О ТАНЦАХ И О ЛЮБВИ...

***** Стас стоял на балконе своего номера, смотрел на почерневшее ночное море, на линии горизонта плавно перетекавшее в такое же почерневшее ночное небо, и курил одну сигарету за другой. Измотанное за последние сутки тело - бессонная ночь и девятнадцать часов дороги! - категорически требовало отдыха, сейчас же, немедленно! Голова - работала, как часы. Он, буквально, засыпал, стоя, облокотившись на перила, но не мог остановить гонку мыслей и впечатлений, просто разносивших голову на куски. Недавно он проводил такого же усталого - но измотанного, скорее, не физическими, а душевными испытаниями - Игоря, в его номер, где тот просто упал лицом в подушку и отключился. После приезда в пансионат им ещё пришлось побегать - и достаточно активно. Явившие себя из недр салона машины у главного корпуса пансионата Стефан и Эма, по-прежнему, не выпускавший Стефку из рук ни на секунду, произвели на старших танцоров клуба "Танцевальные надежды", собравшихся на крыльце корпуса почти в полном составе - Стас еще с дороги отправил Машере смс-ку о прибытии - эффект разорвавшейся бомбы... Не сильно удивлялся разве что - Макар, да и то, скорее всего, потому, что на его правой руке, старательно прячась за машеровскую спину и стараясь не бросаться никому в глаза, не привлекать к себе внимания, висел этот симпатичный мальчишка - Данила Краснов... А ещё не удивилась Марьяна Пугачева. Она смотрела на двух прильнувших друг к другу ребят с ласковой нежностью. Выражение её лица вдруг напомнило Стасу строки старой бардовской песни: "Цыганка смеется, как плачет, И плачет, как будто смеется..." Кажется - Долина. А еще, Марьяна, явно, хорошо знавшая Стефана - не двинулась с места, не пошла здороваться... Она отлично знала, что и когда нужно делать, "королева московского стандарта" Марьяна Пугачева - особенно, если это касалось её партнера, Эмы Градиевского...И сейчас лучше было - даже не подходить. Но - искренне была поражена Галка. Чуть приоткрыл рот не верящий своим глазам Леша Сёмин. Стас хотел, чтоб все вопросы, которые могли возникнуть у ребят после прибытия в пансионат Игоря и Стефана - и, в первую очередь, конечно, Стефана! - были сняты сразу же и в его присутствии. Поэтому он сам озвучил с крыльца информацию, что к ним на сборы приехал отличный московский тренер Игорь Адлис - его бывший ученик - который поможет ему, Стасу, в работе с младшими группами, включая "индивидуалки" с малышами... И он очень просит Лешу Сёмина максимально быстро - просто завтра утром! - познакомить Игоря с составами детских групп и дать исчерпывающие характеристики по самым "проблемным" деткам: теперь им, Леше и Игорю, работать вместе. Игорь стоял рядом с ним, чуть сзади, за плечом, пошатывался от усталости, но с готовностью ответил на вопросы ребят - какой клуб? С какими классами работал? работал ли с "открытым классом"? - пожал руку улыбавшемуся Сёмину. Стас покосился на Эму, всё ещё стоявшего у машины, прижимавшего к груди Стефку. А это - брат Игоря, прекрасный стандартист категории "Молодежь", недавно переехавший в Москву из Екатеринбурга - Стефан Лилла. И у него за плечами - уже весомые победы на московских и российских турнирах...Это - "друг Эммануила", который поможет ему в работе с детскими стандартными группами. Когда прозвучала фамилия -"Лилла". Макар заинтересовано склонил голову набок - он искоса рассматривал Стефку, а в спину ему сопел Данила, с любопытством выглядывавший из-за его плеча. Почему-то вдруг дернулась и заметно напряглась Галка. Лешка Сёмин закрыл рот, казалось, у него что-то, наконец-то "срослось" в понимании... Он на пару секунд отвернулся от всех к входной двери, после чего - Стас готов был поклясться в этом! - быстро перекрестился и шумно, с облегчением, выдохнул. А сам Стефан, услышав свою фамилию, первый раз за последние одиннадцать часов оторвал лицо от эмкиной груди, чуть развернулся в его руках, нерешительно посмотрел на всех сразу и мягко, тихо сказал: - Здравствуйте. Поздоровались с ним все, почти хором. А за ним, не выпуская его из кольца рук, стоял и, опять же, впервые за последние одиннадцать часов, улыбался Эмка. И вот тут возник вопрос. Стас подготовил для прибывших отличный двухместный номер из клубного резерва - его, по-новой, убрали сегодня, постелили чистое белье... Но, глядя на Эму, на то, как он держит в объятиях Стефку, вопрос - где будет ночевать сегодня и жить до самого конца сборов молодой стандартист Стефан Лилла - даже не возникал! У Стаса не было никакого желания проверять, сможет ли он вытащить брата Игоря из рук влюбленного Градиевского - он, почему-то был уверен, что не сможет... Судя по взгляду, который кинул на ребят Игорь, он был уверен в этом же... Поэтому... После минутного совещания всех заинтересованный сторон, в котором Эма принял участие, выразительно подняв бровь - и лично от него этого было вполне достаточно - постановили: Стефан автоматически отправлялся в номер Эмы, на ту самую кровать, на которой до момента его приезда, располагался Данила Краснов... Данила, опекаемый Макаром, как единственный щенок полицейской овчарки - своей мамой, автоматически отправлялся в номер Макара, на ту самую кровать, на которой до этой минуты располагался Лешка Сёмин... А вот куда отправляется Лешка? Сёмин, парень по натуре веселый и заводной, с трудом сдерживавший пробивавшийся наружу смех, сказал, что готов отправиться куда угодно - от скамейки в парке пансионата, до старой полуразваленной пансионатовской пристройки, возвышавшейся между кипарисами за центральным зданием у самого забора - лишь бы всем было хорошо! При этом ржал в кулак и тыкался лбом Галке в плечо, заставляя ту подскакивать на месте и яростно шипеть на него: - Сёмин!...Ну, ты чего?...Вообще придурок?... Кончай ржать, неудобно же! Потом все долго ходили по этажам - переносили вещи и устраивались на новых - утвержденных самим Стасом! - местах... Но ещё до этого... Стоявший у машины Эма вдруг дернулся, первый раз за всё это время осознанно посмотрел на крыльцо, дернул Стефку, которого прижимал к себе - и потащил его к багажнику... Когда на свет явились выпотрошенные из двух спортивных сумок пакеты, пакетики, пакетища, свертки, кулечки и упаковки с пряниками, купленные Эмкой для Данилы, это зрелище окончательно добило Лешку. Он рухнул на ступеньку крыльца - и зарыдал от хохота: - Ой, мама дорогая!... Эмка, ты чего, с ума сошел?! Ты - на роту брал?! Данька ж помрет - столько съесть!...Я счас сдохну! Уткнувшись, теперь уже ему в плечо, на той же самой ступеньке, заходилась от смеха Галка. Эма стоял над устрашающей горой пряников, обнимал Стефку и гордо улыбался - он выполнил данное обещание. Судя по виду расплывшегося до ушей Данилы, счастье его было абсолютным! Он ходил вокруг сладкой кучи, выдергивал то один, то другой пакет, рассматривал содержимое, читал этикетки... Макар - абсолютно деморализованный увиденным количеством сладостей, но искренне благодарный Эмке за такое - "блин, ну и как это все сожрать-то?!" - внимание к Даньке - снял с себя спортивную куртку, застегнул "молнию", связал рукава, превратил её в подобие мешка. После чего в четыре руки с Данилкой набивал полученную тару пряниками, под колективный гогот стоящих на крыльце. А потом - Игорь развернулся к Стасу и спросил, раз у него, у Игоря в номере образовалась свободная кровать, может быть, Леша Сёмин не откажется разместиться у него? А им и работать вместе - так и удобнее будет. Насмеявшийся до слез Сёмин с готовностью согласился. На чем рабочее совещание сочли законченным. Учитывая наступившую ночь, дружно разошлись по номерам. Только Марьяна, стявшая последней перед входной дверью, изловчилась, меньше, чем за минуту, напоследок обнять Стефку, расцеловаться с ним, стукнуть ему по лбу, опять расцеловаться, обнять Эмку, обнять их обоих, после чего перехватить Галку - и, на пару с ней, самой первой, сбежать в свой номер... И вот теперь Стас стоял на балконе, курил смотрел на почерневшее ночное море и привыкал, привыкал к той, новой, внезапной и очень нелегкой информации, которая обрушилась на него сегодня неудержимым потоком... Привыкал - и учился жить дальше с этой информацией... Хоть как-то приспособиться к ней... Он уже знал, как Эмка Градиевский своим бескомпромиссным поведением едва не довел чудесного мальчишку Стефку до самоубийства... Он уже знал, что Стефка - наплевав на Игоря, да вообще - на всех - готов был руки на себя наложить, наглотаться таблеток, потому что думал, что Эмка его ненавидит. А тогда, семь лет назад, ему такое даже в голову не пришло. А если бы Игорь тогда. Вот это называется - уберегло! Игоря - уберегло, его, Стаса - уберегло. Потому что, если бы тогда, после того разговора, семь лет назад, Игорь... И что бы он, Стас, тогда делал?! Стас не подпускал к себе эту мысль, отшвыривал её от себя - но, даже издали, она была тяжелой и невыносимой... Поэтому Стас отлично понимал, что испытывал за последние сутки Эмка... Лучше, чем кто либо другой! Он, хорошо напуганный происходящим, отдирал побелевшие от безумного напряжения, длинные, выразительные пальцы от пластмассовой поверхности руля, которую эти пальцы яростно пытались смять, раздавить, искорежить, уничтожить - чтобы, если пластмасса всё же треснет, она не пропорола эти самые пальцы осколками... Он перехватывал - пытался перехватить Эмку за шею, за плечи, а тот, даже не осознавая этого, постоянно вырывался - чтобы Эмка не разбил в кровь лоб, которым он с отчаянием, не в силах остановиться, бился в рулевое колесо. Он уже проклял себя двести раз, что задал Эмке те вопросы. Но не мог его остановить. Не мог заставить его замолчать...Перестать рыдать. И, сходя с ума, вынужден был слушать. - Я чуть не убил его! Вы понимаете?! Вы это понимаете?! Он же чуть не умер!... Стефка!... Мой Стефка!...Чуть не сдох из-за меня! Сегодня ночью! Из-за меня!...Вы это понимаете?!...Я - сука! Я - тварь!Я же чуть не убил его! Я тут спал и жрал, а он там... Таблетки купил и ходил с ними! Стефка! И Витька сказал!...И он был прав!... А я не хотел!Я еще сказал - не буду! И слушать не хотел, мудак!... А я же знал, что Стефка - не мог! Я всегда это знал! Вы понимаете - всегда! Я же ублюдок, я же всегда вот тут, тут - я всегда знал, что он - не мог предать! Что он не делал этого!...И всё равно - сбежал! Вы понимаете?!... Я знал, что он - не мог предать! И сбежал!... Я же ударил! Ударил Стефку!Я! Вот этой вот, блять, рукой! Понимаете?!... По лицу!...Я же, блять, в глаза ему смотрел - и ударил! Стефку!.. Чтоб ты сдох!...Я сказал ему!... Понимаете?!...Сказал Стефке, чтоб он сдох! И ударил!А он... Он же... Он меня по руке погладил... Понимаете вы это?! Я его ударил, а он меня! По руке!...Он же даже не понял - за что?! Я же по глазам видел, что не понял!И сбежал! Бросил его!. Там! А Витька сказал... Он сказал, Стефка в окно хотел. Понимаете?! Когда я сбежал. А Витька его стащил! Не я - Витька!...А я подыхать рванул, мудак! А Витька его - с окна!...Я же перезвонил! Я же всё спросил!...Стефка думал, я не люблю! Что не люблю его!... Понимаете?!... Я ж себя тешил, урод! Пусть, блять, страдает! Пу-у-усть! Понимаете вы это?! Я же знал, что он... Я же знал, как ему будет! А я , блять, сидел и тешился!... Я убивал его и радовался...Вы меня спасали, а я его убивал!... Вы понимаете это?!...Вы зачем меня спасли?!...Зачем?!... Чтобы я его убил?!... Я не хочу так!...Я не хочу!... Я же всё!...Всё про него!...Я же видел!...Видел, как он!... Как ему нужно, чтоб я!... Чтоб я рядом!... И радовался!... Пусть!...Пу-у-у-усть мучается!... Пусть, блять, знает, кого потерял!...Он же!... Я же первым!...Я же у него первым был! Это вы понимаете?!...И он верил!.. Любил и верил!...Мне верил!...! А я ублюдок, тешился!... Вы зачем меня спасли?!...Я же сука! Я же права... Права не имею! К нему теперь... Как мне?! Я же его почти убил! Казалось, это будет бесконечно. После этого Стас крепко схватил в охапку рыдающего парня, не давая ему даже пошевелиться, и рассказал ему, как семь лет назад, своей глупостью и идиотизмом за пять минут погубил будущее человека, который был его лучшим другом. Как почти убил своего лучшего ученика. Который мог стать кем-то ещё в его жизни. Но так и не стал. И что они сейчас едут встречать этого человека. И его брата. И что вина у них - на двоих. И что ошибки надо исправлять вовремя. А не спустя семь лет. Потом они молчали. Потом поехали, и Стас следил за тем, чтоб Эмка хоть немного выспался после такого нервного срыва... Когда Эмка проснулся, Стас увидел, что он - справился. Как же он в этот момент был рад!. И сейчас, стоя на балконе и докуривая последнюю в пачке сигарету, Стас очень надеялся, что мальчик привез с собой ту музыку, которую написал Эмке. Она ему сейчас - необходима. А сейчас можно хоть немного поспать. Стасу так хотелось верить, что завтра будет спокойный день. ***** Южная крымская ночь... Теплый влажный воздух вползает в раскрытое окно комнаты. Дремлющее за окном, как огромный гигантский зверь, море шумно вздыхает, переворачиваясь во сне, укрываясь волнами. Залитая ночным сумраком комната. Две кровати. На одной из них плечом к плечу сидят два человека. Две спортивные футболки - бирюзовая и серая. Джинсы. Шлепанцы. У одного в руках плеер для CD-дисков, от него тянется провод наушников. Черные, густые волосы, выразительное, аристократическое лицо, прикрытые глаза. По футболке бирюзового цвета тянется провод наушников. Человек слушает музыку. Из-под опушенных ресниц, по одной, медленно выползают слёзы, соскальзывают по щекам. Длинные, выразительные пальцы рук стискивают плеер. Второй - светлеющие даже в темноте золотисто-соломенные волосы, стекающие на худенькие плечи, нежно очерченные скулы, длинная изящная шея, пальцы правой руки напряженно вздрагивают в темноте, словно наигрывают что-то - прижимается лбом к плечу первого человека. Вздыхает. Вдруг поднимает голову. Прислушивается к чему-то. Или вспоминает. Потом осторожно, бережно отнимает руку первого от плеера. Склоняется к ней - окутывая каскадом светлых, шелковистых волос. Трепетно, нежно, чуть дотрагиваясь, прикасается губами к каждому пальцу. Первый человек вздрагивает. Резко отворачивается к стене. Закушенная губа. Судорожно зажмуренные матово-черные глаза, не способные удержать стекающие слезы. Второй продолжает прикасаться губами к пальцам захваченной им руки. Снова. Снова. Снова. Первый бессильно опускает голову. Музыка в наушниках затихла. Он плачет и уже не пытается этого скрыть. Второй, не отпуская его руки, соскальзывает с кровати на пол, обнимает колени первого, кладет на них голову... Поочередно прикасается губами к каждому пальцу захваченной им в плен руки. Поднимает голову, смотрит в лицо первому. Тянется к нему всем своим худеньким изящным телом. Робко прикасается губами к губам первого. Почти беззвучный шепот. Я люблю тебя. Первый неотрывно смотрит ему в глаза. Почти беззвучный шепот. Прости меня. Второй снова - также робко - прикасается губами к губам первого. Я простил...Я люблю тебя... Ты - единственный. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. Первый снимает с шеи шнур наушников. Откладывает плеер. Обнимает второго, прижимает его к себе. Одним движением перемещает его на кровать, ложится рядом. Его шею обнимают две тонкие руки. худенькое, изящное, истосковавшееся тело прижимается к нему. Мягкие вишневые губы, сладкие даже на вид, восторженно раскрываются ему навстречу. Он приникает к этим ждущим губам, ласкает их губами, языком - все глубже, все сильнее впивается в них, ощущая ответную жадную ласку... Приникает губами к длинной шее, скользит по ней, заставляя второго вздрагивать и стонать. Одним движением освобождает второго от серой спортивной футболки, проводит, еле касаясь, пальцами обеих рук по обнаженным плечам, груди, рукам, животу. Повторяет этот же путь губами. Склонив голову, поочередно прикасается губами к соскам, нежно обводит их кончиком языка, вынуждая второго стонать всё громче... Обеими руками сжимает вздрагивающее, подставляющееся под его ласки, прижимающееся к нему худенькое тело. Рывком избавляется от своей бирюзовой футболки... Страстно обнимает второго, впитывая его всей кожей, ощущая на шее, на груди, на плечах ещё неумелые, но страстные поцелуи. Расстегивает "молнию" на джинсах, стаскивает их, вместе с бельем по длинным, стройным ногам, оставляя второго полностью обнаженным. Задыхаясь от затопившей, бьющей в голову страсти, целует плоский, упругий живот, стискивает, сжимает послушные каждому его движению бедра, ягодицы. Чувствует, как тонкие музыкальные пальцы расстегивают "молнию" на его джинсах, помогает им, сам остается обнаженным... Целует, целует, целует, задыхаясь, распухшие вишневые губы, отвечающие ему всё жарче и яростнее. Шею. Плечи. Грудь. Теряя рассудок от восторга, чувствует, как обожаемое худенькое тело, любимое до слез, само бьется навстречу ему, его рукам, покорно раскрываясь, изнемогая в ожидании... Но - он должен видеть лицо! Ему жизненно необходимо видеть лицо второго, его глаза, когда он снова сделает его своим! Как в первый раз! Стройные, сильные ноги танцора... Упругий, плоский живот... Стефан - перед ним!... Он - готов... Да!... О да!... - Э-э-м-а-а-а!... Господи! Я готов умереть от счастья за этот крик - лишь бы он звучал снова и снова!... - Да, птица моя, да!...Я люблю тебя!... Только - живи! Музыка любви. Музыка тел. Это наша музыка - на двоих. Я люблю тебя! Прости меня! ***** Какой же был отличный день!... Чудесный августовский день, залитый солнцем, пропахший морем и золотистым влажным песком, то тут, то там, внезапно пересыпанный гладкой, обтесанной по краям морскими волнами, "галькой". С самого утра Лешка знакомил Игоря с его новым учениками... Ну, и пусть, что ученики всего лишь - на полторы недели, детям всегда приятно, когда тренер на занятиях обращается к ним по имени. Поэтому Игорь внимательно всматривался в каждого маленького танцора, обменивался с ним парой-другой фраз, что-то даже записывал в маленький блокнот, который носил в кармане спортивных штанов. Леха, оказавшийся приятным и веселым компаньоном по номеру, не отходил от Адлиса, постоянно тормошил его, вспоминал - что ещё надо срочно сделать, куда надо срочно зайти, и с кем - срочно встретиться... Попавший в бешенную людскую круговерть, постоянно подгоняемый Семиным - "Давай, Игорёчек, давай, побежали! Дела не ждут!" - Игорь первый раз увидел Стефку (он был в спортивной тренировочной форме) только ближе к полудню, когда тот, разумеется, вместе с Эмкой, окруженный малышами, выходил из танцевального зала, где Градиевский только что провел стандартную группу. Дети висели у Стефки на руках - по нескольку на каждой - прыгали вокруг него, смеялись, что-то спрашивали... Он смеялся вместе с ними, что-то увлеченно рассказывал. Так бесцеремонно обращаться с Эмой малыши боялись, робели, искоса поглядывая на него, но Градиевский, стоя рядом с гомонящей детской толпой, окружившей Стефку, казался вполне довольным происходящим. Увидев Игоря, Стефан осторожно прорвал оцепление из маленьких танцоров, подбежал к Адлису - поздороваться... Видя его абсолютно счастливое лицо, сияющие глаза, то, с какой безграничной нежностью Стефке в затылок смотрит Эма, старающийся, чтобы этого никто не заметил, Игорь думал, что эта поездка в Керчь, наверное, была самым правильным поступком в его жизни...Вы только посмотрите, что стало с мелким всего за двенадцать часов, прошедших с момента их приезда сюда!...На человека же стал похож, честное слово! И, если для того, чтобы у Стефки были такие - ошалевшие от счастья - глаза, ему надо ходить, уткнувшись в своего Эмочку - да ради бога! Пусть ходит, не жалко! Первый раз за всё последнее время Игорь Адлис был полностью спокоен за своего младшего троюродного брата! Тем более, что дальше, по коридору холла стоит, не сводя со Стефки глаз, такой охранник - не Игорю чета! Распотрошит - и не заметит, если - что. Игорь с большим интересом поглядывал на Марьяну, выскочившую из зала следом за ребятами... Это же ей он звонил, буквально, день назад с просьбой повлиять на Эмку. Стас уже рассказал ему, что, в итоге, они все опоздали со своими благими намерениями, а повлиял на Эмку, как это ни странно, танцор достаточно среднего уровня, но, при этом, отличный парень и очень чуткий человек - Виктор Мохов - который позвонил Эмке сам, хотя его никто и не просил, и просто сказал, что он, Эмка - придурок! И ещё как-то его обозвал... И именно после его звонка Эма, как говорится, "стал адекватен". Игорь не представлял, какими словами он сможет отблагодарить Марьяну за беготню в три часа ночи по керченским улицам в поисках уже "ставшего адекватным" к тому времени Эмки. но он придумает! Он обязательно придумает! А сейчас хорошо бы найти Стаса и согласовать, что ему делать дальше. Ему очень нравятся эти малыши! Он готов с ними работать, много работать! Может быть, впервые за семь лет, он жалеет, что ни разу за семь лет не думал о возможности работать вместе. Ему нравится эта команда! Нравится Машера, яростный, эффектный танцор. Нравится молодой, даже младше Стефки, паренек Данила, как привязанный ходивший за Макаром. Нравится Лешка Сёмин, Марьяна, Галка. Нравится даже Эма Градиевский, который, оказывается, умеет так любить его Стефку. Ему нравятся эти маленькие танцоры! Черт возьми, Стас, спасибо, что ты меня позвал. Правда, спасибо. Какой же отличный день! Макар, по-прежнему не оставлявший Данилу ни на минуту, намотавшись за день, к вечеру расположился на лавочке за главным корпусом. Рядом с ним, ласково глядя на него, привалился на спинку скамьи Данька... Сегодня он помогал Машере вести латинские группы для малышей, учил их простым связочкам D-класса, но ему так понравилось, как дети смотрели ему в рот, старались, даже огорчались, если не получалось... Тогда он подходил, показывал связку ещё раз, помогал понять, в чем ошибка... Они такие смешные, маленькие! Оказывается, это очень интересно - тренировать младших! В клубе ему не давали работать с младшими, а вот с Макаром... Макар. Его Макар! Тоже устал. Да, они оба - устали, но настроение было отличное! Макар сидел на лавке, прикрыв глаза. Он не мог избавиться от картинки, со вчерашнего дня то и дело, всплывавшей перед глазами: стоящий рядом с машиной Эмка Градиевский, прижимающий к себе худенького хрупкого паренька с золотистыми волосами. И - крупным планом! - Эмкины глаза. Глаза - чудом не погибшего человека, который только силится осознать, что он жив. По-прежнему, жив. Ну, и отлично что всё разрулилось! Тогда, в марте, Макар, конечно, слышал о том, что у Эмки возникла странная дружба с каким-то пацаном из региона. При том, что Градиевский все тщательно скрывал. Надо бы вспомнить, а кто ему об этом сказал? Не наши, факт - в клубе никто ничего не знал. И что дружба очень тесная, чуть ли не амурчик прямо... А кто же мог об этом знать? Эта мысль - кто мог знать? - иногда беспокоила Макара, но сегодня... В такой день... Так не хотелось думать о неприятном. Потом. Тогда, встречая эмкиных гостей в то воскресенье, он боялся пропустить именно его - Стефку, о котором знал только, что ему лет семнадцать, не больше, очень худой и - блондин... И фамилия - Лилла... Как латинист, Макар не всегда успевал следить за кадровыми обновлениями в рядах стандартистов. и Стефку на тот момент, в лицо ещё не видел... Вчера увидел. Их - вместе. И, сразу же, понял про своего одноклубника, Эмку Градиевского, столько, что ему, наверное, года не хватило бы, узнавать всё это по-другому. Главное - Эмка счастлив! Безумно счастлив! И Макар видел это собственными глазами... - Молодой человек, простите, вы мне не поможете? - вежливый голос прозвучал откуда-то сбоку. Макар открыл глаза. В нескольких метрах от него коренастый, широкоплечий парень тянул по тропинке к хозблоку пансионата здоровую упаковку, похоже, с чем-то съедобным - на боку упаковки красовалась этикетка с какой-то бутылкой. Парень страдальчески пытался поднять её на руки, у него ничего не получалось. - На минутку, если можно... - он умоляюще посмотрел на Макара. - Это в столовую, на завтрак... По земле просили не волочь, а я поднять не могу... А помощник, скотина, запил... Метров двадцать, а?... Вон, за тот угол, и - всё. Макар хотел сперва отказаться, но ему стало неудобно - парень так искренне и беспомощно смотрел ему в глаза. Он покосился на задремавшего на лавочке Даньку. Надо бы разбудить и взять с собой. Но - жалко. Так хорошо сопит. Данька. Его Данька. У Макара не поднималась рука будить Даньку, когда тот спал - так забавно он морщил нос во сне, так сладко причмокивал губами. Так,стоп! О данькиных губах он будет думать вечером, в номере. Ладно, пусть подремлет, дело-то минутное, тут пара шагов. И Макар уверенно пошел на помощь. Когда, через несколько минут он вернулся - этот дурик умудрился дважды уронить свой край упаковки, при этом долго извинялся и переживал - Даньки на скамейке не было. Просто - не было. Нигде! Он не мог уйти. Он же спал! Он бы никуда не ушел без него. Без него. От него. Сам не ушел. Сам бы не ушел? Сам бы? Значит... Макар заметался по площадке с лавочками... Ни следа! В глаза бросилась приоткрытая калитка заднего "черного" хода в пансионат... В нее всегда вносили продукты и другие хозяйственно-бытовые принадлежности, необходимые для жизни пансионата. Макар бросился к ней. Он звал, кричал, орал, срывая голос. Снова орал, заходясь в животном ужасе, в истерической панике, прихлопнувшей его, как втрое сложенная газета - муху... Вокруг стояла абсолютная и мертвая тишина. Макар выскочил за калитку и - непрерывно оборачиваясь вокруг себя, пытаясь смотреть во все стороны сразу, продолжая непрерывно орать, кричать - звать Даньку! - побежал в сторону моря, туда, где возвышались невысокие деревянные домики керченского "частного сектора". Он не знал, что, пока он еще был на территории пансионата, Данька находился буквально в пятидесяти метрах от него, в здании старой уже начавшей разваливаться хозяйственной пансионатовской каменной постройки, брошенной, в свое время, как "долгострой", и никому не нужной. Он не знал, что Данька лежит на полу, избиваемый теми же самыми руками, которые и сдернули его, дремлющего с лавочки - сдернули, зло схватив в охапку, зажав рот, не позволяя издать ни звука. Он не знал, что через минуту после того, как он в панике вылетел с территории, к четверым молодым еще парням, избивавшим Данилу, присоединится пятый - невысокий, широкоплечий и коренастый. Тот самый, который дважды ронял свой край упаковки. А у стены, радостно наблюдая за избиением, стоят,предвкушая праздник, два подростка. А упаковка - набитая внутри тяжелым железным бросовым хламом - сиротливо валяется в зарослях лопухов. ***** - Слышь?... Твой орет!... Видать, соскучился... О, погнал... Слышь?... Говорю - погнал новую девочку себе искать!... Понял, нет?... Щас поймешь! Ехидный издевательский голос. Чужая, вонючая ладонь зажимает рот. Исчезает. Удар! Тяжелый, уродливый кулак с гнетущим запахом чего-то едкого, щиплющего глаза, врезается в лицо. Он откидывает голову назад - чтобы отодвинуться от удара... Хоть чуть-чуть отодвинуться. Толстые, мясистые пальцы с наслаждением впиваются в подбородок... Чужая, шершавая, едко пахнущая ладонь накрывает рот, разбитые губы, сминает их, сдавливает. Тянет его голову обратно, туда, где - боль. Не надо! Пожалуйста! Удар! Кожа скулы не выдерживает атаки, лопается... В образовавшиеся разрывы, словно пытаясь закрыть из собой, защитить, из тонких прорванных капилляров, медленно вползает кровь. Чужая, шершавая ладонь взмывает в воздух, радостно, с удовольствием обрушивается на разбитую скулу со звериной, угрожающей яростью. Удар! Боль ударяет в мозг! Вспыхивает в нем ослепительной лампочкой...От неё кругами разлетаются волны... Волны боли... Он хочет погасить её, но у него не получается. Голова запрокидывается, дыхание перехватывает. Больно! Очень больно. На глазах выступают слезы. Хочется зажмуриться, не видеть, не слышать... Может быть, тогда весь этот кошмар исчезннет?! Не может быть, чтоб это всё - было! Было на самом деле, вот сейчас. С ним. Удар! Сине-белая выцветшая кроссовка с потертыми, в двух местах связанными узелками, шнурками, с сильным замахом врезается под ребра. Удар! Дыхание перехватывает... Из желудка поднимается к горлу какая-то кислая муть, мешаающая дышать. Больно!. Он пытается отползти, подтягивая себя руками по грязному, измызганному полу, чтобы хоть как-то, хоть немного отодвинуться от следующего удара. На пальцы руки, пытающиеся оттянуть своего владельца подальше, в безопасность - резко, безжалостно - с медлительным удовольствием опускается потертый пляжный шлепанец. Толстые, слегка деформированные обувью пальцы. Грязноватые, неровные по краю ногти. - Куда, педрила?!... Куда пополз?!... Мы к тебе в гости, а ты?... Нехорошо. Ехидный, издевательский голос звучит откуда-то сверху, с высоты. С той высоты, на которой он сам был еще совсем недавно. Сейчас ему кажется, что он давно, очень давно - всю жизнь - провел на этом замызганном, заплеванном полу пансионатовской пристройки. И останется здесь навсегда. Чужая рука грубо вцепляется в волосы, тянет, тащит, волочет по полу назад - за волосы. На глазах выступают слезы. Больно! - Смотрите-ка... Наша девочка какую прическу себе отрастила, а? Парни - вам нравится?! Мне - так очень! Рука швыряет его лицом в пол, снова вцепляется - продолжая тянуть за волосы, дергать, рвать. Его переворачивают. Над ним склоняются пять лиц, потерявших, давно уже потерявших человеческий облик. Прыщавая кожа на щеках, мясистые, с очень заметными красными жилками, носы. Мутные, заплывшие восторгом садизма, глаза. Немытые волосы, свисающие сальными прядками. Тяжелое дыхание. Смрад нечищеных зубов. Его прижимают к полу - за руки. За ноги. Чужие руки безнаказанно шарят по телу... Забираются под футболку, задирают её......Толстые пальцы впиваются в ребра, в живот - до боли мнут, выкручивают кожу. - Парни, смотрите - какой хорошенький, а?... Какая у нас сегодня девочка красивая!...Ну, ты постараешься для хороших мальчиков, да?... Ты же все умеешь, верно?!... Знаешь, как, куда, да?... Ты уж постарайся, чтоб нас порадовать... А то нечестно... Под всех ложишься, а мы тоже хотим, да, парни? Склонившийся над ним - коренастый, широкоплечий человек с едким дыханием - радостно смеётся. Вместе с ним - так же радостно - смеются его подельники. Один из них, выразительно глядя на широкоплечего, подбрасывает в руке двухлитровую пустую бутылку из-под "Спрайта". Тот одобрительно кивает головой: - Точно - точно. Для разогрева - самое оно...Чтоб шевелился лучше, радостнее. И, склонившись к Даниле испитым, уродливым от ощущения безнаказанности лицом, весело говорит: - Ну что, педрилка?... Готов гостей принимать?... Снимай штаны - знакомиться будем. И - опять радостно смеется. Чужие руки одним рывком расстегивают "молнию" на джинсах. Нет! Не надо! Макар! Макар, где ты?! Макар! Помоги мне... В последней беспомощной попытке отбиться от чужих рук, он не видит, что в нескольких шагах от него, прижавшись спинами к каменным стенам постройки, с побелевшими от страха лицами - они же не об этом просили! Только навтыкать, а не...это... - замерли два его одноклубника. Один из них - полный, с рыжими волосами. Второй - очень худощавый, даже аскетичный. И никто из участников происходящего не знает, что с двух сторон здания, там где старые стены пошли трещинами и часть фундамента уже обвалилась, образовав узкие проходы, заросшие огромными лопухами, на эту сцену внимательно смотрят две пары глаз. Одни - насмерть перепуганные, еще не понимающие, что же они, собственно, видят. И вторые - уже все понявшие, в ужасе узнавшие некоторых знакомых... мать твою, до чего же знакомых...действующих лиц. Две пары глаз в долю секунды пересекаются, видят друг друга, осознают друг друга. И - одновременно исчезают.