лет, когда парень, который в тебя влюблен (и ты сам парень), целуется с другим парнем, и ты при всем при этом чувствуешь себя не то что удивленно или обескуражено, а потерянно, будто последняя тряпка, сам от себя такого не ожидая — это действительно глупо и странно.       Взрослых не существует. Почему я задумываюсь об этом именно сейчас? Потому что могу. Так вот, взрослых не существует, потому что я, как и прежде, немного стесняюсь спрашивать в поликлинике, кто последний. И порой удивляюсь, как много людей в школе младше меня. И все обращаются исключительно на «вы». Я до сих пор не люблю звонить мобильному оператору или, упаси боже, еще куда-нибудь, где нужно разговаривать с людьми и решать проблемы. Я точно знаю, что не один такой, поэтому со смелостью и уверенностью могу заявить: взрослых не существует. Их не существует, поэтому сейчас я, наконец дошедший до квартиры, на автомате снимаю кеды и бесхребетным существом сваливаюсь на кровать, подбитый недавно увиденной сценой. Запах предательства смердит где-то совсем рядом, но думать об этом не хочется, потому что Антон наверняка выше всего этого. Он ведь не говорил прямо о том, что я нравлюсь ему, зато упоминал как-то раз, что был долго и безответно влюблен в одноклассника. Конечно же, это Женька. И, конечно же, у Антона остались к нему чувства. Непонятно, что тут делает Белоусов и откуда у него такое настойчивое желание украсть у меня Тошу, но если вот это вот все есть — так тому и быть. В конце концов, ведь я и сам дал понять, что не могу ответить Антону взаимностью в том случае, если он в меня влюблен, поэтому должен быть рад тому, что в его жизни появляется такой вот человек. Однако я такой же глупый, как и в пятнадцать лет, потому что взрослых не существует, а меня никто не видит, и я достаточно брутальный и самостоятельный, чтобы позволить себе помятым комком валяться на кровати, чувствуя, как внутри все трещит по швам.