Четыре слова

С момента попадания Диппера в пирамиду прошло ровно двое суток, когда и без того безнадёжная ситуация перевернулась с ног на голову. До сих пор всё было спокойно. Билл больше не лез к нему с разговорами и держался обособленно; прочие демоны Дипперу на глаза не попадались, зато сам он получил возможность беспрепятственно исследовать все открытые зоны Пирамиды. Единственный видимый плюс: пока на нём был ошейник, Сайфер позволял поступать как вздумается. В определённых, само собой, пределах. Билл явно считал, имея на то все основания, что контролирует ситуацию целиком и полностью; Дипперу же не оставалось ничего, кроме как строить хорошую мину при плохой игре. В конечном итоге всё изменилось из-за малоприятной утренней встречи. Пироника выловила его в процессе обыска одного из коридоров. Облизнувшись на хищный манер, словно человек перед ней был не более чем отборным куском мяса, она прижала подростка к стенке и неторопливо, с расстановкой рассказала обо всех горожанах, чьи тела и души успела пожрать за эту войну. Это оказалось не просто жестоко — это било больнее в первую очередь из-за неожиданности. Пироника всегда казалась Дипперу зверем: бесконтрольным, ожесточённым и не слишком разумным. Он полагал, что Пиронике всё равно, кого и как убивать, но та, вопреки ожиданиям, знала не просто точное количество своих жертв: она отчётливо помнила каждого из них. На четвёртом десятке имён Диппер, всё чаще узнающий названных — с месяцами войны выживших становилось всё меньше, а значит, и коллектив выходил сплочённым — уже малоосознанно послал остатки самоконтроля к дьяволу и всё-таки вышел из себя. — Как думаешь, — прошипел он и с закипающей злостью заглянул в единственный смешливо сощуренный глаз. — Что Билл скажет, когда узнает, что его шавки с поводка сорвались и нарушают прямые приказы? Пироника не испугалась — лишь ощерилась, демонстрируя частокол остро заточенных клыков. — Был приказ не причинять вреда. Не обижать домашнюю зверушку. Говорить не запрещали. — Длинный палец, украшенный когтем, провёл по металлическому ободку ошейника. А Пироника склонилась ниже, чтобы прошептать на самое ухо: — А знаешь, что радует сильнее всего? Однажды этой безделицы на тебе не станет. Что бы Билл ни собирался от тебя получить, ты не будешь нужен ему вечно. И тогда молись своим богам, зверёныш, чтобы меня не оказалось рядом. Бесишь ты меня, вот правда. И будешь умирать медленно. Куда медленнее и мучительнее, чем твоя белобрысая подружка — это я тебе обещаю. ...это ничего не значит, сказал себе Диппер, когда Пироника оставила его и ушла. Само собой, демоны злятся — Билл затащил человека, одного из главных участников сопротивления, прямо в их логово под свою защиту и вряд ли озаботился пояснениями на этот счёт. На него выплеснули злобу, и только. Но вся проблема крылась не в причинах. Метод, который был использован для запугивания, повлиял на Диппера куда больше. И ничего удивительного, что, стоило ему тем же вечером лечь в постель в своей личной комнате, как накрывшее его сновидение оказалось куда хуже прежних. Дипперу привиделось поле боя. Настоящая мясорубка. Он не запомнил деталей — но запомнил с отвратительной чёткостью вопли ужаса и боли. Влажный треск костей и звуки рвущейся плоти — симфонию их войны. Люди с бойни всё пытались сбежать и спасти себя. Не сбежал никто. Диппер помнил остекленевшие взгляды друзей, в изувеченных лицах которых эти самые друзья определялись не узнаванием — догадкой. Ему снова снилась Пасифика и её смерть. Снилось, что Мейбл отталкивает его, чтобы шагнуть в это бушующее ревущее пламя, огненный ураган, вслед за подругой. Вскоре ураган стих. Осев гарью, копотью и запахом палёной плоти, пошёл на убыль, и среди обугленных останков Диппер, бродящий по пепелищу, нашёл и с первого взгляда узнал всех своих близких. Сестру и Пасифику, и Форда со Стэном, и Суса. Венди и её друзей, Макгакета, Мелоди. Все они, в реальности умершие при других обстоятельствах или даже выжившие, теперь находились здесь. А потом тот, кто некогда был Стэнфордом Пайнсом, судя по вытянутой в сторону Диппера шестипалой руке, повернул к нему подпаленный, чёрный от гари череп и прохрипел сожжённым горлом: это твоя вина. Прочие мертвецы вторили ему — один за другим сливали голоса в жуткий хор, обвиняющий, пока Диппер, в ужасе пятясь назад, не споткнулся о чьи-то кости. Упал на землю, задохнулся и вдруг почувствовал отрезвляющий, спасительный холод. Что-то ледяное коснулось его лица, и это помогло рывком, точно его выдернули из сновидения за шкирку, проснуться. Сновидение отпустило не сразу. Обжигающий узел скрутил низ живота до крупной знобящей дрожи. Чьи-то холодные ладони удерживали лицо; открыв глаза, Диппер не сразу узнал Сайфера в тёмном силуэте на своей постели. А когда узнал, не нашёл в себе сил, чтобы уйти от нежелательного прикосновения и оттолкнуть. — Дурной сон. — Он дождался, чтобы Билл убрал руки, и порывисто повернулся набок. Так, чтобы спрятать лицо и, в особенности, ещё мокрые от слёз ресницы. — Что ты тут делаешь? — Помогаю тебе, очевидно, — неровно отозвался Билл. Что-то в его голосе показалось Дипперу странным, да и в целом ощущение, будто нечто с Сайфером было не так, накатило сполна, но, во-первых, что в этом парне вообще могло быть нормальным, а во-вторых — ему сейчас было, мягко говоря, не до того. — Ты кричал, малой. А ещё — фонил паникой. Так фонил, что будь я маленьким и трепетным мясным мешочком, сам бы обзавёлся, знаешь, преждевременными сединами. Диппер, которого всё ещё немного трясло, только пожал плечами. Горло сдавливало спазмом, так что он не был уверен, что сумеет — и вообще захочет — продолжать этот разговор. Да и к чему? Сайферу без разницы, что с ним происходит, — это лежит на поверхности. Подумать только, психотерапевт недобитый. Это же Билл. В конце концов, его же стараниями Гравити Фолз сгорел до самого пепелища. Вот только Билл не успокоился. Преувеличенно заботливо подоткнул Дипперу одеяло и, не вставая с постели, поинтересовался: — И часто с тобой такое? — Слушай, я сожалею, что пришлось потревожить твой драгоценный сон, но не мог бы ты… — О, я не спал. Никогда не сплю. Что, впрочем, не отменяет возможности видеть сны, но это всё житейские мелочи, так что… — Да мне плевать. — Диппер, отвернувшийся, устало прикрыл глаза. — Свали уже, а? — На правах радушного хозяина, — судя по дрогнувшему голосу, Билл усмехнулся, — я не могу оставить столь ценного гостя погрязать в унынии и кошмарах совсем одного. Это было бы верхом негостеприимности, ты не находишь? Не удержавшись, Диппер всё-таки обернулся. И хмуро уставился на Сайфера, который, несмотря на смешливый тон, наблюдал за ним с привычной подчёркнутой сухостью. — И что предлагаешь? За руку держать? Сидеть в изголовье и томно вздыхать в ночи? — Отличный план. Правда, я бы лучше полежал. И руку свою себе оставь — больно сдалась. — Ещё не договорив и не дожидаясь возражений, Сайфер бесцеремонно посторонил его и сам растянулся рядом. Прямо так — не снимая одежды, поверх одеяла. Диппер напрягся и остолбенело замер. — Спи давай, малой. Гарантирую — кошмаров больше не будет. — Если ты думаешь, что это смешно… — Ну, из забавного тут разве что выражение твоего лица, — перебил демон. — Имей в виду: возникнут проблемы с засыпанием — я буду вынужден тебя обнять и начать распевать колыбельные. Тебе не понравится, мне тоже, так что давай как-нибудь сам, ага? Расслабься. Выдохни. Говорил же: ты мне нужен уравновешенным и стабильным. Раз уж остаюсь куковать тут с тобой, дурные сны смогу ещё на подходе подчищать, так что спи спокойно. — Его голос прозвучал донельзя серьёзно. Передумывать и уходить он, очевидно, не собирался, так что Дипперу ничего не оставалось, кроме как мрачно кивнуть. — Дотронешься до меня — руку сломаю, — буркнул он, заново отворачиваясь к стене. И Билл за его спиной хохотнул: — Посмотрел бы я, как ты попытаешься. Диппер не ответил. Он попытался расслабиться и не думать о том, что заклятый враг и редкостная скотина прямо сейчас с удобством расположилась в его постели. У него почти получилось — Сайфер ничем не напоминал о своём присутствии. Лежал тихо, не шевелясь, и будто бы даже не дышал, однако на смену мыслям о нём пришли другие. Те, что ещё не успели рассеяться до конца. Об изувеченных телах родных и близких. О пепелище, запахе гари и палёной плоти. О хоре мертвецов. Всё это сводило изнутри тупой и въедливой болью; чувство вины в такие моменты всегда накатывало особенно остро, но сейчас Диппер понимал, что влип как никогда круто. Ощущать себя предателем — то ещё удовольствие. Ощущать себя виновным во вполне вероятной скорой гибели близких — удовольствие ещё сомнительней, а присутствие Сайфера только усугубляло. Диппер перевернулся на живот. Ткнулся лицом в подушку, отстранённо вдохнул слабый запах лаванды, которым, с подачи, очевидно, того же Билла, с самого первого дня пропиталось всё в комнате — потрясающая забота о его настроении, надо же, — и подтянул вверх колени. Сжался в клубок и прерывисто втянул воздух сквозь стиснутые челюсти, когда жёсткий кулак вдруг пихнул его в плечо. — Снова фонишь. — Голос Билла раздался над самым ухом — совсем близко. Диппер поморщился, не поднимая головы: — Я не сплю. — Спишь, не спишь — без разницы. Кто-то до тебя докопался сегодня, так? Мои ребята были плохими мальчиками, вот ты и истеришь. — Если мне захочется дружеской беседы перед сном — я дам знать. А пока завали, будь добр. Билл, судя по всему, ухмыльнулся. — Завалю, если назовешь имя. — Не стану я ничего называть. Мы оба знаем, — процедил Диппер, стиснув зубы, — тебе же нет никакого дела. Твоих приказов не нарушали. Меня никто и пальцем не трогал. И если решил изображать из себя заботливую матушку-гусыню, то хотя бы делай это молча, а. Бесишь. — О, дай угадаю: думаешь, будто я тебе сочувствую? Вдруг впившись в плечо ледяными пальцами, Билл рывком потянул Диппера на себя. Перевернул на спину и посмотрел в глаза, чуть сощурив собственные, блёкло мерцающие в ночном полумраке. Диппер нахмурился. Вгляделся в острые черты, стряхнул с себя руку и ответил как мог сухо: — Имитируешь. Понимание и жалость. Паршиво, кстати, имитируешь. Я не настолько глуп. — С последним я бы поспорил, — тут же возразил Сайфер. — Но не стану. Знаешь, эмоции — они отвратительны. Все. Одно дело со стороны наблюдать, а другое — переживать на собственной шкуре. Я пару раз пробовал. Мне не понравилось. Я, представь себе, в некоторых вопросах весьма брезглив, и добровольно в это болото лезть... ну его. А твои переживания, малой, паршивы в особенности, и то, как щедро ты вознамерился ими делиться, меня задрало, так что заруби на своём хорошеньком носу две вещи. Во-первых, дело не в жалости. И даже не в попытке её изобразить. Как я уже сказал, ты нужен мне в полном душевном здравии. Это рациональный подход, я, вроде как, забочусь о своих инвестициях. Не льсти себе: как только необходимость в тебе пропадёт, хоть в петлю лезь — я и пальцем не шевельну. — Тут Билл всё-таки отстранился. Снова растянулся на кровати, но заткнуться и не подумал — продолжил говорить, понизив голос: — Во-вторых… знаешь, почему мне тебя не жаль? Даже если бы я был способен на жалость… ну, в этом напичканном синапсами мешке из костей и мяса всё возможно: мерзкая по степени неконтролируемости штука. Короче, о чём я: вы все с самого начала были обречены на вымирание. — Предвкушаю занимательную тираду. Так себе сказка на ночь, Сайфер. Свали уже. Билл будто и не услышал. — Ваше человеческое сознание слабо. Психика несовершенна, социальные связи среди так называемых разумных убоги по сути своей. — Его тон приобрёл привычные скучающие нотки — словно до дыр затасканную лекцию взялся читать. — Даже форма ваших эмоций ничего, кроме брезгливости, не вызывает. И с позиции наблюдателя это было даже забавно, но теперь я, считай, вижу ситуацию полнее. Чётче, если позволишь. И могу быть непредвзятым и даже выводы делать имею полное моральное право, в этой-то человечьей шкурке. Вас не станет — вселенная и не заметит. Можно сказать, вы все изнутри прогнили. На вас смотреть тошно, и ты, мальчик мой, живое тому доказательство. Это даже не твоя вина, если хочешь знать. Просто вы, люди, со всей вашей ущербностью ни на что больше не годны — ваше уничтожение для вас же самих будет благом. — Тут он приглушённо и абсолютно неискренне хохотнул: — А ведь давненько я не примерял на себя роль мессии. Впрочем, сомневаюсь, что успел растерять форму. Это вроде как научиться кататься на велосипеде — переучиваться уже не нужно. Диппер не выдержал. Сел на кровати и, даже не пытаясь скрыть отвращение, уставился на Сайфера сверху вниз. — Надо полагать, человеческая шкура совсем доконала? — Доконала, — легко согласился Билл. — Ещё как. Когда выберусь отсюда, буду счастлив спалить её к чертям собачьим. — Это потому что ты слишком слаб. — Диппер, разозлившись окончательно, в точности скопировал его по-змеиному тонкую улыбку. — То, с чем люди десятилетиями живут, ты и пару лет не способен вынести. Высшая форма жизни, ага. Адаптироваться, и то не сумел. И мне тебя, кстати, тоже не жаль. Совсем. Хоть на стенку лезть начни, я только порадуюсь. И дело даже не в мстительности. Просто ты — даже в отрыве от всего, что ты натворить успел, — мне отвратителен. От и до. И суждения свои о человечестве знаешь куда себе засунуть можешь? — Он позволил себе улыбнуться шире. — Знаешь, ещё как. Вот туда и засунь — благо нынешний мешок с костями позволяет. Билл отреагировал в точности так же, как он и ожидал — расхохотался неприятно: как-то режуще слух и гортанно. — Слушай, а здорово вышло. Альфа-самца врубить решил, а? Шикарно. Столько яда в тщедушном тельце! Я даже поверить почти сумел, будто ты действительно крут. — Он вдруг протянул руку и неторопливо, будто давая возможность отстраниться, обвил пальцами худое мальчишечье запястье. Диппер недоумённо покосился на него, склонив голову к плечу, когда Билл потянул его обратно на постель. С нечеловеческой силой заставил улечься рядом, после чего нарочито дружеским жестом потрепал по щеке холодной ладонью. — Считай, я в самом деле впечатлён. А Пироника к тебе — о, не смотри так; разумеется, я в курсе, кто из моих милых сердцу товарищей способен накосячить в том или ином вопросе... Короче, она к тебе больше не сунется. И вообще никто не сунется, знаешь. Я, чтоб ты понимал, вполне способен на обоюдно приятное сотрудничество. Давай сделаем всё легко и просто, м? Я знаю твои уловки, ты в курсе моих. Будем друг с другом честны: не подведи меня, Сосенка, и тебе сполна воздастся — уж в этом-то можешь быть уверен. Диппер не ответил. Отвернулся от Сайфера, закрыл глаза. Билл ответа и не требовал — затих сам, так что Дипперу ничего не оставалось, кроме как попытаться, забыв обо всём, уснуть заново. До него дошло лишь перед самым провалом в глубокий, без сновидений, сон — с Биллом кое-что в самом деле было не так. И почему он не понял сразу? У него, пытающегося вытряхнуть Диппера из кошмара, крупно дрожали руки и сбилось дыхание. А это значит, что — возможно, только возможно, — Билл Сайфер, демон разума, привыкший обитать в глубине сознания и мыслей от поверхностных и глубоких, неожиданно оказался чертовски напуган простым человеческим сном.