Не имею права

      А спустя некоторое время была бойня.       Все случилось мгновенно. Только благодаря силе Райзела они устояли.       Франкенштейн только вернулся с Мастером домой, когда явились Тао и Такео. Таща под руки М-21.       Бледного.       Избитого.       С окровавленной грудью.       Не дышащего.       Как он спускался вниз – толком не помнил. И как уложил на кушетку волка.       Мозг работал отдельно.       Пульс. Нету.       Кровь не останавливается.       На манипуляции реакции нет.       Сердце.       Не бьется.       Остановите планету – я сойду. Смешная фраза. Но для Франкенштейна время действительно остановилось. И уже очень давно. Таблички с датой рождения и датой смерти. Он помнил каждую из них. Как и тех, кто лежал в земле. Он хоронил многих. Одних прикапывал, других отпускал с честью.       Сколько можно встретить хороших людей за жизнь? А если прожил не одну и даже не две жизни?       Очередной человек. Очередная табличка. Раз за разом.       М-21. Его личное чудо.       Подарил ему всего мгновение.       Он будет смотреть на тело оборотня, мрачно улыбаясь. Не отрываясь. Столько сколько нужно. Покрывая свою душу слой за слоем толстым прочным льдом. Вековым льдом. Вымораживая внутренности до онемения. Чувства до полной потери чувствительности. Как делал это всю свою жизнь. Нет, он не сломлен. Он просто больше не хочет ощущать. Как и всегда. Может быть. Лет через тысячу… Две тысячи? Лет. Веков. Он сможет попробовать растопить собственный лед. Когда след в памяти сотрется. Когда он забудет черты лица. Для этого понадобится очень много времени. А может, он до этого и не доживет. Лучше бы не дожил…       Духи копья были как никогда близко к душе Франкенштейна. Они находили отклик. Они заползали внутрь. Скреблись в зеркало.       «Впусти нас» - ласково.       «Идем с нами» - искушающее.       Он внутренне скривится. Ну-ну. Твари.       Опускаясь все ниже в собственный ледяной Ад.       И очнется он только тогда, когда почувствует треск собственных костей об стену.       Райзел.       - Не переживайте, Мастер. – шепнет он. Поднимет взгляд.       И содрогнется всем существом, так как, никогда не знал, НАСКОЛЬКО может быть холодным красный цвет. Цвет крови. Цвет глаз Райзела, которые смотрели на него космическими льдами.       Всего на одну секунду Рай откроется перед ним. В эту секунду волосы ученого станут дыбом, от осознания. КТО ТАКОЙ РАЙЗЕЛ. КАК он стал ТАКИМ. И чем он за это расплачивается. Что именно становится с истинными, когда они теряют нечто дороже жизни. Он поймет, почему для Райзела большинство вещей не имеют смысла. У Рая больше НИЧЕГО не осталось. У него уже очень давно. ОЧЕНЬ давно. Ничего вообще нет.       Он грустно улыбается, глядя на боль в глазах Франкенштейна. «Ты же хотел знать, да?». А потом поднимет руку и простым жестом заставит его смотреть на М-21. «Не совершай такие ошибки».       И тот будет смотреть. Долго. Пока не поймет. Пока до застывшего разума не достучится смысл.       Порезы волка начали затягиваться.       Удар по вселенной. Обычный даже взрыв сверхновой в масштабах космоса. Но не для Франкенштейна. Он поднимется. И с каждой секундой, с каждым шагом в сторону оборотня будет физически ощущать, как в его айсберг вбивают зубило кувалдой. Как осыпается ледяной снег. Как откалываются куски с оглушительным скрежетом и падают вниз.       ОН ЖИВ. ***       Франкенштейн никогда не скажет. О том, что делал с М-21 в лаборатории. Когда раз за разом вызывал его вниз. Раз за разом вкалывал мощные транквилизаторы.       Просто однажды у оборотня спросят «А где твой шрам?». А тот сначала удивится. Ведь за всю свою сознательную жизнь почти никогда не смотрел в зеркало. Тот самый шрам, на который не повлияла работа Кромвела. На который не действовала его суперрегенерация. Который не мог убрать даже Франкенштейн… Франкенштейн.       А потом поймет. Одним махом.       Он спустится вниз, привычно нажав холодную кнопку лифта. И будет долго смотреть на ученого, не выдавая присутствия. А когда тот повернется…       Увидит. И содрогнется. Не шелохнется. Стискивая зубы. Как будто это он во всем виноват. В чем именно?       Но М-21 уже выкинуло из глубины. Вырвало из воды. На поверхность. Где размытые очертания приобретают форму.       Как так?       Как он мог проебать это? Этот момент? Неужели он настолько углубился в собственные чувства, что не увидел? НЕ ПОНЯЛ. Этот взгляд.       Любовь слепа? Дерьмо это все, достопочтимые леди и джентльмены. Вот хуй – слеп, а душа все видит. Просто глаза закрывает на всю ту херню, что творит другой. Только для этого нужно смотреть. Смотреть не отрываясь. А не плавать в собственных мучениях, забывая о их непосредственном предмете. Это больно. Больно осознавать, каким долбоебом являешься. Больно наконец-то принять факт, что НЕ ВИДЕЛ. Смотрел и НЕ ВИДЕЛ. Видел все, кроме одного единственного момента.       Франкенштейн его не отпустит. Никогда. Даже если тот сам захочет.       Это не любовь в обычном понимании. Это стало чем-то другим. Столь необычным. Столь непривычным. Оно не болит. Оно не греет. Оно не заставляет сердце биться чаще.       Наоборот. Это останавливает каждый миг. Растягивает его на столетия. Позволяет каждой секунде наполнится другим человеком. Его присутствием.       Уверенность. Одна жизнь на двоих. Не важно где, когда и как.       И осколками осыплется последний защитный слой его «НЕ ИМЕЮ ПРАВА».       Не спрашивая разрешения. Не ожидая слов. Подходя спокойно. Обвивая шею. Улыбаясь.       Он его шедевр? Он его любовник? Он его творение? Его цель? Все это вместе? Или нечто другое?       Франкенштейн сделал слишком много. Слишком много для такого как он.       Не написал на бумаге. Не вырезал на дереве. Не выгравировал на металле. Не прокричал на весь мир. А просто. Тихо. Незаметно. Подарил ему…       ПРАВО.       НА.       ВСЕ.