Fried Eggs and Honey

Конечно, Флаке всё понял ещё до того, как до меня самого дошло. Не представляю, как он это делает — он всегда всё знает. А может, это я просто слишком предсказуемый. — Нет, — ответил Флаке, когда я поделился с ним этой мыслью. — Не в этом дело. Обычно ты ужасно предсказуемый, но в этот раз всё по-другому. Тебя как раз непредсказуемость и выдала. — Я даже последовательным быть не могу, — проворчал я. — Или непоследовательным, — улыбнулся Флаке. — Ты последовательно непоследовательный. А теперь… ты другой. Городская мышь хочет стать деревенской. Или не хочет? Скорее, ей нужна сама деревенская мышь, которая и не мышь вовсе, а лиса — хитрая, рыжая, затравленная и красивая. Я страдальчески застонал. — Ты просто мастер обращаться со словами. — Это Тилль поэт, — заметил Флаке. — Может, я просто басенник. — И чем тогда закончится сказка? Флаке с мгновение помолчал, не сводя с меня глаз, а потом неспешно ответил: — Это не сказка. Это басня. И конец зависит от тебя. — Я не знаю, что делать, — покачал головой я. — Скажи ему. — Может, лучше рассказать про всё Алёше. Флаке рассмеялся. — Только ты такой двинутый, что готов сначала рассказать всем, кому не лень, а Тиллю — в последнюю очередь. Я дождался, пока он встанет с дивана, чтобы пойти на кухню, и только потом решился спросить: — Ты так злился на меня по телефону. Почему сейчас такой добренький? — Потому что ты принял решение, — мягко сказал Флаке. — А я ненавижу нерешительность. Кроме своей. Езжай и скажи ему.

***

И я поехал. Я был в Хоэн-Фихельн всего четыре дня назад, но казалось, что с тех пор прошла вечность. Неужели так всегда, когда влюбляешься? Я не знал. Успел забыть. Может быть, это тоже неотъемлемая часть влюблённости: как только поддаёшься этому чувству, забываешь всех и всё, что было раньше, и начинаешь новую жизнь. Наверное, это и нравится мне больше всего — возможность начать с чистого листа, заново насладиться ярким, свежим и опьяняющим миром. Я и правда был трусом. Поклялся себе, что в этот раз не наступлю на те же грабли. Верил, что не убегу, когда чувства потеряют остроту. Да и как я мог? Тилль был не просто развлекушкой на ночь. Это я охотился за золотом дураков, как самый настоящий дурак — что ж, в этом хотя бы была логика. Дорога от станции до его дома казалась бесконечной. В поле паслись коровы, так что пришлось идти в обход. Одна из них неуклюже подошла ближе ко мне, пыхтя блестящим кожаным носом. Корова была грязно-белой, с чёрными пятнами — такая же преследовала меня в тот раз, — и с любопытством смотрела на меня большими тёмными глазами поверх забора. — Кыш, — шикнул я, чувствуя себя настоящим храбрецом, бросившим вызов чудищу. Корова только тряхнула ушами. Я пошёл вперёд, тихо радуясь, что нас разделял забор, но всё равно беспокойно косился на животное, идущее за мной по пятам. Спустя пару метров корова потеряла ко мне интерес, остановилась, чтобы почесаться мордой о забор, а потом и вовсе с мычанием ушла. Я проводил её взглядом и даже погордился собой — всё-таки не убежал с воплями в этот раз. Поздравив себя за смелость, я снова потопал к дому Тилля. Хоть я и не предупредил его, что приеду, я знал, что он дома — с веранды доносилась музыка. Опять чёртовы народные песни. Я усмехнулся, привычно обогнул дом и замер, как вкопанный, от того, что увидел. В кресле-качалке, постукивая пальцами в такт музыке, сидел парень — молодой, красивый почти до слащавости, с большими глазами и длинными белыми волосами, выкрашенными посередине в чёрный. Он был похож на корову в поле, и я боялся его так же сильно. Он не понравился мне сразу, но только потом я понял, почему. Мы молча уставились друг на друга. Он даже не поднялся. Музыка продолжала играть, пока я не подошёл к проигрывателю и не снял иглу с пластинки. В наступившей тишине я слышал, как на кухне безмятежно насвистывает Тилль. Выйдя на веранду, он увидел меня, заметил, как я смотрю на парня-бурундука в его качалке, и едва заметно съёжился. Меня кольнуло чувство вины — я будто украл у Тилля кусочек счастья. — Это Шолле, — представил парня Тилль. — Шолле, это Пауль. Он гитарист в «Филинг Би». Я тебе о них рассказывал. Он сказал это так отстранённо, что я на удивление сильно обиделся, но заставил себя пересечь лужайку и подняться на веранду. Впрочем, протянуть руку Шолле я так и не смог. — Прикольное имя, — сказал я вместо этого. — А в чём дело, собственно? Шолле окинул меня равнодушным взглядом. — Я тоже гитарист. — Круто, — вежливая улыбка примёрзла к моим губам. — Группа есть? — «Оргазм Дес Гиммик». — Клёвое название. После этого разговор сошёл на нет. Это было ужасно. Больно. Я прошёл к дальнему краю веранды и посмотрел на груду законченных Тиллем корзин. Тихо скрипнула качалка — Шолле поднялся, и до меня донеслись обрывки их с Тиллем тихого разговора. Я отвернулся и уставился на озеро. На волнах качалась одинокая птица. Шолле подошёл ко мне и проследил за моим взглядом. Склонив голову, будто старался разглядеть птицу получше, он уверенно сказал: — Камышница. — Поганка, — отрезал я, разглядев хохолок и белую грудку. — Большая поганка. — Поганки уже улетели, — фыркнул Шолле. — Это камышница. Прежде чем я успел сорваться на него и выставить себя полным дураком, сзади подошёл Тилль и опустил руку мне на плечо. — Пауль прав, это поганка. Она одна осталась зимовать. Утки над ней издеваются, но, думаю, она справится. Тилль отвернулся и ушёл обратно в дом, оставив нас с Шолле смотреть друг на друга с неожиданным молчаливым сочувствием. Я сомневался, что он мне когда-нибудь понравится, но в тот момент понял, что мы были ближе к тому, чтобы стать друзьями, а не врагами.

***

Шолле ушёл вскоре после этого, и хотя неловкость исчезла, в воздухе всё ещё чувствовалось напряжение. Мы с Тиллем опустились на траву и наблюдали, как поганка плавает туда-сюда за зарослями ежевики. — Надо было позвонить, — попытался извиниться я. — Нет, — Тилль выглядел уставшим. — Ты можешь приезжать, когда захочешь. Пожалуйста. Я кивнул. Мы посидели ещё немного, а потом Тилль подвинулся к проигрывателю и снова опустил иглу на пластинку. Пока не заиграла музыка, он сидел на пятках и смотрел на меня, но ничего не сказал. Какое-то время мы слушали песню, а потом Тилль вытащил прутья и принялся за работу. Я принёс ему кружку кофе и сел позади него, спиной к спине. Если бы я облокотился на него, то почувствовал бы, как под футболкой перекатываются его мышцы. — Я люблю тебя, — сказал я. Тилль промолчал, не прекращая плести — его движения по-странному успокаивающе не совпадали с ритмом музыки. К тому времени, как пластинка закончилась, и игла зашуршала по бумажной наклейке, я почти забыл, что вообще что-то сказал. Тилль пошевелился и вытянул перед собой руки, передёрнув плечами. Я почувствовал, как он повернулся, чтобы взять кружку. Кофе, наверное, уже давно остыл, но он не жаловался. Он вообще ничего не говорил. — Тилль? — Не надо, — наконец, обронил он. — Это будет ужасно. — Не согласен. — Нет. Меня никто не любит, — жёстко сказал он. — Да блядь! — Ты знаешь, кто я. И какой я. — Да! — отрезал я и наконец-то повернулся к нему лицом. — Ты просто тупица, вот ты кто! Глупый, гордый и упрямый, и вечно жалеющий самого себя, и… И… — Хватит, — Тилль поднял ладони в сдающемся жесте. — Пауль, прекрати. Я захлопнулся. — Я же тебе говорил. Я хронически неверный. С этим ничего не поделаешь, это просто происходит, — Тилль опустил голову, пряча от меня лицо, но его губы болезненно скривились. — Неважно, как сильно я привязан к кому-то — к тебе, — это всё равно случится. Ты должен знать. Не пытайся это понять, я и сам-то не понимаю. Просто… знай, что так будет. Я тебе изменю. — С ним? — спросил я, думая о Шолле. Тилль пожал плечами. — Может быть. Если не с ним, то с кем-то другим. А потом ещё с кем-нибудь. С женщиной, с мужчиной — какая разница. Я неверный ублюдок. Я посмотрел на него, и неожиданно меня осенило. — И ты думаешь, что из-за этого ты неудачник, так? — Что? — нахмурился Тилль, поднимая на меня взгляд. Теперь я был уверен на сто процентов. — Ты считаешь, что ты неудачник, потому что не можешь хранить верность. Какой же я тупой. Флаке сказал мне то же самое пару недель назад, но я даже не понял! Выражение лица Тилля из вопросительного стало удивлённым, когда я схватил его за руки. — Я не понимаю, о чём ты, Пауль. — Ну да. Я тоже, — я улыбнулся — немного безумно и отчаянно, но теперь мне всё было ясно. Оставалось объяснить всё Тиллю. — Слушай, Флаке сказал, что я слишком разбрасываюсь своими симпатиями. А я сказал, что это всё из-за скуки. Скука и неверность… это же почти одно и тоже, — я слегка встряхнул Тилля, стараясь увидеть ответ в его непроницаемом, настороженном взгляде. Он отвернулся. — Не совсем. — Но почти, — настоял я. — Чего ты боишься? Чего я боюсь? Скорее всего, одного и того же. Хочешь, чтобы я осуждал тебя, говорил, что ты плохой муж, отец и друг? Вот я не хочу, чтобы ты меня судил, только не так, как Флаке или Алёша, или Никки, или кто-то другой. Тилль мягко ухватил меня чуть выше локтей. Я подумал, что он оттолкнёт меня, но он только держался. — Ты слишком много говоришь, — мягко сказал Тилль. — Ты меня путаешь. — Разве не этим занимаются поэты? Разгребают путаницу? Тилль улыбнулся, услышав вызов в моём голосе. — Не всегда. Иногда поэты восхваляют недоразумения. — Но это не недоразумение. И не должно им быть, — я отпустил его, и Тилль медленно разжал пальцы на моих руках. — Ты сказал, что верен вещам, которые создаёшь. Ты создал это. Ты создал нас, здесь и сейчас. — Не совсем, — покачал головой Тилль. — Это было и твоё решение. Я улыбнулся. — Тогда будь верен хотя бы его половине. На остальное мне плевать. Делай, что хочешь, и дай мне свободу поступать так же. Тилль засмеялся так, будто вот-вот расплачется, но смех — ломкий и недоверчивый, — всё же одержал верх. — Ты разрешаешь мне изменять? Доверяешь мне своё недоверие? Господи, мы просто парочка придурков! — Да. Я знаю, — я протянул ему руку. — Давай хотя бы попробуем? Тилль задумался, а потом взял мою ладонь и крепко сжал. — Да, — сказал он. — Давай попробуем.