Fried Eggs and Honey

Следующие несколько дней я провёл в каком-то приятном ступоре. Каждый раз, тусуясь где-нибудь, я сравнивал всех, с кем говорил, с Тиллем. Он отличался от всех, кого я знал, во всех смыслах. Я был в таком восторге, будто обнаружил племя в дебрях Амазонки, не затронутое цивилизацией. Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, именно так я его и воспринимал. Тогда я самонадеянно считал, что мой долг — вытащить Тилля из того болота и навсегда избавить от плетения корзин. Во вторник вечером зазвонил телефон. Я стоял на балконе с сигаретой в зубах и поливал коноплю, немного пожухшую из-за летнего зноя. Флаке прокричал из гостиной, что звонят мне. Зайдя внутрь, я взял трубку и вопросительно нахмурился — у Флаке было абсолютно непроницаемое лицо. — Да, в чём дело? — спросил я, ожидая услышать Алёшу. — Пауль. Здравствуй. Это… — Тилль! — вырвалось у меня. От неожиданности я выронил сигарету, и она упала мне на ногу. Подпрыгнув, я громко выругался: — Ох, блядь! Дерьмо, вот фигня… — Ну, если ты так не хочешь со мной говорить… — хохотнул Тилль. — Нет! То есть, да! — зачастил я и быстро затоптал сигарету, прежде чем она успела прожечь мне штаны. — Это я не тебе! Флаке, стоявший в дверях, посмотрел на меня таким взглядом, будто спрашивал, могу ли я выставить себя ещё большим идиотом. Я отвернулся от него и утащил телефон с собой на балкон. — А кому тогда? — озадаченно спросил Тилль. — Или лучше не спрашивать? — О господи, — я откинулся спиной на стену и вздохнул. — Помнишь, я сказал тебе, что не всегда такой тупой? — Ты соврал. — Извини. — Ну, ты хотя бы честно об этом говоришь, — заметил Тилль. — Большинство людей скрывают свою глупость. Или хвалятся ею, выдавая за интеллигентность. — Ты это по опыту знаешь? — я легонько подпихнул ногой один из горшков с коноплёй. После короткой паузы он рассмеялся. — Возможно. — Ну а теперь, раз уж я снова тебя оскорбил, скажи, что я могу для тебя сделать. — Ты меня не оскорблял. — В следующий раз постараюсь получше. Попытка пошутить была вознаграждена очередным смешком, а потом Тилль сказал: — Ты забыл у меня свою куртку на прошлых выходных. Ты в курсе? На неделе было так жарко, что я едва вспоминал о ней, но как только понял, что куртка даже не в квартире, сразу занервничал. Я не шмоточник, но куртка — совсем другое дело, особенно если она кожаная, подаренная бывшей женой, и по её карманам распихана куча всякой нужной херни. — Пауль? Прислать её тебе? — Нет, — ответил я. — Я приеду и заберу. — Хорошо, — голос Тилля стал бодрым и деловитым. — В субботу утром есть поезд на полдесятого. К обеду будешь на месте. Я посмотрел на лежащий подо мной Берлин, купающийся в лучах закатного солнца, и задумался, стемнело ли уже в Хоэн-Фихельн. — Отлично, — выдавил я. — Звучит здорово. — Можешь остаться, кстати. Прогуляемся по полям, посмотрим на коров. — Офигеть как смешно, — я старался сказать это с раздражением, но не вышло. — Тогда до субботы. Увидимся. Я повесил трубку и вернулся в квартиру, насвистывая себе под нос. Флаке взглянул на меня поверх огромного сэндвича, который собирался прикончить, и нахмурился. — Убери за собой кабель, пожалуйста. Ты постоянно таскаешь телефон по всей квартире, а я потом спотыкаюсь. Я с преувеличенной аккуратностью поставил телефон на место, а затем смотал кабель, который мы провели специально, чтобы можно было болтать в любой комнате. Друзья иногда заходили в гости только ради того, чтобы потом всем рассказывать, что говорили по телефону прямо из нашей ванной. Весело было. — Ну? — промямлил Флаке с набитым ртом. — Что он сказал? Я бросил смотанный кабель в угол и плюхнулся на диван. — Поеду к нему на этих выходных. — А вечеринка у Саши в субботу? — проглотив кусок сэндвича, удивлённо спросил Флаке. Я открыл рот и тут же закрыл его снова. — Блядь, — вырвалось у меня. — Я забыл. — Перезвони ему. — У меня нет номера. — Ты, блин, просто безнадёжен, — Флаке драматично закатил глаза. — Да я туда и обратно. Просто куртку заберу. Флаке посмотрел на меня так, будто я оставил её там нарочно. — Да ладно тебе, Флаке! — сказал я и повернулся к нему, устроив подбородок на спинке дивана. Усмехаясь, я смотрел, как он доедает свой сэндвич. — Он мне нравится, ну и что? Что в этом плохого? — Ничего, — ответил Флаке, пальцем собирая крошки с тарелки. — Но тебе нравится слишком много людей, и я не успеваю их считать. — Эй, нечестно! — обиделся я и, вытянув из-под себя подушку, швырнул её во Флаке. Промахнулся примерно на метр, так что вместо его головы подушка врезалась в стену, подняв облако пыли. — Это не так, — добавил я, пока Флаке подчищал тарелку и всё ещё не обращал на меня никакого внимания. — Просто он другой. Такой тихий. — А, вот в чём дело, — Флаке вскинул брови и поправил очки. — Ты наконец-то нашёл того, кто способен выносить твою болтовню и не перебивать. — Захлопнись, — я соскочил с дивана, выхватил у него тарелку и отправился на кухню. — Кофе хочу. Тебе прихватить что-нибудь? — Ну, разве что кусочек сыра, — громко ответил он. — Остроумие так и прёт, — я открыл холодильник, схватил целый кусок сыра и вручил его Флаке на тарелке. Окинув его недоверчивым взглядом, Флаке начал меланхолично подгрызать его с угла. — И чем эта деревенская мышь вообще может тебе помочь? В ожидании, пока закипит чайник, я присел на подлокотник дивана и задумался. — Скорее, чем я могу помочь ему. Флаке покачал головой от моей тупости. Странно, он уже давно должен был привыкнуть к ней. — Ладно, слушай, — опустив сыр, начал он. — Городская мышь очаровывает деревенскую рассказами об улицах из золота и… Ты же знаешь, чем заканчивается эта история? — Чем? — без особого энтузиазма подыграл я. — Их обеих съедает большая чёрная кошка, — отрезал Флаке. — Алёше это не понравится. — Ох, Алёша, Алёша… Да он даже не заметит. Ему плевать, — мой голос прозвучал гораздо увереннее, чем я чувствовал себя на самом деле. Я встал с подлокотника и прошёл на кухню — чайник засвистел, и так было легче притвориться, что я не услышал слов Флаке: — Мы многим ему обязаны, Пауль. От этого было не отвертеться. Флаке тогда было только шестнадцать, мне едва исполнилось восемнадцать, мы оба отчаянно мечтали Быть В Группе, но понятия не имели, с чего начать. Алёша был старше, умнее, у него были связи, он знал нужных людей, знал всё про музыку. Все в Пренцлауэр-Берг говорил о нём, поэтому когда он предложил нам играть в его группе, мы, ясное дело, согласились. У его великодушия была своя цена, но я был счастлив её уплатить. Ну, может, не совсем счастлив, но хотя бы готов — до какого-то момента. Я задумался, не прошёл ли уже этот момент. Четыре года — долгий срок, а мне так быстро становилось скучно. Я сделал себе чашку кофе и вернулся в гостиную. — Я поеду к нему, — сказал я Флаке. — Если Алёша будет спрашивать, тогда… Просто скажи, что я… Нет. Не говори ему ничего. Он не спросит. — А что мне сказать Саше? — страдальчески вздохнул Флаке. Я отхлебнул кофе и усмехнулся: — Скажи, что я ставлю мышеловку.

***

Поезд приехал на несколько минут раньше, так что я решил прогуляться тем же путём, которым мы с Флаке прошли на той неделе. Днём поле было менее топким, хотя всюду торчали комки слипшейся травы — видимо, земля здесь почти постоянно была влажной. В этот раз я увидел дом раньше, чем услышал звуки изнутри. Посреди чистого поля и с раскинувшимся позади озером дом казался каким-то одиноким. Я попробовал представить рядом аккуратные домики, раскрашенные в цвета, которые обычно любят деревенские жители: тёмно-красный, светло-жёлтый, ярко-голубой. Картинка абсолютно не вписывалась в окружающий пейзаж, так что я отмахнулся от своих мыслей и сосредоточился на дороге. Только подойдя ближе, я увидел девушку, стоявшую на дорожке к дому. Она будто нервничала или просто волновалась — а может, всё сразу. Она окликнула кого-то, дверь открылась, и наружу выбежал ребёнок — маленькая девочка. Она на корточках сползла со ступенек и остановилась. Опустив голову и что-то договаривая на ходу, за ней вышел Тилль. Я снова посмотрел на девушку — она демонстративно отвернулась, когда Тилль спустился с порога. Я подошёл ближе. Мне не хотелось вмешиваться в домашние разборки, но и торчать в поле весь день я тоже не планировал. Может быть, моё появление помогло бы разрядить обстановку, какой бы она ни была. Тилль заметил меня и окинул слегка смущённым взглядом, но ничего не сказал. Я перемахнул через кусты ежевики и улыбнулся всем сразу. Обычно это срабатывало, но в этот раз никто не улыбнулся в ответ — впрочем, я всё равно не стушевался. — Привет, — сказал я девочке. Я неплохо обращался с детьми, но её реакция застала меня врасплох. Чаще всего дети либо улыбались мне, либо стеснительно прятались за родителей. Дочь Тилля просто стояла и смотрела на меня с серьёзным и храбрым выражением лица. А потом открыла рот и так громко вскрикнула, что я застыл столбом. Тилль опустился на колени и обнял её со спины — такой хороший папочка. Такой наивный. Девчушка самодовольно посмотрела на меня поверх кольца его надёжных рук, и я не смог ей не восхититься. Не каждый день меня так обставляли трёхлетки. Она будет крутить Тиллем, как хочет, до конца его жизни. — Неле! — позвала девушка, и в этот раз в её голосе прозвучала настоящая злость. Девочка поёжилась и обернулась к Тиллю, молча требуя поцелуя. Он пощекотал её и что-то прошептал на ухо. Я отвернулся и стал рассматривать дорожку, пока не услышал детский смех, радостный визг, а потом топот маленьких ножек — девочка побежала к матери. Только тогда я рискнул вежливо поднять глаза. — Поезд приехал рано, — попытался оправдаться я. — Представляешь, а? Вот когда я правда куда-то спешу, они вечно опаздывают. Может, это просто в деревне поезда ходят быстрее, кому здесь вообще надо куда-то ехать, и… Тилль смахнул чёлку с глаз и улыбнулся. — Привет, Пауль.

***

Вслед за Тиллем я зашёл внутрь и в этот раз осмотрелся, как следует. Без кучи народу дом казался меньше. Он едва ли был больше нашей с Флаке квартиры, но всё внутри было отделано деревом, а полы приятно поскрипывали. Деревянные стены будто светились мягким светом, и вокруг было намного чище, чем я помнил по прошлой неделе. — Классное место, — оценил я. Самое время для вежливых банальностей. — Мне тоже нравится, — Тилль хитро посмотрел на меня. — Пусть и на болоте. — Так что, это была твоя, эм, жена? — Бывшая жена, — Тилль достал с полки бутылку виски. — Выпьешь? — Конечно, — я опустился на диван и наблюдал, как он разливает виски. Мы как будто стали чуть ближе — у нас обоих были бывшие жёны. Неплохая почва для доверительных отношений, особенно если бывшая была сучкой. Не то чтобы Никки такой была. Вообще-то, я был гораздо больше сукой, чем она, но это отдельная история. — Так ты живёшь один? — спросил я, поблагодарив его улыбкой, когда он передал мне довольно щедрую порцию виски. — Ага. Только дочка иногда приезжает. Тогда приходится наводить порядок. Тебе повезло — можешь наслаждаться результатами моей уборки, — Тилль опустился на стул напротив меня и сделал большой глоток из своего стакана. — Теперь неделю буду вспоминать, куда что положил. Кстати говоря… Он снова поднялся, подошёл к входной двери, где на крючках висели разномастные пальто и куртки, снял мою кожанку и бросил её на спинку дивана. — Вот. А то опять забудешь. — Спасибо, — я тут же взял куртку в руки и начал шарить по карманам, проверяя содержимое. — Ты же ничего не трогал? Нет, конечно, не трогал, прости, это было грубо. Тилль с интересом смотрел, как я лихорадочно ощупываю кожанку. — Что-нибудь пропало? Я расстегнул внутренний карман и вытащил пачку фотографий, которую таскал с собой, как талисман: чёрно-белые фотографии моих родителей, фото нас с сестрой в детстве, ужасный кадр, который я снял в России, одна карточка с Никки и три — с Эмилем. Мои руки тряслись, пока я пересчитывал их. — Нет, всё на месте, — отозвался я. — Просто я ненавижу, дико ненавижу терять вещи. Если у меня что-то украли — это одно. Но если я что-то посеял… Злюсь жутко. Я положил фотографии обратно в карман и сделал глоток виски. Тилль наклонился вперёд и указал на что-то у моих ног. — Одна упала. Это ты? Потянувшись, я поднял фотографию и перевернул её, чтобы Тилль мог рассмотреть получше. Глупый кадр: я держу Эмиля высоко над головой, и мы смеёмся, глядя друг на друга. — Да. Я и мой сын Эмиль. Ему два. Много смеётся. — Неудивительно, — Тилль отпил из своего стакана и откинулся на стуле. Я ждал, что он расскажет о своей дочери — дети всегда хорошая тема для разговора, — но он молчал. Я заволновался, что уже успел злоупотребить его гостеприимством. Куртка была у меня — может, он ждал, что я уйду? Нервничая и ненавидя это чувство, так несвойственное мне, я одним глотком ополовинил свой стакан и сморгнул выступившие на глазах слёзы — виски был крепким. — Флаке бы понравилась эта штука, — ляпнул я, просто чтобы что-то сказать. Тилль опустил голову, упершись подбородком в грудь, и его голос прозвучал, словно рык: — Флаке называет меня деревенской мышью. Почему? — Потому что он дебил, — я нервно посмотрел на Тилля. — Когда ты это услышал? — Когда позвонил тебе во вторник. Он взял трубку и сказал, — тут Тилль поднял голову и неплохо передразнил интонацию Флаке: — «А, деревенская мышь, как приятно услышать твой писк!». — Вау, — я прикрыл глаза свободной рукой. — Я и сам неплохо лажаю, но теперь мне ещё и за друзей стыдно! — А ты, видимо, городская мышь, — помолчав, сказал Тилль. — Так он говорит, — мне стало неуютно. — Забей на него. И вообще, откуда ты узнал наш телефон? — А, — он склонил голову и улыбнулся. Две улыбки за полчаса — я неплохо справлялся. — Это было легко. Знаю парочку людей. Тилль снова умолк. Я никак не мог его прочитать. Казалось, ему правда хотелось поговорить, но никак не удавалось подобрать правильные слова. А может, ему казалось, что то, о чём он хочет поговорить, неважно, и поэтому он предпочитал молчать. Со мной всё было совсем наоборот, и это удручало. Ситуация становилась какой-то совсем уж неловкой. Нужно было что-то делать. — Слушай, — сказал я. — Я приехал, потому что ты вроде прикольный, и я хочу узнать тебя получше, но чтобы всё получилось, тебе тоже нужно кое-что делать. — Что? — настороженно спросил Тилль. — Разговаривать, блин! — улыбнулся я. Настороженность превратилась в замешательство. — Знаешь, это прозвучит очень странно, но ты меня немного пугаешь. Наверное, от обиды у меня вытянулось лицо, потому что Тилль поспешно добавил: — Просто ты так много говоришь. Мне кажется, это настоящий дар. Мне стоит научиться. — Ты издеваешься? — брякнул я. — Нет. Я вполне серьёзно, — выражение его лица стало почти суровым, и он бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем снова опустить глаза. Я потряс головой и снова отпил виски. В этот раз вкус показался почти сносным. — Из всех причин, по которым со мной хотели задружить, «научи меня трепаться» — точно самая шизанутая. — Ты прав. Звучит по-дурацки, — но Тилль улыбался, и мне нравилась его улыбка. — Но это правда. Я редко болтаю подолгу. Только у себя в голове, а это не в счёт. — Разговоры с самим собой недооценивают, — авторитетно заявил я. — Вот лично я рекомендую это как упражнение в само… — Уничижении, — кисло закончил Тилль. Я фыркнул в свой стакан. — Нет-нет-нет. Самоуничижение даже веселее, чем болтовня с самим собой. Я это вслух сказал? Да, точно. Ну и ладно. Я имел в виду самоутверждение. Поболтал с самим с собой пару раз, и самооценка поднялась. — И что ты себе говоришь? — уставился на меня Тилль. — О, — беззаботно вздохнул я и уютнее устроился на диване. — Я говорю: «Пауль, ты лучший гитарист во всём мире, ты такой талантливый, что твоё имя будет вечно жить в зале славы панк-рока! Пауль, ты такой охренительно милый, что никто перед тобой не устоит, и у тебя всегда будет дофига…» — я затормозил, стараясь подобрать эффектную концовку, посмотрел на стакан в своей руке и закончил: — Дофига выпивки! — Не стесняйся, — Тилль ногой подтолкнул ко мне бутылку. — Я не намекал, если что. С этим-то ещё не закончил, — я прижал стакан к груди и ободряюще улыбнулся Тиллю. — Ты сказал, что говоришь с ивой. Это уже что-то. — Вряд ли это можно сравнить с человеческим общением. Отрицать было сложно. Я пожал плечами. — У тебя же наверняка есть друзья. — Есть парочка, да, — кивнул Тилль. — Парочка? На прошлой неделе тут было человек пятьдесят! — Это не друзья. Просто знакомые. Я покачал головой — ничего себе разделение, — и подлил себе ещё виски. — Окей. Но друзья-то у тебя есть. И что, они какие-нибудь экстрасенсы? Вы сидите и общаетесь мысленно? — Мне не нравится пустая болтовня. — Тогда никаких светских бесед! — я вскинул руки в воздух, стараясь не расплескать алкоголь. — Расскажи мне о чём-нибудь масштабном! О чём-нибудь важном! Тилль встал и подошёл забрать бутылку. — Лучше сам спроси меня. То, что мне может казаться трёпом, для тебя может оказаться хорошей темой для разговора. — Ты реально хочешь меня помучить, да? — вздохнул я. — В школе ты, наверное, был главным задиралой. — Вообще-то, — сказал он, вскинув брови, — я почти не ходил в школу. Не в обычную, по крайней мере. — Правда? — я сел ровнее. Тилль кивнул. — Учился в спортивной. — Ну да, в древней и великой школе переворачивателей автомобилей, — усмехнулся я. — Я же говорил тебе, — на секунду он как будто разозлился. — Я был пловцом. — Хорошим? — Да. Когда-то хорошим, — выражение его лица стало замкнутым, а голос — напряжённым. — Это плохая тема для разговора, да? — Не совсем, — Тилль с усилием улыбнулся. — Но лучше в другой раз. — Ладно, — я задумчиво погрыз край стакана, блуждая взглядом по комнате. — Столько книг, — я кивнул на загруженные полки и стопку на полу. — Ты много читаешь для пловца, который не ходил в школу. — Мой отец писатель. И поэт. В его голосе снова прозвучала эта неприятная нотка, своеобразный сигнал тревоги — тема абсолютно точно была обнесена колючей проволокой и красными флажками, и мне, видимо, не стоило лезть не в своё дело. Я беспечно продолжил: — Забавно, а мой отец — профессор славистики. Он иногда возвращался с занятий и начинал шпынять меня на кашубском или болгарском, или вообще сербско-хорватском, как будто я хоть слово понимал. Я улыбнулся — не потому что воспоминания были приятными, просто у нас с Тиллем снова нашлось что-то общее. Пока что я насчитал три пункта: оба разведены, оба — отцы, у обоих — слишком заумные родители. Третья тема явно была щекотливой, так что я вернулся к первой. — Почему ты развёлся? Услышав вопрос, Тилль удивлённо вздрогнул, а потом вообще остолбенел от шока, когда понял, что всё-таки мне ответил: — Я был её недостоин. — Как-то несправедливо, — заметил я, стараясь говорить спокойно. — Я хронически неверный, — его лицо неожиданно ожесточилось. — То есть, тебе нравится секс, — сказал я. — Ну, в смысле, секс с другими людьми, не только с женой. Это так плохо? Он пожал плечами и отвернулся. Я и сам понял, что ляпнул дикую бестактность, и тут же постарался сгладить впечатление: — Я вроде как хранил верность жене. Правда, мы были женаты всего год, а потом мне стало скучно. Не с ней, просто вся ситуация надоела. Это было так глупо. Мы поженились только потому, что мне хотелось узнать, как это. Я-то думал, что начну чувствовать себя как-то по-другому, если женюсь — ну, знаешь, некоторые же искренне верят, что жизнь изменится после первого секса или типа того. Мне так хотелось увидеть свои документы, чтобы там было моё имя и слово «ЖЕНАТ», большими такими буквами — тогда это казалось чем-то нереальным. А на самом деле всё осталось по-прежнему. Меня это даже немного подкосило, я правда верил, что что-то поменяется, поэтому пришлось идти дальше и заняться другими делами. У меня был такой длинный список дел, которые надо сделать, когда я повзрослею. Женитьба там была самым главным пунктом. Ну, помимо рождения ребёнка. Я замолчал, переводя дыхание, и понял, что Тилль пялится на меня. Я ещё не успел привыкнуть, каким пришибленным он выглядит с таким выражением лица. — Извини, — пробормотал я. — Хреново вышло. Нести бред у меня получается лучше. — Я заметил. — Извини, — я сморщил нос и уставился в свой стакан, абсолютно уверенный, что теперь-то разговор точно окончен. Какое-то время Тилль молчал, а потом медленно и мягко заговорил: — Я женился на ней только потому, что она забеременела. Отец сказал, что пристрелит меня, если я не пойду на это, — очередная пауза. — Он наверняка жалеет, что не пристрелил просто так. — Ты её любил? — покосился я на него. Тилль изящно качнул головой — ни да, ни нет. — Может быть. Да. Конечно, — он со вздохом откинулся на спинку стула. — Я не мог быть верным. Изменять было слишком просто. Мой отец так злился из-за этого, едва мог заставить себя говорить со мной, хотя это было даже неплохо. Иногда мне кажется, что я вытворял всё это, просто чтобы его достать. Его голос становился тише и тише, пока не превратился в шёпот — мне пришлось податься вперёд, чтобы расслышать его слова. Речь Тилля была такой неуверенной и осторожной, словно у ребёнка, который только-только учился обращаться со словами. — Наверное, он любил её больше, чем я. Ему было стыдно за моё поведение. Хотелось как-то исправить ситуацию. Знаешь, незадолго до женитьбы он дождался меня дома, а потом орал полчаса, как будто я опять был ребёнком. Наверное, это правда. Наверное, я всегда таким буду. Он вопил, что я абсолютно бесполезен, что был ужасным пловцом, а после травмы ещё и эмоциональным калекой стал. Безнадёжная глыба чистейшего разочарования. Тилль поднял голову, и его глаза сверкнули. — Как тебе фраза? Безнадёжная глыба чистейшего разочарования. Мой отец настоящий поэт. Хотя мог бы придумать что-нибудь получше, раз уж так старался меня оскорбить. Я не знал, что ответить, поэтому сначала отхлебнул виски, а потом предложил: — Чтобы размер сохранился, надо разделить строчку надвое. Тилль моргнул, и его брови подлетели вверх. — Четыре и десять. Дека-что-то-там. Но всё равно ритм плохой. Ты прав, ужасная фраза. Надеюсь, книги твоего отца не очень хорошо продаются. С губ Тилля сорвался ворчащий звук, похожий на тщетно сдерживаемый смех. — А есть что-то, чему ты верен? — спросил я. Вообще-то, я хотел пошутить, но он воспринял мой вопрос серьёзно и какое-то время размышлял над ответом. — Тому, что создаю, — наконец, произнёс он. Ответ был таким странным, что я пялился на Тилля с минуту, прежде чем спросил: — Типа, своим корзинам? — И моей дочери, — серьёзно кивнул Тилль. — А! Ну да. Да, конечно. Я понял, — быстро сказал я, надеясь, что он не сочтёт меня совсем тупицей. — Отец любит повторять, что Неле — моё единственное хорошее творение. — Ему не нравятся твои корзины? Тилль ошарашено посмотрел на меня, а потом прыснул. Он прикрыл рот ладонью, стараясь сдержаться, но его всего трясло. Его смех был таким потрясающе заразительным, необычным и искренним, что вскоре я тоже заржал. Тилль глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, ещё раз сдавленно хохотнул, а затем с горечью произнёс: — Да он ненавидит мои корзины. Мы чуть не взвыли от смеха. Тилль сполз со стула и повалился на пол, не в силах уняться. У меня болели бока, и началась икота, и от этого мы заржали ещё сильнее. Я всё пытался сказать хоть что-нибудь, но каждый раз, когда я открывал рот, вместо слов вырывался только смех. В какой-то момент мне всё-таки удалось выдавить: — Вот блин. Твой отец просто мудак. Смех Тилля застрял у него в горле — я услышал, как он оборвался. Это случилось так резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Тилль со вздохом поднялся на ноги и провёл рукой по волосам. — Да, — подавленно произнёс он. — Да, он мудак. Мне потребовалось немного больше времени, чтобы прийти в себя. Я так расслабился после этого приступа безумия, что натурально вздрогнул от неожиданности, когда Тилль, проходя мимо меня, вдруг резко остановился и обернулся. — Пауль. А ты… не хочешь ещё чего-нибудь выпить? — От кофе не откажусь, — кивнул я. — Запросто. Тилль прошёл на кухню. Я слышал, как он возится там, и неожиданно вспомнил о сковородке — интересно, он её отмыл, или она до сих пор лежит в раковине в чёрной жиже? Тилль грохнул чайником о плиту, и я громко окликнул его: — Тилль, по поводу того, что ты сейчас сказал. Про верность тому, что ты создаёшь. Дружба ведь тоже создаётся, да? Он промолчал. Чайник тихо посвистывал, поэтому я не услышал, как Тилль вернулся в комнату. Нависнув надо мной, он улыбнулся. — Да, — сказал он и уронил мне на голову кухонное полотенце. К тому времени, как я стащил его, Тилль уже вернулся в кухню. — Хорошо, — негромко ответил я.

***

Я проснулся в чужой кровати, чувствуя, как похмелье давит на глаза, и ощущая металлический привкус на языке — видимо, от вчерашнего пойла. Я лежал, с головой накрывшись одеялом, пока не стало нечем дышать. Присев на кровати, я осмотрелся. Шторы были задёрнуты, но по просачивающемуся сквозь них свету я понял, что было уже утро. Я не помнил, в котором часу мы отправились в кровать. Точнее, я отправился — в доме была всего одна постель, и Тилль громко и пьяно настоял, что мне, как гостю, положено спать на ней, а он переночует — где? Этого я тоже не помнил. Чувство вины кольнуло меня, когда я встал и прошёл в гостиную. Видимо, Тилль стащил подушки с дивана на пол и спал на них. Ему наверняка было ужасно неудобно. Я бы и сам с лёгкостью поместился на диване, не разбирая его. Но Тилль был упрямым, а я по пьяни легко поддавался на уговоры. Оставалось только надеяться, что у меня хватило ума не предложить Тиллю лечь вместе. Я частенько такое ляпал, налакавшись, и в большинстве случаев это было абсолютно невинное и чисто дружеское предложение. Хотя мне не многие верили. Я побродил по дому, медленно осознавая, что Тилля внутри нет. Подумав, что он решил доспать в кресле-качалке, я вышел на веранду и глубоко вдохнул. Моя футболка так провоняла сигаретами, что дышать свежим воздухом было настоящим удовольствием. Я зевнул и потянулся, а потом заметил в качалке сложенное полотенце. Я в замешательстве уставился на него, словно оно могло подсказать мне, куда пропал Тилль. Затем мой мозг наконец-то заработал, я вспомнил, о чём он рассказывал вчера, и посмотрел на озеро. За зелёными зарослями тростника плескалась голубая вода. Я заметил парочку уток, качающихся на волнах, но Тилля не увидел. Я начал волноваться. Спустившись со ступенек, я сделал пару шагов по траве и обхватил себя руками, чтобы укрыться от утреннего ветра. Было холодно — гораздо холоднее, чем в прошлый раз, и куда холоднее, чем по утрам в Берлине — там смог от пыхтящих заводов обеспечивал хоть какое-то постоянное тепло. Вот и ещё одна причина не любить деревню. Мне не хотелось звать Тилля — это было бы глупо, так что я просто подошёл ближе к берегу, перед этим поглядев в обе стороны, словно переходил тротуар на Пренцлауэр-Аллее. Утки поспешно поплыли прочь от меня, вертя головами и виляя хвостиками. Я какое-то время понаблюдал за ними, а потом снова осмотрелся. Слева от меня волны набегали на берег, заросший коричневыми корнями, острой зелёной травой и тонкими берёзами — там были и другие деревья, названия которых я не знал. Я мельком подумал, что там, наверное, растут и ивы Тилля. Передёрнув плечами, я решил, что торчать на улице слишком холодно. Лучше побуду полезным и сделаю кофе. Я вернулся на кухню и закинул в кофемолку пару горстей зёрен. Пока они перемалывались, я выудил большую кастрюлю, налил туда воды и поставил на плиту. Можно было бы приготовить завтрак — на этот раз в холодильнике было масло, — но я быстро отказался от этой идеи. Вместо этого я схватил яблоко и грыз его, пока убирал диванные подушки на место. Наконец, я вышел обратно на веранду, снова взглянул на озеро и только тогда увидел Тилля. Если честно, я не воспринимал его, как настоящего пловца. Хотя он и говорил, что был неплохим спортсменом, для меня плавание ограничивалось бассейном, невинным плесканием на отмели и попытками не утонуть. Я умел плавать, но мой стиль больше напоминал собачье барахтанье. В школе я не совсем понимал, нафига плавать на скорость с одноклассниками, если можно просто выбраться из бассейна и куда быстрее добраться до конца дорожки по бортику. А ещё в нашем классе был один знатный выпендрёжник — он искренне считал, что овладел стилем баттерфляй и пытался доказать это остальным при любой возможности. Выглядел он при этом, как паук в приступе эпилепсии. Проплыв метров десять, этот пацан обычно выдыхался, подгребал к бортику и улыбался от уха до уха, пока девицы восхищённо вздыхали, а мы с другими парнями с отвращением брызгались в него водой. А вот Тилль действительно умел плавать баттерфляем — в его исполнении это выглядело так просто, словно он был рыбой, резвящейся в воде. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так плавал, поэтому просто стоял и наблюдал за ним, зажав в руке огрызок яблока. В этом было что-то завораживающее: гребок, нырок, гребок, нырок, идеально синхронные движения, невероятная координация движений рук и ног и этот особенный, профессиональный изгиб спины. В баттерфляе есть что-то, что не может не восхищать. По сравнению с ним кроль на груди выглядит глупо, кроль на спине — неуклюже, а брасс — просто смехотворно. Тилль двигался чертовски быстро — он почти сразу исчез из моего поля зрения, потревожив волнами уток. Я вспомнил про яблоко и откусил ещё кусок — неожиданно оно показалось мне вкуснее. К тому времени, как я покончил с ним и зашвырнул огрызок в живую изгородь, Тилль подплыл к берегу. Он ненадолго задержался на отмели, покачиваясь на волнах, а потом встал и начал пробираться сквозь камыши. Я коротко посмотрел на него, а потом уставился во все глаза. Он был голым. Кажется, от удивления у меня отвисла челюсть. Не потому, что на Тилле не было одежды, и не потому, что его, кажется, совсем не волновало, что я пялился на него, разевая рот, как рыба, а потому что он выглядел просто потрясающе. Без одежды Тилль казался ещё огромнее. Его не прикрывало абсолютно ничего, волосы были зализаны назад, обнажая лицо так же, как и всё остальное. Я никогда не видел такой мощной груди и таких широких плеч. Это было так непривычно в сравнении с тем, что я уже знал о нём. Голый и естественный, он больше не казался тем тихим, неразговорчивым человеком, который по часу выстраивал простое предложение. Этот Тилль был кем-то другим — тем, кого я пока не знал. То, что у его личности была ещё одна, абсолютно незнакомая мне сторона, не на шутку меня взволновало. А ещё он был очень, очень сексуальным — и абсолютно этого не осознавал. По крайней мере, мне так показалось. В тот момент нагота Тилля вообще была лишена эротизма, с его стороны не чувствовалось ни намёка на сексуальность. А я пялился, пялился снова и начинал хотеть его. — Доброе утро, — спокойно сказал Тилль, не обращая внимания на мой ступор. Я с трудом поднял глаза и сфокусировался на его лице. Оставалось только надеяться, что я не покраснел, хотя мне вообще не было стыдно за то, что я откровенно рассматривал такое восхитительное зрелище. — Ты всегда это делаешь? — выпалил я. — В это время дня? Ну, плаваешь? И, эм… Поднявшись по ступенькам, Тилль взял из кресла полотенце, наклонил голову и коротко потряс ею, словно собака. Вытерев волосы, он принялся обтираться целиком. — Да, — не отрываясь от своего занятия, ответил он. — Если нет компании, то плаваю каждое утро. — У тебя есть компания, — напомнил я. — Я. Тилль перекинул полотенце через плечо и стал вытирать спину, прогнувшись так, что стали видны рёбра. — Не такая компания, — мягко сказал он. — Оу. А, ну да. Хм, — пробормотал я, всё ещё не в силах отвести глаза. Скрываться я больше и не пытался — лучше уж открытое восхищение. — Ты и правда хорошо плаваешь, — немного шокировано произнёс я. Тилль перекинул полотенце вперёд и принялся вытирать руки. — А ты не верил. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так плавал баттерфляем, — я слегка пожал плечами. — Ну, меня так научили. — Почему ты не стал заниматься дальше? Я нихрена не понимаю в плавании, но талант чую за версту. Почему ты бросил? — спросил я, облокотившись на перила веранды, и зачарованно смотрел, как полотенце скользит по его рукам и рёбрам. Свободный конец касался его бедра. Я даже не знал, какой части полотенца повезло больше. Кто бы вообще мог подумать, что я буду завидовать куску ткани. Мой мозг был так занят всей этой ерундой, что я не сразу заметил болезненное выражение, появившееся в глазах Тилля. Позже я научился понимать язык его тела и распознавать еле заметные движения, сигнализирующие о том, что он хочет избежать разговора или ситуации в целом, но тогда не обратил на них никакого внимания. — Я не бросал, — помолчав, ответил Тилль и опустил полотенце. — Не моё решение. Пришлось… завершить карьеру. Резкий, напряжённый тон его голоса яснее некуда давал понять, что мне не стоило рыть глубже, но я, как дурак, надавил. Ничего не смог с собой поделать — мне нужно было знать. — Почему? — Порвал мышцы живота. Я опустил взгляд и с восхищением посмотрел на его живот. Кожа Тилля была темнее моей, от паха до груди шла дорожка густых волос. Мышцы пресса были хорошо очерчены и исполосованы паутиной старых шрамов — бледные белые и светло-розовые рубцы пересекали кожу. На короткий миг мне отчаянно захотелось прикоснуться к ним, погладить кончиками пальцев. Он заметил, куда я смотрю, и криво улыбнулся. — Травма была внутренней. — Но тогда, — я нахмурился и указал на его шрамы. — Откуда взялись эти? Тилль посмотрел на меня с нечитаемым выражением лица. Я не догонял. Абсолютно ничего не понимал. А потом присмотрелся внимательнее и заметил, что шрамы на его животе не совпадали с линиями мышц. Я поднял глаза на Тилля и попытался что-то сказать, но слов не было. Отвернувшись, я уставился на озеро. Я слышал, как он вздохнул и продолжил вытираться. Иногда я видел его боковым зрением, но не мог заставить себя встретиться с ним взглядами. Было больно думать, что такое красивое создание могло намеренно поранить себя. Я даже представить не мог, почему Тилль пытался нанести себе ещё большую травму. Это было за пределами моего понимания и опыта, и это злило. Моя реакция явно не стала для него сюрпризом или чем-то новым. Обернув полотенце вокруг пояса — достаточно высоко, чтобы скрыть шрамы, — Тилль подошёл ко мне. Он колебался, словно боялся меня. — Пауль, ты… — Просто смотрю на уток, — перебил я. — Это не утки, — он встал рядом. Я видел его широкую грудь и влажные волосы на ней. — Это поганки. — Откуда ты знаешь? — я перегнулся через перила, упершись в них ладонями, и всмотрелся в птиц на озере. — Похожи на уток. Чёлка Тилля упала вперёд, когда он склонил голову. Мокрые прядки закрыли ему глаза, но в этот раз он не стал отводить их. — Точно большие поганки. Присмотрись, у них шеи длиннее, чем у диких уток. И голова более угловатая, с хохолком. У самцов такой тоже есть. Красивые животные. Я приложил ладони козырьком к глазам и увидел, как одна из птиц поднялась из воды, хлопая крыльями. Я с удивлением заметил, что её грудка и шея были светлее, чем остальные перья. — Она белая снизу! — воскликнул я. — А в воде кажется тёмной. — В воде много чего выглядит по-другому, — негромко сказал Тилль. Я бросил на него резкий взгляд, но он уже отвернулся. — Ты включал плиту? — спросил он. — Кажется, что-то кипит. — Блядь! — и я рванул на кухню.

***

После завтрака и кофе Тилль сказал, что ему нужно немного поработать, и спросил, не возражаю ли я. Я, конечно, не имел ничего против, поэтому мы вернулись на веранду. Тилль открыл деревянный ящик и вытащил инструменты, а потом стал прикидывать, какой из заказов закончить в первую очередь. — Ты никогда не делаешь по одному за раз? — спросил я. — А какой художник так делает? — кажется, вопрос его удивил. — Может, и есть люди, которые так умеют. Я не могу. Я взглянул на полдюжины плетёных вещей в разных стадиях завершённости: корзины, стул и странная перекрученная штука, похожая на чучело. — Они такие разные. Ты, наверное, чередуешь их, чтобы скучно не было. Тилль покачал головой и скорчил рожу. — Не совсем. Просто у меня так много заказов, что каждый раз, когда появляется новый, я сразу сажусь за него. Так хотя бы могу сказать, что начал. Дело не в скуке, а в чувстве вины. Я молча наблюдал за ним. Полностью одетый и с почти высохшими волосами, он всё равно не был похож на человека, которого я знал вчера. Конечно, что-то совпадало, был какой-то общий набор из присущей ему внимательности, юмора и стеснительности, но этот Тилль казался таким же призрачным, как и другие его личности. Меня поражала эта его способность менять обличья и становиться если не кем-то совершенно другим, то меньше — или больше, — похожим на самого себя. Когда-то давно я научился всегда оставаться собой — если бы я скрывал слишком много, то постоянно жил бы в страхе, что в моей жизни появится кто-то особенный и раскроет все мои секреты. Но никто и не думал искать мои тайны, и уж тем более никто их не нашёл, поэтому, чтобы сразу избавить людей от возможных разочарований в будущем, я решил быть таким откровенным, каким только смогу. Мне было интересно, хотел ли Тилль, чтобы кто-то его нашёл или хотя бы помог сложить вместе все кусочки его личности. Задавать такие вопросы было слишком рано — к тому же, о таком спрашивают не словами, а действиями. Вслед за Тиллем я спустился с веранды и наблюдал, как он вытаскивает из-под дома обшарпанный глубокий поднос. Он был наполнен водой до половины, на дне лежали ивовые прутья длиной где-то в полметра. Тилль вытащил одну лозу и согнул, проверяя на упругость, затем вытащил все остальные и разложил их на траве. Стоя за его спиной, я похлопал ладонью по лужайке — земля была сухой, так что я присел, прижав ноги к груди, и опустил подбородок на скрещенные руки. Тилль, кажется, уже забыл, что я рядом, и с головой погрузился в сортировку прутьев, распределяя их по цвету. Я удивился, увидев, что древесина и правда была разных оттенков. — Почему ты используешь иву? — поинтересовался я, придвигаясь поближе. Я пощупал прутики, мысленно пересчитывая их, и кончиками пальцев погладил шуршащую охапку. — Корзины ведь не только из неё плетут? — Да. Можно использовать орех, но мне не нравится, как он ощущается в руках. Ива лучше всего. И не только из-за ощущений, — ответил Тилль и с любопытством посмотрел на меня. — Если правильно помню, в прошлый раз тебе было не слишком интересно. — Эй, — обиженно вякнул я. — Вообще неправда. — Ты же сказал, что тебе скучно. — Не говорил! Это ты так предположил. А мне интересно. Я хочу знать. Тилль опустился на пятки и улыбнулся мне. — Ну ладно, тогда слушай. Ива — хтоническое дерево, священное для Гекаты и богов подземного мира. Она символизирует смерть и перерождение. Друиды использовали её в похоронных ритуалах. — Как в «Плетёном человеке»? — Да, точно, — Тилль, кажется, старался не рассмеяться. — А ещё она отгоняет злых духов. — Если ты уже внутри чучела, это вряд ли поможет. Только сгоришь быстрее, — сказал я. — Ты когда-нибудь делал такое? — Нет, — плечи Тилля затряслись от тихого смеха. — Настоящее друидское — никогда. — Да, вряд ли на них сейчас большой спрос, — я вытянулся на траве рядом с ним, наслаждаясь солнечным теплом. На небе не было ни облачка — одно сплошное голубое покрывало. Я чувствовал себя восхитительно лениво и спокойно. — Так она поэтому тебе нравится? — снова спросил я. — Потому что отгоняет зло? — Одна из причин. Тилль встал и захватил с веранды одну из почти готовых корзин. Я перевернулся на бок, чтобы ничего не пропустить, когда он начнёт работать. Порывшись в ящике с инструментами, Тилль вытащил шило и зацепил кончиком край лозы. — У моей мамы как-то была плетёная скамейка для ног, — вспомнил я. — Из ивы. С неё постоянно падала подушка, и она скрипела. — Говорил же, ива разговаривает, — улыбнулся Тилль, глядя на меня. Чёлка снова упала ему на глаза, и он нетерпеливо отбросил её назад. — И что говорит? Тилль согнул прут в нужную форму, взял ещё один, с силой стукнул их друг об друга, и мы прислушались. Раздался тихий, но глубокий звук, так непохожий на сухой и противный скрип нашей скамейки. — Говорит, — негромко сказал Тилль, — что этот сюда вообще не подходит. Он вытащил ивовую полоску из корзинки и отложил в сторону, взяв другую. — Не знаю, отгонял ли наш стульчик духов, — беспечно продолжил я. — Я, правда, использовал его пару раз, чтобы погонять сестру. Не то чтобы она была демоном, но… — Это же просто история, Пауль, — Тилль усмехнулся. — Народная сказка. — Но ты же в неё веришь? — я привстал на локте, чтобы увидеть его лицо. Тилль пожал плечами и мягко сменил тему. — Солженицын говорил, что немцы похожи на иву. — В смысле, мы гнёмся туда, куда дует ветер? — скривился я. — Ты правда так думаешь? — Тилль поднял голову и окинул меня вопросительным взглядом. Я сел, чувствуя, как живот нервно скрутило. Мне пришлось напомнить себе, что я, на самом деле, не знаю Тилля так хорошо, как мне бы хотелось, поэтому стоило следить за языком. Я поднял отброшенный Тиллем прутик и повозил им по траве. — Нет, не совсем. Наверное, Солженицын имел в виду что-то другое. Тилль снова склонился над своей корзиной. — Он имел в виду, что мы постоянно растём — неважно, как часто нас срубают. Это не плохо и не хорошо — всё зависит от личного восприятия. — А, ну тогда это хорошо, — не подумав, сказал я. — Знал, что ты так скажешь. — Но я всё равно с ним не согласен. Мне пофиг, что он выиграл Нобелевскую премию, я вот не считаю, что мы похожи на иву. — А мне кажется, ты похож, — медленно произнёс Тилль. — Ива растёт очень крепкой. Может расти в любом направлении. Она гибкая, и нет, она вовсе не гнётся под ветром. И она… Тилль замолчал, неожиданно смутившись. — Что? — с любопытством спросил я. — Какая? — Она, эм, милая. Ива. Она красивая. Я лихорадочно пытался понять, не было ли это скрытым комплиментом. Преувеличенная внимательность, с которой Тилль вернулся к своей работе, подсказывала, что да, всё-таки это был он. Я почувствовал себя жутко счастливым, и тёплая волна радости затопила меня изнутри. — Ну ладно, ива так ива, — подытожил я. — Как-нибудь переживу. Но ты — нет. Ты что-то другое. А то это какой-то каннибализм, если ты тоже ива и делаешь корзины из своих собратьев. Деревянный каннибализм. Или как-то так. — Ты реально несёшь херню, — улыбнулся Тилль. — Ага. Это целое искусство, между прочим! И вообще, не перебивай, я думаю. Я ни черта не знаю про деревья. — Там есть кое-какие, — Тилль ткнул шилом в сторону леса. — Как-нибудь расскажу тебе про них, городская мышка. — Ну, я не настолько невежда, знаешь ли, — фыркнул я. — Уж берёзу от остролиста отличу. — Остролист не дерево, это куст. — Пофиг. У него есть листья — значит, это дерево, — отмахнулся я, и Тилль снова рассмеялся, позабавленный моим трепетным отношением к природе. — Ты что-то типа… — я постарался подобрать слово, чтобы описать его, придумал кучу вариантов и отбросил их все. — Точно не дуб. — Липа, — предложил он, вскидывая брови — ему как будто нравилась эта глупая игра. Я сморщил нос. — Слишком просто, — я посмотрел в небо, а потом на шумящие листвой деревья вдалеке. — Вяз! — наконец, осенило меня. — Вот кто ты. Вяз. Тилля словно оглушили. Его рука взлетела к лицу, пальцы задрожали. Быстро тряхнув головой — волосы опять упали на глаза, — он ещё ниже склонился над корзиной. Я закусил губу и мысленно отвесил себе пинка за такую лажу. Несколько минут мы сидели в тишине, а потом я встал. — Я не то имел в виду, Тилль. — Я знаю, — кивнул он, но головы не поднял. Я неловко повозил ногой по траве. — Кофе будешь?

***

Ссутулившись, я сидел на веранде, держа в ладонях чашку кофе, и до конца дня наблюдал, как Тилль плетёт. Иногда он пересаживался на верхнюю ступеньку лестницы, держа корзину между коленей, и торчащие из неё прутья колючим веером раскрывались вокруг его головы. Тогда я садился в качалку и изучал его профиль, волосы и руки. Пару раз он вытаскивал низенький трёхногий стул и устраивался на нём, касаясь коленями земли. На траву сыпались куски ивовых прутьев, а в его руках мелькали шило и кусачки. Только после того, как Тилль закончил с одним заказом и принялся за другой, я рискнул спросить: — Это сложно? — Не очень, — ответил он, не отрываясь от работы. — Просто нужно терпение. — Тогда мне не светит, — со смехом сказал я. — А мне кажется, ты терпеливый, — через мгновение произнёс Тилль. — Ты целый день меня терпишь. — Потому что это что-то новое и относительно интересное, — заметил я. — Если бы мне пришлось наблюдать за тобой ещё пару деньков, я бы взвыл от скуки. Обычно я не так провожу субботы. Тилль перекатил корзину на бок, устроил её на траве, а потом встал и пошёл к озеру. Отломав несколько прутьев тростника, он вернулся к веранде и уселся на ступеньках лицом ко мне. — Расскажи, что ты обычно делаешь, — попросил он — точнее, почти приказал. Глядя на меня, он коротко и ободряюще улыбнулся, хотя его пальцы продолжали сортировать, откладывать и ощупывать прутья, лежащие на его коленях. — Ох, — выдохнул я, посмотрев на часы. — Ну, я встаю примерно в это время, и если я дома, то первым делом проверяю, жив ли ещё Флаке, а то вдруг опять отключился в ванной. Он любит там зависать, когда напивается. Не знаю, почему. Потом мы обычно спорим, кто пойдёт за молоком. Он всегда проигрывает, потому что я не люблю выходить из дома в одиночку… — Почему? — перебил Тилль. Я ненадолго затормозил. — Не знаю, — соврал я, хотя прекрасно знал ответ. — Всегда так было, — добавил я, понимая, что и это не совсем правда. Тилль нахмурился, зубами перекусил прутик и начал вплетать его в заготовку, постепенно приобретающую форму. — У тебя агорафобия? — Нет. Не совсем. Просто мне не нравится ходить куда-то одному, — вслух прозвучало глупее, чем я думал. — Сюда же ты пришёл, — напомнил Тилль. — Да, но я был на поезде. Там полно людей. Да и от станции топать недалеко. — Пауль, — Тилль внимательно посмотрел на меня сквозь чёлку. — Отсюда до станции почти миля. Чего бы ты ни боялся, это точно не сельская местность. Я опустил кружку на пол. Кофе всё равно уже остыл, а я мог пить его только горячим. — Ну, — слабо сказал я. — Может, это от тебя прёт каким-то странным магнетизмом, от которого я забываю паниковать. — Если бы! — рассмеялся Тилль. — Стопудово, — продолжил я. — Теперь-то я, конечно, начну об этом думать и с места от испуга не сдвинусь, так что спасибо тебе. — Скажи, что ты ещё делаешь в Берлине, — попросил Тилль, стараясь отвлечь меня. Я ногой отодвинул кружку ближе к перилам. — Хожу обедать в город, встречаюсь с друзьями. На гитаре играю, с группой репетируем. Это от Алёши зависит. Вообще многое зависит от него. По воскресеньям я чаще всего прихожу к нему и… — я неловко пожал плечами. — Ну. Сам знаешь. Тилль выпрямился, разминая плечи. — Я не знал. — Оу, — я не мог заставить себя посмотреть на него, так что с преувеличенным интересом стал рассматривать собственные ступни. Тилль с любопытством склонил голову к плечу. — Расскажешь мне об этом? — Нет, — я покачал головой и подобрал под себя ноги. — Не сейчас. Должна же быть какая-то интрига, а то… эм… — я заткнулся, поняв, что только что сделал то, чего поклялся не делать больше никогда: раздразнил его своей тайной и чуть ли не в открытую попросил вытрясти её из меня. Тилль понял моё замешательство по-своему. — С тобой не заскучаешь, Пауль. Не надо ловить меня на живца. Ты мне и так нравишься. Я обалдело посмотрел на него, а потом улыбнулся. — Спасибо. Он кивнул и снова вернулся к работе. Через пять минут она была готова — тростниковый шар размером с мяч для крикета, абсолютно круглый и аккуратный. Под моим восхищённым взглядом Тилль перекинул его с одной ладони на другую. — Офигенно, — оценил я. — И так быстро. У тебя талант. — Я могу запутать, — с улыбкой сказал Тилль и кинул мне мячик. Я поймал его и честно ответил: — Ты уже.