Fried Eggs and Honey

Лето закончилось — в Берлине это случилось чуть ли не за ночь. Как-то вечером Флаке пожаловался, что мёрзнет, и вскоре обогреватель работал круглыми сутками. В гостиной пришлось переставить мебель — балкон с жалюзийными дверями был отличной штукой весной и летом, но осенью становился обузой. Сидя на диване, приходилось выстраивать целую баррикаду из подушек, чтобы спастись от сквозняка. Флаке откуда-то притащил груду пластиковых обрезков, чтобы заткнуть щели, но холод всё равно просачивался в квартиру. Тилль позвонил в среду. Прекрасно осознавая, что мне всё ещё безумно хочется завалить его в кровать и трахнуть, и помня о словах Флаке, я впервые соврал — сказал, что Эмилю нездоровится, и что уехать из города не получится. — Ох, нет. Что с ним? — заботливо поинтересовался Тилль. Я затормозил, пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь детскую болезнь. — Коклюш. Флаке, сидящий напротив меня на своём любимом стуле, звонко припечатал ладонь ко лбу. — Господи, — в голосе Тилля прозвучало неподдельное беспокойство. — Это ужасно. Пауль, мне так жаль. Не буду тебя задерживать. И больше не побеспокою. Бедный твой сын. Отменить эту ложь было невозможно. Я что-то невнятно пробормотал, как и положено обеспокоенному родителю, как можно быстрее повесил трубку и плюхнулся на диван, буравя телефон взглядом. — Это было слишком, — услужливо подсказал Флаке. — Мог бы просто сказать, что занят. Я поставил телефон на пол и поднялся. — Заткнись. Я в ванную. В начале осени я всегда часто так расслаблялся: набирал горячую ванну до краёв, а потом просто откисал в ней часами, пока вода полностью не остынет. Бывало, случайно топил один из журналов Флаке — а вот нефиг оставлять их, где попало. Прошла неделя, в городе стало холоднее. В прогнозах говорили, что с Атлантики идёт циклон, но обещали, что на подходе к Берлину он станет слабее. Меня всегда забавляло, что на западе погода была хуже, чем у нас — хоть где-то справедливость торжествовала. Как-то вечером я по привычке лежал в ванне, упершись ногами в белый бортик, и от нечего делать вдумчиво рассматривал свои пальцы — Флаке всё-таки убрал журналы в дальний угол, а мне было слишком лень вставать, чтобы прихватить один. Откинув голову назад, я сполз ниже, и вода коснулась моего подбородка. Сделав глубокий вдох, я нырнул, вслушиваясь в тихий плеск над головой. Мой пульс участился. Интересно, сколько Тилль может продержаться под водой? Наверняка дольше меня, я и минуту-то с трудом вытерпел. Я вынырнул и шумно вдохнул, чувствуя себя слабаком. Я устало провёл руками по лицу и волосам и чуть не подпрыгнул, когда в дверь постучали. — Пауль? Пауль, ты в порядке? — Я в ванне. — А, — открыв дверь, Флаке зашёл, держа телефон на вытянутых руках, словно жертвенного ягнёнка, и с любопытством окинул меня взглядом. — Держи. Тилль. Я вскинул брови — ни слова про деревенскую мышь, значит. Мило. Взяв телефон, я аккуратно поставил его на согнутые колени, держа кабель подальше от воды. Как-то не хотелось получить удар током, не успев поговорить с Тиллем. — Как твой сын? — сразу спросил Тилль. — Хорошо, — виновато ответил я. — Тилль, мне надо сказать тебе кое-что. — Коклюш такая дрянь, — неловко продолжил он. Кажется, он даже не услышал, что я сказал. — Дети ещё с таким присвистом кашляют, такое ощущение, что вот-вот умрут… Чёрт, извини. Я не хотел… Прости, Пауль. У меня хреново получается. — Не извиняйся, — жалко проблеял я. — Эмиль в порядке. Правда. У него вообще не было коклюша. Повисла тишина, а потом Тилль спросил: — Поставили неправильный диагноз? Я ещё ниже сполз под воду. — Нет. Я соврал. Эмиль вообще не болел. Снова молчание — и на этот раз оно затянулось. Связь была такой плохой, что я даже не слышал дыхания Тилля. Может, он уже повесил трубку. Я нервно дёрнулся — раздался тихий всплеск. — Пауль, — мягко позвал Тилль. — Ты что, в ванне? — Ну да. Неожиданно он рассмеялся. — Ты странный. — Потому что купаюсь? — Пауль, если ты не хочешь меня видеть, так и говори. Я не обижусь, — Тилль всё ещё смеялся, и я счёл это хорошим знаком. — Но я хочу, — запротестовал я. — Просто… Мне хотелось рассказать ему о том, что сказал Флаке. О том, что с прошлых выходных я виделся с Алёшей трижды, и с каждым разом мне становилось всё труднее спать с ним, потому что я хотел Тилля. Я вовремя прикусил язык — всё это наверняка прозвучит ужасно по-идиотски. — Неважно, — наконец, отозвался я. — Приеду завтра же. Смех Тилля замолк, но в голосе всё равно звучала радость: — Буду ждать. — Ты не злишься, что я соврал? — с опаской спросил я. — Нет. А разве надо? Только повесив трубку и уже почти одевшись, я понял, что он имел в виду. Он ждал, что я ему солгу— именно поэтому и не обиделся. Он был готов. И от этого было больно. Очень. Я решил, что больше никогда в жизни ему не совру. Вот же хитрый ублюдок.

***

Осень ещё не добралась до Хоэн-Фихельн. Странно — город изменился в одночасье, но деревня словно застряла в летнем зное. Из окна поезда я, правда, заметил знаки приближающейся зимы — трактор в поле, жёлто-красные листья на верхушках деревьев, — но небо над головой было всё таким же пронзительно синим, пока я шёл через поле. Я обошёл вокруг дома и бросил сумку на веранде. На качалке лежало полотенце, дверь в кухню была приоткрыта. Я коротко поразмыслил, не зайти ли на кухню, чтобы сделать кофе — всё лучше, чем пялиться на голого Тилля, когда он выйдёт из воды. Короткая, смехотворная картинка промелькнула перед моими глазами: вот я набрасываюсь на него с объятиями, задыхаясь от желания. Зрелище было абсолютно диким, и я решил, что уж как-нибудь с собой справлюсь. Тилль помахал мне из воды, и я спустился к озеру, чтобы поздороваться. — Присоединяйся, — улыбнулся он. — Это не страшно. Я сморщил нос. — Холодно же. — Вовсе нет, — хохотнул Тилль. — В воде теплее, чем на берегу. — Не может быть. Смотри, — я кивнул на берег — две дикие утки сидели на берегу, спрятав головы под крыло. — Даже утки не плавают. Вода наверняка адски холодная. — Да клянусь, вообще нет. У Тилля было такое серьёзное и искреннее лицо, а я иногда был таким уступчивым, что пришлось сдаться. — Ох, блин, ну ладно. Скинув кроссовки и носки, я начал раздеваться, отбрасывая одежду на траву. Я чувствовал, что Тилль не сводит с меня глаз. Я был тощим, бледным и веснушчатым созданием, поэтому не стал снимать шорты. Голышом я чувствовал себя далеко не так комфортно, как он, но надеялся, что эта мелочь его не разочарует. Грязь чавкнула под моими ногами. Земля была илистой и кое-где покрыта жухлой травой, по ней сетью расходились туннели, прорытые дождевыми червями. Ступни холодило, но когда я увяз чуть глубже, сразу стало липко и тепло, и даже почти не противно. Я сделал ещё пару шагов и невольно задержал дыхание, когда холодная вода лизнула мои лодыжки. Пробравшись через тростник, я посмотрел вниз. — Пиявки, — пробормотал я, тыча пальцем на отмель. — Вон там. Я не пойду. Тут пиявки! — Они тебя не съедят. — Откуда ты знаешь? Ты посмотри на них! Фу! — Господи, Пауль, — весело отозвался Тилль. — Не хочешь плавать — не надо. Какая разница. — Ещё подумаешь, что я слабак какой-то. Он окинул меня странным взглядом. — О, до такого точно не дойдёт. Прежде чем я успел понять, что он имеет в виду, ноги сами понесли меня вперёд. Дно озера неожиданно ушло под откос, и я резко провалился вниз — по ощущениям, в самую настоящую бездну. Я взвыл от шока — было ужасно холодно. Тилль отступил в воду на безопасное расстояние и заржал так громко, что спугнул уток. — Ах ты ж! Мудак! — проорал я, барахтаясь, чтобы восстановить равновесие. — Обманщик хренов! Холодно же! Тилль перевернулся в воде, как тюлень, всё ещё продолжая смеяться, и я мельком увидел его крепкие бёдра и задницу. Я открыл рот и на мгновение забыл, как плавать, но вовремя опомнился, едва не уйдя под воду с головой. — Ёбнутый! — прокричал я и рванул за ним своим хиленьким кролем. Обернувшись, Тилль рассмеялся и погрёб спиной вперёд. Он без особых усилий мог оставить меня далеко позади, так что я просто плеснул ему в лицо водой. Он брызнул в ответ, и какое-то время мы просто дурачились, как дети, пока я не обвыкся, а холод не перестал быть таким пронизывающим. Тилль подплыл ко мне, и какое-то время мы просто качались на воде рядом, наслаждаясь ласковыми прикосновениями волн. Было чертовски странно ощущать Тилля так близко. Я тихо порадовался, что вода была холодной, но прекрасно понимал, что возбуждение всё равно возьмёт своё — и скоро. На воду приземлилась стая птиц, и я развернулся, чтобы посмотреть на них. Они шумно хлопали крыльями и махали хвостами, у одной на голове торчал забавный хохолок. — Поганка! — авторитетно заявил я. — Не-а, — улыбнулся Тилль, видимо, совсем разочаровавшись в моём умении распознавать самых обычных животных. — Это камышница. Поганки улетели. — Куда? — разочарованно протянул я. — На юг, — Тилль пожал плечами. — В тёплые края. Здесь они кормятся и растят птенцов. Потом наступает зима, и они улетают. — Это грустно, — вздохнул я — напрашивалось уж слишком много параллелей. — Это жизнь. Я посмотрел на камышницу. Она была забавной — полностью чёрная, с красной полоской на макушке. Я оглянулся на Тилля. — Но они вернутся в следующем году? — Если переживут зиму, — он вскинул брови, словно удивляясь, чего это я так внезапно заинтересовался дикой природой. — Они не как ласточки. Не улетают все сразу. Некоторые даже зимуют тут, особенно если потеряли своего партнёра. — Им одиноко, наверное. Тилль долго смотрел мне в глаза, прежде чем ответить. — Не надо приписывать животным человеческие чувства. У них всё проще. Пойдём. Он поплыл к берегу, а я завис, наблюдая, как солнечный свет играет на его влажной коже, и еле сдержался, чтобы не застонать. Вместо этого я нырнул и открыл глаза под водой, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь грязно-зелёную муть. В солнечном свете, проникающем сквозь волны, что-то сверкнуло. Я вынырнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и снова погрузился в воду. Блестящими штуками оказались банки и пустые бутылки — опасная хрень. Кто-нибудь — точнее, Тилль, — может пораниться. Я схватил какую-то ветку и пихнул ей ближайшую банку, стараясь сдвинуть её с места. Прутик неожиданно переломился надвое, и я от неожиданности выпустил целый рой пузырей, когда что-то острое впилось мне в палец. Вынырнув, я шумно заглотнул воздух и сощурился от яркого света. Вода залилась в уши, и звуки доносились до меня, словно через подушку. Я слышал, как Тилль подплыл ближе. — Пауль? Ты в порядке? — В озере куча хлама! — с негодованием воскликнул я, хотя сам регулярно мусорил на улицах города. — Да. Это всё отдыхающие на лодках, — с лёгким раздражением сказал Тилль. — Невозможно убирать за всеми. — Это же опасно. Утки могут пораниться, — я взмахнул рукой, подняв её над водой. Палец тут же пронзило резкой болью. — Ауч! Что за чёрт? Тилль поймал меня за запястье и внимательно осмотрел ладонь. — Заноза, — кивнул он. — Ивовая, — попытался пошутить я. — Нет, — Тилль коротко улыбнулся. — Ива не так ломается. Что-то другое. Стой смирно. Он подошёл ближе и прощупал кожу вокруг ранки свободной рукой. Боль была жгучей и резкой, и мои пальцы непроизвольно дёрнулись в его хватке. Я всегда боялся боли. Чтобы отвлечься, я стал смотреть на Тилля. Волосы упали ему на глаза — чёрное на сером, — брови были сосредоточенно нахмурены, губы казались мягкими, а щёки заросли щетиной. Он выглядел как-то варварски, и, несмотря на неприятные ощущения от занозы, я почувствовал, как тело реагирует на его близость. Отчаянно пытаясь побороть смущение, я неожиданно и почти истерично выпалил: — Флаке говорит, что занозу ловишь, только когда соврёшь. — Ты ведь соврал, — напомнил Тилль. — Ага, — я скорчился и сдавленно охнул, когда он надавил на кожу вокруг царапины. — Но потом же исправился. — Тогда мы без проблем её вытащим. Ещё один приступ резкой боли — достаточно неприятной, чтобы на глаза навернулись слёзы, — и Тилль с удовлетворённым ворчанием отпустил мою руку. — Видишь? Вот и всё. Он подбросил занозу на ладони, и я с ужасом уставился не неё. — Это не заноза, это хреново бревно! Тилль улыбнулся и выбросил щепку в озеро. Я вздрогнул, ощупывая свой пораненный палец, и чертыхнулся — выступила кровь. Тилль хохотнул и подплыл ближе, снова беря меня за запястье. — Это всего лишь кровь. — Да, моя кровь. Сучья заноза, — буркнул я и с неожиданной ясностью понял, что Тилль уже наклонился, чтобы губами собрать красные капельки с моего пальца. Короткая, возбуждающая картинка того, как это будет, пронеслась у меня перед глазами, и прежде, чем он успел это сделать, я вырвал руку. Он молча поднял на меня глаза — удивлённый и почти обиженный такой реакцией. — Ладно. Это… То есть, — я понятия не имел, что сказать, поэтому с усилием рассмеялся, а потом отвернулся и уставился на кровоточащую ранку. — Блядь. Больно, знаешь? Реально больно. Тилль протянул мне руку. — Давай помогу? Я снова рассмеялся. — Нет-нет. Всё нормально. Эм. Я… Пойду-ка я на берег. — О, — Тилль отвернулся, но я успел увидеть его лицо — и на нём было написано разочарование. — Только осторожно, — добавил он, не глядя на меня. — Тростник у отмели острый, можно пораниться. Я кивнул и медленно и жалко проплыл мимо него по-собачьи. Тело будто налилось свинцом и тянуло ко дну. Я боялся, что упустил свою единственную возможность, но ещё больше боялся, что понял Тилля неправильно. Я не знал, что он чувствовал — обиду или облегчение. Разочарование маскирует оба этих чувства. Проще было убежать.

***

Тилль был прав — тростник был острым и впивался в пятки. Я неловко пропрыгал к берегу и рванул к дому. Вытащив полотенце из сумки, я зашёл внутрь, вытираясь на ходу. Я быстро скинул мокрые шорты и от злости на самого себя швырнул их через всю комнату. Обернув полотенце вокруг пояса, я плюхнулся на кровать и невидяще уставился в стену. Через пять минут Тилль зашёл следом. На нём тоже было полотенце, но вода всё ещё стекала с него ручьями и блестела, словно кольчуга, защищающая его от всего мира. — Пауль, — неуверенно и нервно позвал Тилль. — Почему ты соврал? Я поднял глаза. Его лицо было красным, будто он злился. — Почему ты не приехал на прошлой неделе? Почему так быстро уехал, когда я тебя подстриг? И вот сейчас… почему ты… Я потряс головой и решил наконец-то быть с ним откровенным. — Потому что я слишком сильно тебя хочу и не знаю, как ты к этому относишься. Ко мне, в смысле. Потому что у меня и так достаточно проблем в жизни, и мне не нужна ещё одна. И потому что я не хочу тебя пугать — ты мне нравишься, и не только в этом смысле. Просто симпатия к тебе становится какой-то одержимостью. Но это нормально, это пройдёт. Мне хватило храбрости посмотреть ему в глаза. Тилль застыл в проёме и молча смотрел на меня в изумлении. Я постарался ободряюще улыбнуться. — Эй, всё не так плохо. Да, у меня ужасный вкус в мужчинах, но я почему-то думал, что ты станешь исключением из правил. — Ты же сказал, у тебя был только Алёша, — его голос дрожал. — Был. — Был? Я уловил интонацию. Он просил. Нет, он умолял. От радости у меня перехватило дыхание. Подняв руку, я поманил Тилля к себе и чуть не подпрыгнул в эйфории, когда он послушно вошёл в спальню и приблизился к кровати, на которой я сидел, сияя от счастья. — Так это взаимно? — негромко спросил я. Я был уверен, что это так, но мне хотелось услышать это от него. Тилль кивнул. — Думаю, да. Для меня это… непривычно. — Для меня тоже, — я не сдержался и улыбнулся. Господи, как же меня распирало от самодовольства. Я чувствовал себя на вершине мира, захлёбывался от эмоций. И как же мне хотелось прикоснуться к нему. — Иди сюда, — позвал я, двигаясь. — Сядь. Неожиданно Тилль смутился и тихо отказался. — Давай, — сказал я и, потянувшись, ухватился за его полотенце. Я хотел посмотреть на него целиком. — Я тебя уже видел. — Это другое. — Ты самый бесстыдный человек, которого я знаю! Тилль покачал головой, и капли воды с его волос упали мне на лицо. Рассмеявшись, я крепче сжал пальцы на его полотенце и потянул. — Пауль… Он был прав — теперь всё было иначе. Я смотрел на него другими глазами. Раньше я просто восхищался им, гордился, что он мой друг, но теперь во мне осталось только желание, и его простота была поразительной. Тилль опустил голову и не смотрел на меня, как бы я ни старался поймать его взгляд. Это так отличалось от наглой уверенности Алёши, что я совершенно очаровался. Я будто стал в два раза выше. — Ты такой сексуальный, — прошептал я, протягивая к нему руку. Я погладил пальцами его живот, коснулся серебряно-розовых шрамов, чувствуя подушечками шероховатость рубцов и жёсткость волос, и мышцы под моими пальцами вздрогнули от ласки. Тилль рассмеялся — неверяще и задушено, и когда я обхватил его за пояс и потянул на себя, он не сопротивлялся. У него стоял. Я потёрся носом о его пах, и на моем носу и щеках остались капли воды, стекавшие по его животу и бёдрам. От Тилля пахло озёрной водой, его кожа всё ещё была холодной, и когда я провёл языком по его члену, он вздрогнул, словно от холода. Его член налился от прикосновений моих губ и языка. Я ласкал его, крепко держа за ягодицы, притянул ещё ближе, ускоряя темп, и Тилль наконец-то отпустил себя, начав толкаться мне в рот. Это было точной противоположностью тому, о чём я мечтал последние две недели, но мне было плевать. То, что происходило между нами, было выше обычного желания. Почти. Но не совсем. Тилль кончил молча, широко открыв рот и дрожа всем телом. Я даже удивился — мне казалось, он будет более шумным. Он отстранился, снова смутившись, но я поймал его за запястье и утянул за собой на кровать. Мы улеглись рядом: я без стеснения гладил его по всему телу, а Тилль смотрел на меня с удивлением и приглушённым желанием в глазах. — Чего ты хочешь? — прошептал он. Мне нравились такие вопросы — значит, я мог выбирать, и от обилия возможностей у меня закружилась голова. Позволит ли он мне всё, чего бы я ни захотел? Почему-то я был уверен, что да. — Хочу трахнуть тебя, — ответил я. На какое-то мгновение Тилль завис, будто не понимая моих слов, а потом негромко и резко выдохнул. — О. Да. Пожалуйста, да. У него были огромные глаза. Он дрожал, бесконечные волны мурашек пробегали по его коже, словно от оргазма. Мне даже в голову не пришло, что он мог нервничать или бояться. В его дрожи я распознал желание и прижался к нему ещё теснее, отбросив в сторону полотенце, чтобы ничто не мешало нам чувствовать друг друга. Тилль обхватил меня руками и крепко обнял, пыша жаром, словно обогреватель. Вся эта ситуация была абсолютно нереальной. Мне дико хотелось смеяться, но я сдерживался, чтобы не обидеть Тилля. В тишине комнаты наше дыхание казалось оглушительно громким, и у меня слегка кружилась голова — видимо, от возбуждения. Из-за этого я чувствовал себя неуклюжим и нетерпеливым. — У тебя есть что-нибудь… ну, есть? — Что? — непонимающе спросил Тилль. — Смазка. Хоть немного? Я не хочу сделать тебе больно, — я скривился. Ужасно неромантично, но необходимо. — Я… ох. Эм. Нет. Нет, ничего нет, — Тилль покачал головой, и чёрные волосы рассыпались по подушке, словно нимб — мученик моего желания. — Ничего страшного. Давай так. — Ты… — Уверен, — Тилль потянул меня на себя, усаживая сверху. — Я хочу тебя. Это было невозможно. Я просто не мог этого сделать. Тилль был таким узким и напряжённым, что я не мог войти в него даже пальцем. Меньше, чем за минуту выражение его лица из возбуждённого стало паническим, и даже когда я слегка потормошил его, стараясь отвлечь, поцеловал в шею и провёл языком по его спине, умоляя расслабиться, ничего не вышло. Я сел на пятки и вздохнул. — Не останавливайся, — попросил он. — Нет. Тилль перевернулся и посмотрел мне в глаза. — Ты меня не хочешь. — Поверь, хочу. Ещё как. — Тогда продолжай. — Вот же чёртов упрямец, — ласково сказал я. — Тилль, даже если ты попросил тебя трахнуть, это вовсе не значит, что я это сделаю. Мне нравится слышать «трахни меня, Пауль, жеребец ты эдакий», но только когда нам обоим приятно. А ты выглядишь так, будто охотнее дашь вырвать себе зубы, чем впустишь меня. Тилль молча смотрел на меня. Иногда его глаза приобретали такоё тёмное, отчаянное выражение, от которого мне всегда хотелось прикоснуться к нему, пощекотать, вернуть в наш мир — видеть его таким потерянным было невыносимо. — У тебя в холодильнике ещё осталось масло? — невинно спросил я. Тилль моргнул, а потом закатился смехом. — Да! Господи, ну ты и идиот! Главное, с мёдом не перепутай. Изогнувшись, я лёг на него одним выверенным, плавным движением — он застонал, а я на мгновение захлебнулся воздухом. — Из-за мёда мы слипнемся. Это же не так плохо? Тилль на мгновение задумался. — Может, и нет. Правда, будет грязно. — А мне нравятся грязные вещи. И я поцеловал его — поцеловал в первый раз, ещё не зная, как он отреагирует. Некоторые мужчины позволяют делать со своими телами, что угодно, но ненавидят целоваться. Другие обожают поцелуи и испытывают в них настоящую нужду. Тилль был из таких. Он тонул в поцелуе, погружался в него целиком, отдавая себя полностью, а потом выныривал, полностью сбитый с толку, ошарашенный и благодарный. Он покусывал мои губы, словно хотел забрать все поцелуи, которые со мной разделил — не потому, что сожалел о них. Наоборот, он хотел прочувствовать каждый из них снова. Если Флаке верил, что может понравиться ограниченному количеству людей, то Тилль был уверен, что количество поцелуев, которое он может подарить, не бесконечно. Хоть я и старался разрушить этот миф, переубедить его не получилось, и я научился наслаждаться каждым его поцелуем так, словно он был последним. Мне казалось, что Тилль равнодушен к лести, но я был не прав. Я ошибался во многом, но я умею признавать свои ошибки. Мне нравилось признаваться в этом Тиллю, особенно в тех случаях, когда я ошибался насчёт него. Тогда он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, иногда смеялся, а иногда — мрачно хмурился, но потом прижимал меня к себе, и мы целовались бесстыдно, словно подростки. Да, ему нравились комплименты, он обожал их, но только искренние, а если слова были подкреплены действиями, он наслаждался ими ещё больше. Я сказал, что восхищаюсь им, и это было правдой. В тот первый раз я смешил Тилля, пока он не расслабился до состояния счастливой покорности, и только тогда смог взять его. Он сказал, что было не больно, но я уверен, что он соврал. Иногда мне было сложно различить его выражения удовольствия и боли. Потом я понял, что для него они были почти одинаковыми — слишком одинаковыми, на мой взгляд. Он просил меня о вещах, которые я не мог для него сделать, но, подключив воображение, мы приходили к компромиссу, и этого хватало, хватало с головой, и нам было хорошо.

***

На протяжении выходных я несколько раз осаживал себя, чтобы не сказать «я тебя люблю». Короткая, глупая фраза, но сколько же от неё проблем! Флаке был прав. Я легко делился любовью, купал других в своём внимании, просто чтобы увидеть улыбки на их лицах. Наверное, я был чем-то вроде прожектора: светил сначала на одного, потом на другого, и пока мои любовники стояли в луче света, они расцветали, словно саженцы, а со временем дарили мне цветок своего доверия. Но потом мне становилось скучно, и я двигался дальше, забирая с собой свет, а когда понимал, что наделал, чувствовал себя виноватым. Если я говорил, что люблю, то говорил это от всего сердца — именно в тот момент. Я никогда не клялся в вечности своих чувств. Точно так же люди, упоминающие бога во время секса, на самом деле не взывают к всевышнему и уж точно не хотят присоединиться к духовенству. Это просто срывается с языка, это всего лишь слова. В моём случае — «я тебя люблю». Знаю, мне не следовало так делать. Как и многое другое, это доставляло мне немало проблем, и я изо всех сил сдерживался при Тилле. Я не хотел говорить ему что-то, чего на самом деле не имел в виду. Особенно осторожным приходилось быть, когда Тилль спрашивал про Алёшу. О, он старался вести себя очень аккуратно, очень тонко, но новоиспечённые любовники чутко реагируют на малейшие изменения в поведении, и я прекрасно понимал, что он хотел знать, даже если не решался задать вопрос прямо. Тилля выдавал язык тела. Он ложился на бок и смотрел на меня, не отрываясь, словно боялся, что я исчезну, стоит ему отвернуться, брошу его, а потом очень осторожно задавал вопросы, по мелочам собирая нужную информацию из того потока болтовни, который я на него обрушивал. Я коротко рассказал ему о своей семье, отце, его исследованиях и академии, о музыке и о том, как мне нравилось учиться — не в последнюю очередь благодаря заумному характеру отца. — А чему ты научился у Алёши? — спросил Тилль. — Быть изобретательным, — усмехнулся я. — В постели? — Ты же его видел, — я пожал плечами. — Он в два раза старше меня, и он не то чтобы… Ну. Скажем так, я представляю кое-кого другого, когда я с ним. — Кого? — с искренним любопытством поинтересовался Тилль. Я улыбнулся — очень хотелось подразнить его, но я не смог. — Тебя. Тилль перекатился на спину и уставился на потолок. Он казался довольным. — Что, даже не спросишь, что ты делаешь в моих мечтах? — хитро сощурился я. Тилль посмотрел на меня так ласково, как никто и никогда до этого. — Нет, — ответил он. — Хватит и того, что ты думаешь обо мне. Ответ застал меня врасплох. Я привык, что любовники всегда от меня что-то требовали. Было необычно встретить того, кто этого не делал, и вместе с тем это заставляло меня нервничать. Может быть, я был нужен Тиллю не так сильно, как он мне. Я переосмыслил многое. Я больше не мог поставить Тилля на пьедестал, который уже построил для него — оказалось, мой идол стоял на глиняных ногах и нисколько этого не скрывал. Удивительно, но меня даже не тянуло сбежать от этого проявления человечности. Наоборот, мне хотелось ещё больше.

***

К вечеру воскресенья я потерял счёт, сколько раз мы занимались любовью. Обычно я не позволял себе забываться, но с Тиллем это было нереально. Он оказался знатным сластолюбцем и умел находить удовольствие практически во всём. Его возбуждение, начиная нарастать, окутывало нас, искрясь от напряжения. Что-то совершенно обычное — его жесты, то, как он поворачивал голову, — всё, что угодно, становилось потрясающе эротичным, и я раз за разом попадался в эту ловушку, хотел его до одури, и Тилль с охотой давал мне насытиться им. Это был странный сексуальный союз — бесконечная жажда, которую мы утоляли снова и снова. В прошлом я часто не мог насытиться новым любовником, но только Тилль пробуждал во мне такой волчий голод. Лёжа на спине, я задумался, не станут ли эти отношения самыми короткими, что у меня были — я просто не мог представить, как справлюсь со всеми этим жаром, с этой убийственной нежностью. От мысли стало неуютно, и я посмотрел на часы. Какой-то частью сознания я ещё помнил, что мне нужно быть где-то в другом месте. Я тупо смотрел на стрелки, прежде чем наконец-то смог расшифровать их значение. — Чёрт, — пробормотал я, слишком усталый и довольный, чтобы паниковать. — Я опоздал на поезд. Тилль потёрся об меня носом. — Сядь на следующий. — Он завтра, в шесть утра. — О, — Тилль поднял голову от подушки и окинул меня сонным взглядом. — Во сколько тебе на работу? — К семи. Он опустился обратно. Мы лежали, обнявшись, и не шевелились. Спустя пять минут Тилль снова подал голос: — Могу подбросить тебя до города, если хочешь. — Ну да, — рассеянно ответил я. — Может, из Шверина есть поезд попозже. — Нет, я имел в виду, подбросить до Берлина. — Это же шесть часов туда и обратно, — нахмурился я. — И что? — А то, что ты не повезёшь меня в Берлин. — Повезу, если хочешь. Это не проблема. — Прекрати, — я приподнялся и оседлал его бёдра. — Ты слишком благородный. — Разве? — Тилль казался уязвлённым. — И это плохо? — Иногда — да, — помолчав, ответил я. — А мне нравится, — выдохнул Тилль и обхватил меня за пояс, чтобы удержать на месте. — Я не со всеми такой, знаешь ли. — Особенно не с самим собой. — То есть? — нахмурился он. — К себе я вообще слишком снисходителен. Я не хотел спорить, поэтому просто отмахнулся. Ещё одна моя привычка — пускать вещи на самотёк. Плохая, как оказалось, но тогда я этого не понимал. Той ночью я лишь улыбнулся и потёрся носом о шрамы на его лице. Тилль рассмеялся, и разговор был окончен.

***

В полвосьмого утра зазвонил телефон. Тилль скатился с кровати, чтобы ответить, и я с тихим вздохом вытянулся на кровати. Счастье было недолгим — Тилль стянул с меня одеяло. — Это тебя. Флаке. Я заворчал и встал, чтобы взять трубку. — Что? — Значит, домой ты не собираешься? — спросил Флаке. — Ещё слишком рано для сарказма, — буркнул я. — Я проспал последний поезд, понятно? Случайно вышло. Я не хотел. — Ну да, — фыркнул Флаке. — Это правда, Флаке, — я вздохнул. — Ладно, что там случилось? — Алёша четыре раза заходил, искал тебя. Я больше не собираюсь врать ради тебя, Пауль. Найди себе другое чёртово алиби. — Флаке… Я вообще не просил тебя врать ради меня. — Нет. Ты просто попросил не говорить ничего. Ну и как мне, блядь, молчать, когда он крутится рядом, каждые пять минут спрашивает, где ты, и прекрасно знает, что я знаю, где ты и с кем… — Скажи, что я с девчонкой. — Он мне не верит. Ты всегда ставил музыку на первое место, Пауль. И никогда раньше не пропускал репетиции. Даже ради дешёвого траха. — Тилль — не дешёвый трах, — со злостью отрезал я. — Разберись, — припечатал Флаке — кажется, его действительно всё достало. — Я не собираюсь делать это за тебя. Он повесил трубку. Застыв на месте, я вслушивался в короткие гудки, отдалённый треск и шипение на линии, а потом повесил трубку. — Приятно знать, что я не дешёвый трах, — негромко сказал Тилль за моей спиной. Неожиданно я почувствовал себя до смерти уставшим. — Ты никогда им и не был. — Трах с запросами, — предложил он, заходя в гостиную. — Нет, — я попытался улыбнуться. — Ты не такой. — Бесполезный трах. Злоба в его голосе заставила меня отшатнуться. — Господи, и ты вот так о себе думаешь? — я беспомощно покачал головой. — Ни за что. — Тогда что я? Это был вызов — и я, как трус, не принял его. Вместо этого я неловко обхватил Тилля руками и прижал к себе. Он вздрогнул, чувствуя себя явно некомфортно. Я знал, что он ждал ответа, но не мог сказать, что он для меня значит. — Хрен какой-то, — предложил он, и я прыснул от смеха. — Ты деревенская мышь, — сказал я. — Может, Флаке был прав. Но сказка неправильно заканчивается. Это деревенская мышь переманивает городскую в деревню. Ты же не переедешь в город, да? Даже если я попрошу. Тилль выскользнул из моих объятий и коротко улыбнулся. — Ты никогда не спрашивал. И не спросишь. Но это неважно. Как насчёт тебя, городская мышка? Поедешь домой? Есть поезд на полдесятого. — К чёрту всё, — решительно ответил я. — Я остаюсь. Мы вернулись в кровать и занялись любовью ещё раз, медленно и осторожно — что-нибудь более энергичное наверняка бы нас убило. Я не хотел возвращаться в Берлин. Не хотел видеть Флаке и Алёшу. Я хотел остаться в кровати Тилля, в его руках, одурманенный его чувственностью. Когда мы закончили, я натянул одеяло на голову и спрятался от всего мира — если я его не вижу, значит, его и не существует. У Тилля вырвался рокочущий смешок, и он поцеловал меня через одеяло. Я лежал тихо, наслаждаясь тем, как он ёрзает надо мной в попытке дотянуться до сигарет. Тихо извинившись, Тилль сел на кровати. Я что-то пробормотал в ответ и погладил его по пояснице. Его кожа была горячей и влажной, и я лениво чертил на ней кончиками пальцев. Через минуту Тилль стянул одеяло до моего пояса, окинул меня взглядом и поднёс сигарету к моим губами. Я со смехом затянулся и выдохнул дым поверх его пальцев. Тилль улыбнулся. Разговор с Флаке всё ещё крутился в моей голове, переплетаясь с другими мыслями обо всем, что случилось за выходные. Неужели Тилль правда хотел знать, что он для меня значит? Или же он спросил только потому, что услышал мои слова по телефону? А вот кем был для него я? Эта тема была куда опаснее. Я старался не вешать на себя ярлыки в зависимости от того, как ко мне относятся другие, но в Тилле было что-то, из-за чего я хотел принадлежать — вот только кому? Тиллю? Группе? Обществу в целом? Тилль был умнее меня. Может быть, у него были ответы на мои вопросы. — Что всё это значит? — неожиданно спросил я. — Не знаю, — мягко ответил Тилль. — Ты правда хочешь обозначить? — Да нет. Просто интересно. Он рассматривал сигарету и не встречался со мной глазами. — Я не стану требовать от тебя чего-то, Пауль, если ты об этом. — А если я хочу, чтобы ты требовал? — Правда? — Тилль коротко посмотрел на меня поверх плеча. — Да. Хорошо, — я приподнялся на подушках. — Начинай. Тилль затушил сигарету и чуть повернулся, чтобы я видел его лицо, но всё же остался сидеть спиной ко мне. Мне это не нравилось, так что я потянулся, чтобы притянуть его ближе. Он нежно отвёл мои руки. — Очень хорошо, — наконец, проговорил он. — Что, если я попрошу тебя переехать и жить здесь, со мной? Мой живот тут же скрутило паникой. — Это невозможно, — быстро ответил я. — Я работаю в Берлине, ты же знаешь. Отсюда трудно добираться. — Так уволься, — разумно предложил Тилль, но его голос звучал тускло. — Переезжай, сможешь работать со мной. Научу тебя плести корзины. Я глупо и пискляво рассмеялся. — Из меня хреновый ученик. — А мне кажется, у тебя получится. У тебя ловкие пальцы. Комплимент я проглотил, но всё же — — Нет, — покачал головой я. — Я это возненавижу. У меня терпения не хватит. Ты убьёшь меня через неделю и утопишь труп в озере. Нет, Тилль. — Ладно, — вздохнул он. — Тогда я хочу, чтобы ты перестал встречаться с Алёшей. — Я не могу. По крайней мере, пока. — Тогда расскажи ему о нас. Я покачал головой. Вся эта затея уже не казалась мне такой забавной. — Не могу. Это… — Невозможно? — подсказал Тилль, вскинув брови. Выражение его лица было одновременно ироничным и вызывающим. — Видишь. Вот почему я ни о чём тебя не прошу — я и так знаю, что ты ответишь. А если я не буду этого делать, то так мне хотя бы не будет больно, — и с этими словами он снова отвернулся. — Ох, блядь, — жалко выдохнул я. — Вот теперь я чувствую себя скотиной. Я не хотел тебя обидеть. Ты мне слишком нравишься, чтобы так поступать. — А ты нравишься мне слишком сильно, чтобы… Ну, — Тилль неловко замолчал. — Неважно. Я сел, откинув в сторону одеяло. — Слишком сильно, чтобы — что? Тилль? В чём дело? — Ни в чём, — он встал и начал одеваться. — Поезд через сорок пять минут. Я отвезу тебя на станцию. Я упал на матрас и разочарованно выдохнул. Было такое чувство, будто я упустил что-то важное, но я не решился снова приставать к Тиллю с расспросами. Вместо этого я просто лежал, чётко решив опоздать на этот чёртов поезд, и ждал, когда Тилль вернётся, чтобы закончить разговор. На кухне зажужжала и затихла кофемолка, и Тилль снова появился в дверях и облокотился плечом об косяк. В руках он держал кружку кофе. Я вдохнул чарующий, тёмный и сладкий аромат и застонал, перекатившись на живот, чтобы уткнуться носом в подушку и вместо этого насладиться запахом пота и страсти Тилля. — Пауль. Он подошёл и присел рядом со мной на кровать. Я чувствовал на себе его взгляд. Я хотел прикоснуться к нему, но если бы я его обнял, то он наверняка бы пролил кофе, а это было бы не очень круто. Я молча слушал его дыхание. Тилль явно размышлял, что сказать — он всегда дышит по-другому, когда не может подобрать нужные слова, а потом, если всё-таки открывает рот, то говорит либо что-то очень глупое, либо что-то на самом деле значимое. Я ждал. Мне хотелось услышать от него что-нибудь важное. — Ты говоришь во сне, — медленно и тихо сказал Тилль. – Постоянно просишь меня что-то сделать. — Правда? — я повернулся и сощурился, пытаясь вспомнить свои сны. Вспомнил только один — в нём я опаздывал на поезд, а это было не так далеко от реальности. — Например? Тилль улыбнулся. — Просишь перетащить твои вещи. Отнести что-нибудь в другое место. А вчера попросил построить тебе дом из ивы, — его улыбка стала грустной. — А когда я спросил, зачем он тебе, ты ответил: «Чтобы я мог взять его с собой». Я отвёл глаза. Было слишком больно. — Что за бредятина! Тилль коснулся моего плеча. Его рука была тёплой от кружки с кофе. Склонив голову, он прошептал: — Я бы смог, знаешь. Если ты правда этого хочешь. Я бы построил тебе дом из ивы. — Господи, Тилль. Это же просто сон, — я чувствовал себя абсолютно беззащитным и уязвимым и ненавидел это ощущение. Я заставил себя рассмеяться и смеялся долго, как дурак, над шуткой, которая вовсе не была смешной. — Чтобы построить такой дом, нужна хренова куча времени. Годы. А в дождь ещё и крыша будет протекать. Тилль отпустил моё плечо. — Да. Ты прав. Это безумно. — Точно. — Но не невозможно.

***

Всю дорогу до дома я изо всех сил старался не разреветься. Хоть Тилль и был уверен в обратном, я знал, что это невозможно. Мне никогда не получить то, что я хотел больше всего на свете, потому что я никогда на самом деле не знал, чего мне не хватало — я мог ухватить только реальность, но не идеал. Как бы я ни любил Тилля, одного этого чувства всегда будет мало. Я всегда буду жить в страхе, что однажды проснусь и пойму, что он мне надоел. Я не мог ранить его так глубоко — я любил его достаточно, чтобы эта рана убила и меня тоже. Никто раньше не предлагал построить для меня дом. Хотелось бы мне вспомнить свой сон. Хотелось бы повернуть время вспять и не рассмеяться, когда Тилль рассказал мне. Дом, который я могу взять с собой. Да. Вот, чего мне всегда хотелось. И я отказался от него, когда мне предложили. После этого сдерживать слёзы стало невозможно.