Непутёвый

      Ранним утром Моринага проснулся абсолютно счастливым, полным бьющей через край радостной энергии. Со вкусом потянулся, глянул на кровать — семпай ещё спит.       Подобрался ближе, положил голову на сложенные на краю постели ладони. Любимый! Самый красивый, самый умный, самый лучший человек на свете! «Соичи! Мой Соичи», — даже произнесённое беззвучным шёпотом, это имя звучало прекрасной музыкой. Не утерпел, потянулся, прижался губами к упрямым сухим губам. И тут же отпрянул, услышав вздох, — этот спящий красавец может и в нокаут отправить того, кто разбудит его таким образом! Быстро лёг обратно, закрыл глаза и притворился спящим, напряжённо вслушиваясь.       — Моринага? — раздалось сверху вполголоса, сонно и неуверенно.       Затем неясный шорох. Короткий приглушённый стук. Движение на кровати. Тишина. Странное чувство, будто что-то движется перед самым лицом. Чуть приоткрыл глаза, посмотрел сквозь ресницы. Тацуми лежал на самом краю и пальцами обводил по воздуху, не касаясь кожи, контуры его лица. На лице снова то странное выражение, то ли виденное раньше, то ли пригрезившееся в мечтах. Тонкие губы разомкнулись, едва слышно прошелестело:       — Мори… Мой…       Как после такого сдержаться? Сразу вспомнились ночные фантазии. Сейчас! Перехватил руку, потянул на себя — сильно, но не слишком резко, чтобы не сделать больно. После секундного сопротивления любимый сам мягко соскользнул вниз. Он не против?! Оставалось только подправить его движение, чтобы оказаться под ним, крепко обнять и целовать, пока не опомнился, на всякий случай. И он отвечает! Не сердится! Милый!       Почему-то вспомнил, как два года назад было так же — он на футоне, семпай на нём, в бедро упирается что-то очень интересное… «Я снова под семпаем!» Тацуми, видимо, вспомнил о том же, прервал затянувшийся поцелуй, прошипел:       — Ты опять за своё, извращенец?       Но при этом не сделал ни малейшей попытки освободиться, только устроился поудобнее, отклонившись и опершись на локоть. И Моринага решил считать эту злость напускной. Хохотнул коротко, потянулся и медленно провёл языком по шее любимого, с улыбкой слушая, как сбивается его дыхание.       — Ага… Точно! — С намёком пошевелил придавленной ногой. — Вот здесь я определённо снова чувствую некоторую проблему и хотел бы помочь её решить. Вы позволите?       — «Помочь»? Как тогда?! — Безуспешно попытался освободиться, впрочем, попытка была откровенно слабой. — Не выдумывай, нет там никаких проблем! Проблема в том, что я снова опоздаю... и снова из-за тебя...       — Я быстро, — нежно прошептал коварный искуситель во впадинку над ключицей, легко касаясь губами белой кожи, — не задержу, не утомлю.       Отстранился, уже едва сдерживаясь.       — А после обеда освобожусь и приду в лабораторию. Так годится, Тацуми-сан? — Вопросительно заглянул любимому в глаза.       Тот нахмурился.       — Что-то не так?       Тацуми медленно кивнул. Но не успел Моринага испугаться, как услышал неожиданное:       — Ты забыл моё имя?       Значит, вчера не показалось! С удовольствием впервые сказал вслух:       — Соичи… Так как? Что скажешь, Соичи-сан? — Опустил руки. — Что ты мне ответишь?       Тацуми молчал. Взглядом, почти физически ощутимым, ощупывал лицо, как только что пальцами — лоб, брови, глаза, нос… Задержался на губах, машинально облизнул свои, отвёл взгляд, опёрся рукой о грудь, попав пальцами на сосок, открытый сбившимся одеялом, вспыхнул. Но ладонь не отнял.       — Ты без…       Только бы не спугнуть! Моринага осторожно накрыл его руку своей. Набрался храбрости подтвердить:       — Без. — Совсем осмелев, намекнул: — И без… Мы же теперь… супруги?       — Нет! — Любимый резко выдернул руку и отвернулся. — Нет!       Вот и всё. Конец сказки. Моринага, ты идиот! Кто тебя за язык тянет? Зажмурился, чувствуя, как зарождается в груди холодная пустота, а на глазах закипают слёзы. Сейчас уйдёт! Но вдруг лицо защекотали длинные пряди волос, губ легко коснулись другие губы, а виноватый голос прошептал:       — Прости. Я просто не привык. Не говори так больше… пока.       Оцепенев от изумления, Моринага слушал, как Тацуми — тот самый Тацуми Соичи, «демон Тацуми», гроза всего сельскохозяйственного факультета, лёжа сверху, бормочет куда-то ему в шею:       — Я не могу так сразу, понимаешь? Это нелегко. Поэтому не говори. А я… я пойду с тобой покупать тебе кольцо. Надеюсь, обойдётся без внезапностей? Тебе же обязательно захочется что-нибудь учудить, не утерпишь. Любишь всякие ритуалы и условности… Я понимаю, ты без этого не можешь… Но и я не могу — так вот… Давай уж как-то договариваться. Что ты ещё хочешь?       Моринага задрожал. Это неправильно! Он чувствовал, как напряжён его Соичи, почти слышал, с каким громким треском сейчас ломает себя самый сильный человек из тех, кого он знал, ради него, непутёвого недотёпы. Любимый! Самый лучший! Единственный! Как же ему трудно! Он не должен так страдать! Слёзы всё-таки прорвались наружу. Сморгнул их, крепко обнял любимого, потёрся щекой о шелковистые пряди. На мгновение захотелось отказаться от своих желаний и планов, от своего мнения, от всего, лишь бы не причинять ему неудобство. Но ведь такое событие случается лишь раз в жизни! Он хотел бы его отпраздновать, поделиться своей радостью с друзьями, чтобы они выпили за здоровье молодых, открыто показать всем своего любимого — «Он теперь мой, мой!»… Только это невозможно. Но как же трудно отказаться от мечты!       Каким-то десятым чувством уловив, что Тацуми, никогда не имевший особых запасов терпения, начинает терять последние его крохи в ожидании ответа, медленно начал.       — Мы закажем столик в ресторане или хорошем кафе… — Добавил поспешно: — На двоих…       Замер, ожидая реакции. Дождавшись едва заметного кивка, продолжил.       — Мы будем в костюмах, как в то утро…       Осторожный кивок.       — Возьмём хорошего саке…       Ощутив некоторое напряжение, заторопился.       — Мы просто его выпьем! Каждый из своего бокала, ничего такого! И просто вкусно поедим, отпразднуем нашу… наше… наш праздник… Всё будет очень просто и пристойно, никаких глупостей! И напиваться я не позволю!       Соичи молчал. Моринага в который раз пожалел, что начал этот разговор. Любимый и так ради него раз за разом переступает через себя, а он тут со своими глупыми причудами. На самом деле, это просто смешно — гею мечтать о свадьбе. Пусть кому-то это и удаётся, но не ему, непутёвому.       — Если вы не хотите, то не надо ничего. И кольцо я сам…       — Знаю уж, как ты «сам»! — Приподнявшись, Тацуми сердито уставился на него. — Лучше я с тобой пойду. И навинчу эту гайку тебе на палец так, чтоб снять не мог и успокоился наконец! Только потом, дома. А бокалами можно будет незаметно поменяться после трёх глотков, раз тебе это так важно. Так и знал, что сан-сан-кудо тебе покоя не даёт! Что там ещё в твоей программе? Романтическая прогулка под луной? Говори уж, пока я добрый.       Моринага смотрел на него и думал, что он самый счастливый человек на свете. Любимый так заботится о нём! Покачал головой.       — Я хотел бы собрать друзей, пригласить брата… Но думаю, это подождёт. Только мы вдвоём. Если хотите, можем потом погулять в парке.       Тацуми фыркнул.       — А вот и хочу! Только безо всякой этой «р-романтики»! — выплюнул слово, будто что-то невыносимо мерзкое. — Мне уже осточертело в четырёх стенах, сто лет никуда не выбирались. Скоро закончу всю эту галиматью, передам дела и… Да, дела.       Привстал, задумчиво прищурился на будильник, будто что-то подсчитывая. Моринага как можно незаметнее вздохнул, с сожалением разжал руки.       — Тацуми-сан, вам по… — запнулся, тут же с улыбкой поправился: — Соичи-сан, тебе пора, а то ведь и вправду опоздаешь. — Кажется, улыбка вышла слегка кривоватой.       — А ты не командуй! — В нос ему упёрся жёсткий палец. — Я как-нибудь сам решу, когда, на сколько и почему мне опаздывать! Понял, голый извращенец?       В очередной раз сбитый с толку Моринага оторопело кивнул, открыл было рот, но палец тут же прижался к его губам. Затем рука опустилась ему на плечо, неловко огладила его, скользнула на грудь, ещё ниже, сдвигая одеяло, замерла на бедре. Широко открытыми глазами смотрел он в отчаянно-решительные глаза любимого, закусившего губу и заливающегося румянцем от собственной развязности, когда тот вдруг ехидно ухмыльнулся, снял очки и наклонился близко-близко:       — Вот извращенец из тебя точно никудышный, лежишь тут даже не совсем голый и не трепыхаешься, хотя столько всего наобещал!       Разве можно не оправдать ожидания? Тем более что «некоторая проблема» ощутимо стала обоюдной…