Fried Eggs and Honey

Деревня погрузилась в темноту меньше, чем за пять минут. Меня всегда поражало, как быстро можно покинуть цивилизованный мир и оказаться чёрт знает где. В Берлине, даже на его окраинах, ты всё равно был где-то. Но стоит только сесть на поезд до Шверина, проехать вдоль озера — и вот ты уже в совершенно другом мире. Мы с Флаке часто бывали за городом, мотаясь с одного концерта на другой. Обычно пейзажи Мекленбурга, проносящиеся за окном, меня совсем не волновали. Сидя в безопасности фургончика Алёши, я частенько рассматривал их сквозь марево от жары, борясь со скукой по дороге на очередное выступление на очередном поле. Концерты на пляжах Хиддензее нравились мне больше — там всегда царила особенная атмосфера, не в последнюю очередь из-за ностальгии Алёши по детству. Да и у меня сохранились приятные воспоминания об этом месте: маяк, лес, в котором мы ночевали в спальных мешках и собирали дрова для костра, и неизбежные пьяные джем-сейшены, за которыми обязательно следовали спонтанные концерты. Я люблю пляж и не то чтобы ненавижу сельскую местность — просто предпочитаю город. В городе всегда понятно, где ты. А в деревне, если только нет какого-нибудь чёткого ориентира, приходится полагаться на коров и лес. Только вот коровы имеют обыкновение двигаться, а деревья для меня все на одно лицо. И, конечно, в темноте ни черта не видно, куда идти. Вот почему я хотел взять такси от деревни, но Флаке заныл, что у него мало денег, и лучше пойти пешком — всё равно недалеко. Иногда Флаке предлагал действительно отличные идеи. Эта была не из таких. На прошлой неделе кто-то где-то пригласил нас на вечеринку. Мы понятия не имели, куда идти, и кто именно нас позвал, но у нас на руках был адрес и общее направление, так что этого было достаточно. Мы долго шли по дороге из Хоэн-Фихельн, оставив позади мрачные силуэты деревенских домов и островерхий шпиль местной церквушки, пока не услышали звуки баса. Словно крысы, идущие за дудочкой Гамельнского крысолова, мы поспешили на звук музыки. Дорога раздвоилась, и после короткого спора мы выбрали правую тропинку. Дорожка исчезла уже через сто метров, и нам пришлось топать через грязное и размытое поле, которое с каждым шагом становилось всё непроходимее. Музыка, правда, стала громче, и когда впереди замаячили окна дома, где проходила вечеринка, я не сдержался и победно хмыкнул: — Видел? Говорил же, что нам сюда. Флаке меня проигнорировал. Он старался пробираться через грязь с малыми потерями, поэтому передвигался походкой бешеного краба, скользя по земле в такт музыке. Я узнал песню Гэри Ньюмана и напевал себе под нос, пока Флаке не соизволил заговорить со мной. — Хорошо, что тут не так много соседей, никто на шум не пожалуется, — заметил он. — Блядь! Что это было? Что-то шевельнулось в темноте под нашими ногами. Я постарался пнуть это нечто и промахнулся. — Крыса, наверное. — Крыса? — Флаке мигом встал поближе ко мне. — Ладно, Пауль, давай обратно в город. Бары ещё открыты. В другой раз придём. То, что коснулось ноги Флаке, теперь решило приземлиться на мой ботинок, и мне стало интересно. Я порылся в карманах в поисках зажигалки, щёлкнул ею и посветил на землю. На меня уставилась бесформенная кучка грязи с блестящими глазами и тут же прыгнула куда-то в темноту. — Лягушка! Грёбаная лягушка! — с отвращением выплюнул Флаке. — Не, это не лягушка. Это жаба. — Какая-то хренова амфибия, какая разница. А это ещё что за фигня? Господи, этот парень живёт на болоте. У меня ноги промокли. — Хватит ныть. Идея твоя была, забыл? — Не помню. — И это не болото. Просто мокрое поле. Флаке коротко усмехнулся. — Это — чёртово болото. К тому времени мы уже достаточно приблизились к дому, чтобы различить движение внутри и услышать голоса и смех, перекрывающие музыку. Во всех окнах горел свет, и что-то мелькало в саду, словно стая светлячков. Подойдя ближе, я понял, что светлячками были люди, сидевшие на капоте траби. Они передавали друг другу косяк, в промежутках смоля обычные сигареты, и радостно поприветствовали нас, когда мы подошли. Прямо к дому вела дорожка из гравия, которую мы как-то умудрились проворонить, когда свернули на развилке. Флаке пробурчал что-то о моём топографическом кретинизме и прошёл в дом. Я на секунду задержался на пороге, махнулся сигаретами с какой-то девчонкой, быстро затянулся и зашёл внутрь навстречу выпивке и развлекухе. В нашу с Флаке берлинскую квартиру помещалась куча народу. Нам повезло — у нас даже был балкон, куда можно было поставить диван, если размещать гостей было больше негде. Но я ещё никогда не видел такое количество людей в одном доме. Яблоку негде было упасть. Я едва мог разглядеть пол под своими ногами и просто отдался на волю толпы, болтаясь из одной комнаты в другую. Если я видел кого-нибудь, с кем хочу поговорить, то просто хватался за чужую руку и утягивал этого кого-то за собой. Добраться до выпивки было трудно, но рядом неожиданно появился Флаке, всунул мне в руки бутылку шнапса и снова растворился в толкучке. Увлёкшись разговором с парнем, которого немного знал по концертной тусовке, я и не заметил, как быстро прикончил больше половины бутылки. Нас оттеснили к стене, и от жары и шума я уже начал чувствовать пьяную тошноту, как вдруг заметил окно, выходящее на заднюю веранду дома. — Тут жарковато. Может, на улицу? — спросил я, махнув полупустой бутылкой в сторону окна, и неловко выплеснул часть алкоголя на своего собеседника. — Бля, извини! Слушай, там, кажется, задняя дверь есть. Пошли. Кажется, мне сказали, что туда нельзя, и что вечеринка внутри, а не снаружи, и вообще там холодно, но если уж я что втемяшил себе в голову, то пойду до конца — неважно, насколько дурацкой идеей меня осенило. И вообще, что было плохого в том, чтобы выйти наружу, передохнуть и немного проветриться? Прихватив с собой шнапс, я протиснулся на кухню, а оттуда добрался до двери. Пару раз дёрнув ручку, я зажал бутылку подмышкой и попытался стряхнуть с себя плетёную штору, зацепившуюся за мой рукав. Поочерёдно обматерив штору, дверь и хозяина дома, я снова нажал на ручку, дверь наконец-то распахнулась, и я вывалился наружу. Что-то тонкое и холодное тут же ткнулось мне в бок. Я заорал от неожиданности, уронил бутылку и отпрыгнул в сторону — подальше от хрени, которая меня атаковала. На улице было темнее, чем я ожидал, поэтому я машинально потянулся снова открыть дверь — так хотя бы было видно, что составило мне компанию. Промахнувшись мимо ручки, я ухватился за ещё одну острую фигню. На ощупь было похоже на влажную и скользкую трость — от моего прикосновения она зашуршала, упала, увлекая за собой другие палки, и вот уже целая охапка повалилась на землю с грохотом, который на мгновение заглушил даже гам в доме. — Твою ж мать! — воскликнул я, отпрыгивая в сторону. Потеряв равновесие, я тяжело плюхнулся на пол, и что-то подо мной с громким треском сломалось. Секунду спустя я уже шипел от боли — что-то очень острое и гибкое впилось в самую нежную часть моего тела. — Ладно, — в никуда протянул я, прекратив материться. — Ну и что это за хрень? — Ива, — ответили мне. Я так обалдел от ответа, что просто застыл, где сидел, среди упавших и сломанных прутьев, и ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Из своего унизительного положения на полу я смог различить только фигуру, сидящую в кресле-качалке в паре шагов от меня. — Ива? — переспросил я. — Какой идиот держит иву на пороге? Это же опасно. Люди могут споткнуться. Я шнапс потерял из-за этой чёртовой ивы. Вот и где он теперь? Парень в качалке рассмеялся. Его смех оказался глубоким и приятным, и я моментально забыл о пропавшей бутылке. Перестав беспорядочно хвататься за ивовые прутья, разбросанные вокруг, я поднялся на ноги. Я понятия не имел, что теперь делать, поэтому снова обернулся к парню. — Ты чего тут торчишь в темноте? — Любуюсь видом, — в его голосе слышалась улыбка. Я обернулся, но не увидел ничего, кроме смутных силуэтов вдали. Лёгкий ветерок всколыхнул деревья неподалёку. Я вспомнил, что куртка осталась внутри, и поёжился. — Холодно? — Ага. Пойду лучше внутрь. — Возвращайся на рассвете. Будет красивее. — По утрам вообще всё кажется лучше, да? — фыркнул я. Он только усмехнулся в ответ. Я снова опустился на порог, свесив с него ноги, и пошарил носками ботинок — внизу оказались ступеньки. Вот так-то лучше. Ещё больше грязи я бы не вынес. — Флаке говорит, что тут болото, — сказал я парню. — А по мне так это просто размытое поле. Слава богу, мы уже установили сцену. На нашем поле хоть сухо. Не хотелось бы ставить аппаратуру посреди топи. — Кто такой Флаке? — спросил он, пытаясь поддержать беседу. Я махнул рукой в сторону дома. — Мой сосед по квартире. А ещё наш клавишник и ударник. Ну, как ударник — он иногда играет на треугольнике. Алёшина была идея. Он где-то отрыл треугольник и приделал его к синтезатору Флаке. Грёбаный треугольник! Дерьмо такое. — Ты в группе? Я лениво откинулся на спину. — А то! Конечно, в группе. Думаешь, я просто так по кайфу по полям болтаюсь? У нас завтра концерт. Или послезавтра. Короче, скоро. Приходи. Выберешься из своего болота на нормальное сухое поле. Это ж совсем другое дело. — Я живу не на болоте. — Ну, ещё бы. Ты, наверное, живёшь где-нибудь в Бад-Кляйнен… — трудно было произносить такое на пьяную голову, - …или где-то там. — Нет, — терпеливо ответил он. — Я живу здесь. Я уже практически лежал. — Здесь? В смысле, вот в этом самом доме? — Да. — Ни фига себе, — пробормотал я, часто моргая, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Не помогло. — Тогда ты реально живёшь на болоте. Я утону, если засну? Качалка заскрипела, когда он наклонился вперёд. — Я не дам тебе утонуть. Он взял меня за руку, и я подумал, что у него, наверное, зрение, как у кошки, раз он так хорошо видит в темноте. Хотя он просидел снаружи всю ночь, прикосновение было тёплым и надёжным. Только по пьяни можно так довериться чужому человеку. Я заснул, держа его за руку.

***

Было ещё темно, когда я проснулся, но горизонт уже был тёмно-синим, а не чёрным. Вечеринка закончилась, и вокруг было по-деревенски тихо. Я слышал плеск воды где-то неподалёку и чувствовал запах мокрой травы и сигаретного дыма. Меня укрывал толстый вязаный свитер. Он был тёплым и тяжёлым, но меня бесило, что ноги под него не помещались — на веранде было холодно. Я пожаловался вслух. — Некоторым не угодишь, — подал голос парень. Я повернулся на бок, лицом к нему. — Ты ещё тут? — Вообще-то, это мой дом. — Ну да, — кивнул я. — А почему ты не в кровати? — Потому что на ней кто-то трахается. Приходится бодрствовать. — Господи, как хорошо, что я тут не живу, — я сел и понял, что алкоголь ещё не до конца выветрился. — Ты… Как тебя зовут, кстати? — Тилль. — Привет. А я Пауль. Какое-то время мы сидели в тишине. — Вау, и разговор сразу затух, — весело сказал я. — Хочешь сигарету? Как раз хватит на парочку предложений. Я пошарил по карманам и выудил помятую пачку и зажигалку. Честно говоря, мне больше хотелось увидеть его лицо, чем покурить. — Спасибо, — Тилль взял сигарету и склонился к огоньку зажигалки. Я не убрал её даже после того, как он прикурил, и всматривался в него, пока он не отстранился, снова устраиваясь в качалке. Я щелчком закрыл зажигалку, и вокруг сразу стало гораздо темнее. — Ну что? — спросил он. — Выгляжу так, как ты думал? — Да. Нет. Всё сразу. Его голос был мягким и тёмным, так что я ожидал увидеть что-то подобное, но черты, которые я разглядел в неверном свете пламени, оказались другими. Я с удивлением заметил шрамы на его щеках, хотя он специально склонил голову так, чтобы волосы, падающие на лицо, скрывали их. Мужественное лицо, чётко очерченный рот. Я офигел, что такой привлекательный парень весь вечер просидел на веранде, вместо того чтобы веселиться на собственной вечеринке и клеить девчонок. На секунду наши взгляды пересеклись. Я еле успел увидеть растерянный взгляд тёмных глаз и густые брови, как Тилль тут же опустил голову. Он что, стеснялся? Мало кто тушевался в моей компании. Я мастерски умел разбалтывать тихонь, мог говорить о чём угодно и с кем угодно. Выудить из незнакомца рассказ обо всей своей жизни мне удавалось быстрее и куда менее болезненно, чем это проворачивали штази. Но, кажется, в этот раз мне достался достойный соперник. Тилль был болтливым, как бревно. Я злобно подумал, что, видимо, поэтому его порог был пристанищем для ивовых прутьев. — Ты светлый, — неожиданно сказал он. — Не ожидал. Странное начало разговора, но всё же лучше, чем ничего. — Ага. А мне нравится. Приходится краситься раз в пару недель, а то корни отрастают. Я тщетно попытался причесаться пальцами. Спереди мои волосы были короткими и торчали дыбом, а сзади я отращивал, чтобы завязывать их в подобие хвоста. Дело было не в каком-то там стиле — просто меня стриг Флаке. Мне не хотелось и дальше обсуждать стрижки, поэтому я спросил: — Зачем тебе ива? — Я плету корзины. Я громко рассмеялся и тут же заткнулся, когда понял, что он серьёзно. — Правда, что ли? — Абсолютная. Хочешь корзинку? — Вот уж нет, — я уже собрался зажечь сигарету, как до меня дошло. — А это не опасно — курить рядом с этими… палками? Прутьями? Что, если они загорятся? Кончик его сигареты ярко вспыхнул, когда он затянулся. — Тогда они сгорят. Это же дерево. Отлично горит. — Я не такой тупой, каким кажусь, — фыркнул я. У Тилля вырвалось тёплое, щекотное «хм-м-м», и я принял это за согласие. — Серьёзно, — продолжил он. — Это неважно. Я запросто достану ещё. На берегу озера есть ещё ивы, а если вдруг какие-то цвета закончатся, то просто поеду и докуплю пару прутьев. — Цвета? — повторил я. — Это же просто дерево. Какой у дерева может быть цвет? — Вообще-то… — Тилль замолчал, стряхнул пепел с сигареты и покосился на меня. — Тебе не очень интересно, да? — Да это просто потрясающе, — иронию в моём голосе не услышал бы только глухой. — Эй, ты сам спросил. Это практично, красиво, оплачивается неплохо… — И пиздец как странно, — кивнул я. — У меня хорошо получается, — он поднял ладони в сдающемся жесте. — Это… В общем, я это умею. Мы молча наблюдали, как синяя дымка размывает серые рассветные сумерки. Мне стало интересно — неужели он сидит так каждое утро, встречая восход солнца? Такой свободы должно быть в меру. Я плотнее закутался в свитер на своих плечах и запоздало понял, что он, наверное, принадлежал Тиллю. Смутившись, я стащил его, свернул и положил на ступеньки за своей спиной. Тилль спрятал глаза за чёлкой и промолчал. — Ты правда плетёшь корзины? — Да. — Почему? Тилль не спешил с ответом. — Потому что мне не нужно ни с кем говорить, пока я работаю. — Оу, — я задумался, не было ли это намёком заткнуться. — Готов поспорить, ты всё равно это делаешь. — Прости? — Спорим, что делаешь, — я зевнул, снова лёг на дощатый пол и прикинул, нельзя ли использовать свитер Тилля, как подушку. — Говоришь, в смысле. Уверен, ты сидишь тут и болтаешь с ивой или цветами, или рыбами, или даже с птицами. Тилль мягко усмехнулся, словно его позабавили мои слова. — Не совсем. Иногда, правда, говорю с радио. — Ну, оно хотя бы отвечает, — заметил я. — Ладно, собеседник из него так себе, но… — Ты прав. С ивой я тоже разговариваю. Она отвечает. Я резко сел на месте. — Серьёзно? — Конечно. Оставайся завтра, покажу. — Ты самый странный чувак из всех, которых я встречал, — почти честно выдал я. — И как тебе тут не скучно? — Вечеринка кончилась, — я пожал плечами и кивнул на тёмные окна дома. — А с тобой вроде интересно. Я помедлил мгновение, а затем, не успев подумать, затараторил: — Знаешь, я много болтаю. Постоянно. Даже, кажется, во сне. Не знаю, почему. Если не слышу свой голос, мне становится страшно. Это как страховка. Зона комфорта. Ненавижу тишину. Она такая… ненавижу её. — Здесь не тихо, — возразил Тилль. Какое-то время мы вслушивались в шум воды и ветра и чириканье просыпающихся птиц. — Тут не слышно машин, — я покачал головой. — Нет громкой музыки — ну, сейчас, по крайней мере. Никакой движухи. Поэтому с тобой интересно. Ты такой спокойный. Как ты вообще можешь быть таким спокойным и тихим? Ты как будто мёртвый или типа того. Тилль молчал так долго, что я успел испугаться, что обидел его, но потом он мягко произнёс: — Может быть, в этом весь секрет. Может, надо быть немного мёртвым внутри. Поэтому ты никогда не молчишь, Пауль. В тебе слишком много жизни. Я честно не знал, что на это ответить, поэтому неловко поёрзал на пороге и просто сказал: — Спасибо. Тилль опустил голову. — Ты много улыбаешься. — А ты много смеёшься, — улыбнулся я. — Неправда, — удивлённо вскинулся он. — Ещё как правда. Тилль уставился на меня с искренним изумлением. — Странно. — Да, странная была ночка, — я снова зевнул. — Ладно, я ещё посплю. С полчасика. Разбуди меня, ладно?

***

Он не разбудил. Когда я проснулся во второй раз, Тилль спал в кресле-качалке: спутанные тёмные волосы, скрещенные на груди руки и глубокое, спокойное дыхание. Какое-то время я просто наблюдал за ним — хотя выглядел он очень даже умиротворённо, в такой неудобной позе у него наверняка ужасно затекут ноги. Сделав это бессмысленное наблюдение, я поднялся с пола и отправился в дом на поиски еды. Роясь на кухне, я шумел так, что и мёртвого из могилы бы поднял. Отовсюду начали доноситься жалобные стоны, но никто не сказал мне ни слова, даже когда я начал петь. К пробуждению Тилля я даже умудрился кое-что приготовить. Такое для меня было редкостью, и я ожидал как минимум одобрения, если вообще не восхищённой похвалы. Толкнув дверь плечом, я вышел на улицу. — Гляди! — позвал я, гордо держа сковородку. — Я сделал завтрак. Тилль отбросил с глаз чёлку и окинул меня пристальным взглядом. При дневном свете он казался другим — отчуждённым и замкнутым, — но потом узнал меня и вежливо улыбнулся. — Что это за хрень? Воняет жутко. — Э-э-э… Это яичница. Ну, или была ею, — я наклонил сковородку, но глазунья даже не сдвинулась с места. — Только вот у тебя масла не было. Пришлось импровизировать. — Это что… — Тилль слегка вскинул брови. — Мазут? Я снова взглянул на сковородку. Яичницу окружало жирное чёрное месиво. И правда похоже на мазут. — Нет, — уязвлено ответил я. — Это мёд. — Яичница с мёдом. Ну конечно. Я понятия не имел, был ли это сарказм, поэтому на всякий случай добавил: — Мёд почернел только потому, что ты сковородку нормально не вымыл. Не знаю, что ты там готовил в последний раз, но оно было очень… чёрным. Тилль потянулся, и качалка под ним заскрипела. — Наверное, спалил в ней что-то. Неважно. Вкуснее будет. Я уже хотел согласиться, но тут дверь открылась снова, и в проёме показался Флаке. Сощурившись от яркого солнечного света, отражавшегося на поверхности озера, он прикрыл глаза ладонью и издал звук, похожий на «уууррррггхххх». — Доброе утро! — весело воскликнул я, зная по многолетнему опыту, что Флаке не был нормальным человеком как минимум до полудня — особенно если перед этим бухал всю ночь. — В жопу иди, — бодро ответил он. — Чем пахнет? — Завтраком, — я сунул сковородку ему под нос, надеясь, что он вытворит что-нибудь забавное — блеванёт, например. Пришлось разочароваться. — Я не буду это есть. Выглядит как… Не знаю, на что это похоже, но есть я это не стану. — Прекрасно, — кивнул я. — Потому что это вообще не для тебя. Это наш завтрак. Сделаешь себе свой. Флаке нахмурился, услышав «наш», и выглянул наружу. — А это ещё кто? — спросил он, заметив Тилля в качалке. — Это Тилль. — А, — Флаке вяло махнул рукой. — Привет, Тилль. — Это его дом. — Ага, — кивнул Флаке. — А почему еды нет? — Видимо, потому что мои гости всё съели, — ответил Тилль. — Да. Наверное. Тебе надо бы прикупить ещё хавки, мужик. Умираю от голода, — Флаке поправил очки и зевнул, потеряв интерес к разговору. Я успел заметить, как на середине зевка до него наконец-то дошло. — Блядь! — вырвалось у Флаке, и он уставился на Тилля. — Так это твой дом? — Да. — Оу, — Флаке почти болезненно скривился. — Чёрт. И проигрыватель твой, да? И, э, пластинки? — Да и снова да, — терпеливо, как всегда, ответил Тилль. — Я… кажется, я сломал кое-что. — Проигрыватель или пластинку? — Пластинку, — Флаке снова поморщился. — Может быть, даже две. — Флаке! — шикнул я и ткнул его в живот сковородкой. — Да что? — обиделся он. — Они были ужасными. Народные песни. Народные песни! Какой-то идиот врубил их на полную громкость, и я взбесился. Рок-н-ролл — одна фигня, но это… Да такие пластинки вообще надо… Э, то есть, прости, мне правда жаль. Случайно вышло. Я не хотел… на них наступать. Тилль пожал плечами. — Я их у отца украл. Ломай, сколько хочешь. — Клёвый парень, — бросил мне Флаке, возвращаясь на кухню. — А яйца ещё есть?

***

Мы с Тиллем позавтракали на веранде. Я нашёл только одну вилку, так что мы ели прямо из сковородки, по очереди набивая рты медовой яичницей. Чёрная жижа на вкус напоминала мясо с луком. У меня ещё никогда не было такого странного завтрака. Тилль за всё время не сказал ни слова — только коротко поблагодарил меня, когда я впервые передал ему вилку. Не навязываясь с разговорами, я молча рассматривал окрестности. Вокруг было красиво — ну, если кому-то вообще нравились деревенские пейзажи. От порога дома расстилалась лужайка, окружённая деревьями и кустами шиповника, на противоположной стороне рос камыш, а за всем этим простиралось озеро. В лучах утреннего солнца вода сверкала серебром. Я так и не смог увидеть противоположный берег. Озеро казалось бескрайним, хотя я прекрасно понимал, что это всего лишь Шверинское озеро, и у него точно есть другой берег — я там был с Алёшей. — Говорил же, утром красивее, — подал голос Тилль. Я кивнул и взял у него вилку. — Да, ничего. — Ничего и всё? — почти весело переспросил он. — Я больше город люблю, — пожав плечами, я закинул в рот ещё кусок. — Ты всегда жил в Берлине? — Нет, — я протянул Тиллю вилку, но он покачал головой, и я опустил её обратно в сковородку. — Как-то и за городом жил. Очень давно. — И что произошло? Почему ты теперь так ненавидишь деревню? — спросил Тилль, забирая у меня сковородку. Я так удивился, что засмеялся, стараясь это скрыть. — И как это понимать? Ты только днём разговариваешь нормально, а ночами весь такой тихий и скрытный? Да ладно, я не ненавижу деревню. Просто чувствую себя неуютно. Вот и всё. — Он коров боится, — сказал Флаке, выходя на веранду. — Неправда, — нахмурился я. — Правда-правда, — Флаке кивнул Тиллю, игнорируя мой злобный взгляд. — Мы как-то были в поле рядом с побережьем, и за Паулем погналась корова. Ей не понравилось, как он играет на гитаре, она мычала и всё такое. А Пауль просто удирал от неё с воплями, пока не навернулся. Тилль бросил на меня встревоженный взгляд. — Что случилось? — Ничего, — буркнул я, снова отнимая у него сковородку. — Отнесу в дом. Флаке облокотился на дверь и улыбнулся. — Корова тебя лизнула. Ты валялся в траве, а она тебя облизала. Подумала, наверное, что ты её телёнок. — Да-да, было очень смешно, — я ткнул Флаке сковородкой, чтобы дал пройти. — Особенно когда я весь оказался в коровьем дерьме. Ты чуть живот не надорвал, я помню. Я прошёл в дом и выкрутил воду на полную, чтобы не слышать остаток их разговора. Почему-то меня раздражало, что Флаке упомянул эту историю. Да, такое правда было, и мне вообще никогда не нравились коровы, но всё равно — я не хотел, чтобы Тилль видел во мне полного идиота. Хотя бы не так сразу. Он отличался от всех, с кем я тусовался. Он вообще не был похож на Алёшу. Я честно попытался отдраить сковородку, но быстро сдался. Вытерев руки о штаны, я снова вышел на улицу. Тилль и Флаке исчезли. Какое-то время я тупо пялился на кресло-качалку — без Тилля оно выглядело как-то непривычно. От порога за угол дома вела тропинка, и я пошёл по ней. На дорожке из гравия стоял Флаке, восхищённо осматривая трабант. Тилль стоял за его спиной. Я впервые видел его во весь рост и только сейчас понял, каким здоровым он был. Флаке был высоким, только таким тощим, что напоминал аиста. Тилль был почти с него ростом, но почти вдвое шире. Даже одетый во всё чёрное, он казался огромным. Я неожиданно почувствовал себя обманутым — в качалке он казался таким маленьким. Флаке взмахом подозвал меня и обратился к Тиллю: — Эй, Тилль, вчера болтали, что ты можешь в одиночку поднять машину. Это правда? Тилль легонько толкнул траби. — Конечно. Это всего лишь стеклопластик. — Ну так давай, — неожиданно сердито буркнул я. Тилль с любопытством покосился на меня, но возражать не стал. Мы отошли подальше, а он остался у бампера и присел. Идиот бы просто попытался поднять машину за бампер и наверняка бы вывихнул обе руки в процессе. Но Тилль идиотом не был. Он опустился на колени прямо в грязь, упёрся ладонями в основание бампера и подключил вес всего тела. Перед машины легко и плавно поднялся в воздух, как будто совсем ничего не весил. А весил он порядочно — я слышал, как Тилль рыкнул от напряжения, выпрямляясь во весь рост, и вот уже бампер оказался на уровне его груди, а мышцы на руках вздулись от напряжения. — Ладно, хватит, — с тревогой позвал я. — Тебя ещё вырвет. Тилль коротко хохотнул, и машину тряхнуло. Через минуту он осторожно опустил машину обратно на землю. Выпрямившись, он повёл плечами, сбрасывая напряжение, вытер руки о штаны и вопросительно посмотрел на нас. — Обалдеть, — оценил Флаке. — Просто обалдеть. Тебе хоть скидку в сервисе дают за такое? — Да так любой может, — ляпнул я. — Я как-то видел, как траби несёт по улице ветром. — Вот врун, — хрюкнул Флаке. — Это правда! — вообще-то, я не был в этом уверен. Может, мне приснилось. Но отступать было поздно, поэтому я настоял: — Это не так сложно. — Ни в чём себе не отказывай, — и Тилль кивком указал на траби. Я заметил, как Флаке закусил губу, стараясь сдержать смех, и расправил плечи. — Прекрасно. Смотрите и учитесь. Я понятия не имел, что меня укусило — вся эта затея была откровенно дурацкой. Может быть, я хотел произвести на Тилля хорошее впечатление — особенно после истории Флаке о моих забегах с коровой. Как бы там ни было, я прекрасно понимал, что не смогу поднять машину так же, как он, но стоило хотя бы залезть под неё и попробовать выжать максимум. Так что я заполз под бампер, устроился спиной на мокром гравии и уставился на дно траби. Я никогда ещё не видел автомобиль снизу — довольно занятное зрелище. — Давай уже, — раздался голос Флаке. — Алёша ждёт нас к часу. — А сколько сейчас? — спросил я, надеясь, что будет без десяти час, и я смогу выбраться из этой смехотворной ситуации без уязвлённой гордости. — Начало двенадцатого, — отозвался Тилль. — Просто признай, что ты не сможешь, — ободряюще посоветовал Флаке. — Ты же слабак. — Да ладно? И это говорит тот, кто не может банку джема открыть, — парировал я. — Но под машиной, заметь, не я, — хохотнул Флаке. Я выругался и упёрся ладонями в стеклопластик над головой. К моему удивлению, машина с лёгкостью поддалась. Я опрометчиво понадеялся, что не всё так уж и плохо, и толкнул так сильно, как только мог. Вес мотора чуть не раздавил меня. Я вскрикнул и опустил руки, а потом заорал снова — машина надо мной затряслась, словно бежевое желе. — Вау, Пауль, да ты поднял её на целый сантиметр, это просто офигенно клёво! — съехидничал Флаке, благоразумно отойдя на безопасное расстояние. Я не ответил — меня парализовал неожиданный страх, что я мог бы умереть вот так глупо, лёжа под трабантом. Моим родителям было бы так стыдно. Я лежал на спине и чувствовал, как пот пропитывает футболку. Земля пахла мазутом. К горлу подкатила тошнота. — Пауль! — Флаке резко постучал кулаком по боку машины. Я вздрогнул, выходя из ступора, и пополз на свет, шаря вокруг рукой. Очень хотелось ухватить Флаке за лодыжку, чтобы сбить его с ног просто ради собственного удовлетворения. Вместо этого я наткнулся на Тилля — он взял меня за руку, вытащил из-под машины и без видимых усилий поставил на ноги, словно я был непослушным ребёнком, заигравшимся в прятки. Я даже приготовился к тому, что он меня отчитает, но он не стал. — Мотор тяжёлый, — сказал он вместо этого. Сочувствие в его голосе неприятно кольнуло. — Господи, да ладно? Я же просто гитарист, мне такое ни к чему. Гитаристу нужны только сильные запястья. Почему-то это рассмешило Флаке ещё больше. Тилль спокойно посмотрел на меня. — А я барабанщик. — Серьёзно? А, так вот, в чём дело, — я чувствовал себя униженным, но винить в этом мог только себя. — Барабанщики должны быть охренительно сильными. — Я раньше занимался плаванием, — добавил Тилль, будто это было хорошим оправданием. — С установкой в качестве груза, что ли? Он вскинул брови, и я понял, что перегнул палку. Я хлопнул себя по губам, сдерживая другие мудацкие комментарии, и мягко сказал: — Да я правда просто слабак. — Это же не соревнование, — тепло улыбнулся Тилль. — Нет, но… Неважно, — я постарался стряхнуть налипшую грязь со своей одежды. Она была везде, даже на волосах, и я скривился. — Хочешь помыться? У меня есть… — начал Тилль. — Озеро. У тебя есть озеро, и я могу туда нырнуть, — закончил я за него, яростно вычёсывая траву из волос. Флаке продолжал заливаться смехом. Тилль выглядел уязвлённым, как будто я действительно его задел. Он скрестил руки на груди и опустил взгляд. Я неожиданно разозлися. Тилль мне нравился, а я выставил себя полным дураком, да ещё и Флаке ржал надо мной. Мне так хотелось придумать причину, чтобы вернуться сюда и снова увидеть Тилля, вот только я никак не мог произвести хорошее впечатление — и так испортил всё с самого начала. — Пауль, нам пора. Алёша будет волноваться, куда мы запропастились, — вздохнув, напомнил Флаке. — Ещё и добираться долго… Если только Тилль нас не подбросит? Я закатил глаза. Флаке сразу просчитал все преимущества знакомства с тем, у кого была машина. Даже я бы действовал помягче. По крайней мере, в этом плане. Тилль даже не удивился такой наглости. — Конечно, — негромко сказал он. — Садитесь. Открыто. Флаке усмехнулся — дело сделано. Он забрался на заднее сидение, так что я уселся впереди, всё ещё вычёсывая грязь из волос. Тилль молчал, следя за дорогой. Не то чтобы это было необходимо — дорога была только одна, вела прямо в город, а потом сворачивала на другую сторону озера, да и движения особо не было. Я смотрел на его руки, крепко обхватившие руль, а потом с усилием отвёл глаза. В четверть второго мы въехали на поле. Я заметил Алёшу, нетерпеливо рыскающего туда-сюда. Флаке резво выпрыгнул из машины, и я рванул за ним, заразившись его тревогой. Вовремя опомнившись, я выругался и вернулся к машине. Тилль всё ещё стоял у дороги, словно ждал, что я вспомню о нём. Я опёрся ладонями о крышу траби и наклонился к окну. — Спасибо, что подбросил. И за яичницу. Тилль очень серьёзно кивнул и промолчал. — И… — выдавил я, поморщившись. — Прости за утро. Я вёл себя глупо и грубо. Я не всегда такой. — Я уж начал думать, что с тобой приятнее иметь дело, когда ты пьяный и странный, а не трезвый и странный, — сказал он, глядя на меня сквозь чёлку. Я впервые заметил, что у него серые глаза — выразительные и красивые, когда он не закрывался от всего мира. Я подумал, что ему стоит быть таким почаще. — Да, — ответил я, совершенно потеряв нить разговора. — Ох, да, и прости за Флаке и пластинки. Он купит тебе новые, если хочешь. Тилль покачал головой, и волосы упали ему на глаза. Я еле удержался, чтобы не отвести их назад, и нервно побарабанил пальцами по крыше машины. — Всё нормально. У меня есть другие, — сказал он, не замечая моего волнения. — Ладно, — я выпрямился и отступил назад. — У нас, э, концерт вечером. Приходи. Если хочешь, конечно. Если не слишком занят корзинками. Это сработало — он улыбнулся. — Тогда увидимся, — повеселев, сказал я. Помахав Тиллю на прощание, я отвернулся и побежал за Флаке по нашему славному, сухому полю — туда, где за сценой был припаркован наш фургончик, а Алёша уже готовился устроить нам взбучку.

***

Тилль пришёл на концерт — стоял чуть вдалеке и слушал с довольным, спокойным выражением лица, которое, как я уже понял, было для него типичным. Я раздулся от самодовольства — всё-таки, он пришёл ради меня, — а потом обиделся — к тому времени, как мы закончили, он уже ушёл.

***

По дороге обратно в Берлин Флаке сказал: — Ты ему нравишься. — Что? Кому? — переспросил я, хотя и сам знал ответ. — Тому парню. Тиллю. Ты ему нравишься. — И что? — нарочито равнодушно спросил я. — Тебе я тоже нравлюсь. Ну, я на это надеюсь. Если нет, то я съезжаю. Флаке ни на секунду не позволил себя одурачить. — Пауль… — Ладно-ладно, — я пожал плечами и уставился в окно. — Он интересный. — Что скажет Алёша? — Мне плевать, что он скажет, — я с силой поскрёб ногтями по окну. — Городская мышь и деревенская мышь. Я ошалело уставился на него. — Это я-то чёртова мышь? Глаза Флаке сверкнули за очками. — Ещё какая.