Катарсис

      Клариссе снилась зима 2009 года. Но первое, что ей удалось увидеть, была не она. Первое, что она увидела, - нож с продольным лезвием и деревянной ручкой. Обычный кухонный нож, который всегда находился у них с Арделией в столовой, в специальной зоне, отведенной под готовку. На самом видном месте, в удобной подставке, которая скорее напоминала пьедестал, чем кухонную утварь... какой извращенной стала ее фантазия, если она смогла допускать мысль об этом?..       С ножа медленно стекали капли крови. Текли они долго, да и по консистенции своей напоминали мед, стекающий по стеклянным краям банки. А ночь была холодной, небо – белым, как пролитое над ее головой молоко. Капли, однако, срываясь с острого кончика ножа, падали вниз стремительно и разбивались о снег тысячными красными рубицеллами... Лишь на мгновение, глядя на эти капли, ей показалось, что она действительно видит одну из решеток Браве.       Зимний воздух так неожиданно царапнул ей шею и щеки, что она выронила этот нож. Он упал ей под ноги, пронзив тонкую ледяную корку, наросшую на дорожке у дома, и коротко звякнув. От ножа в стороны медленно поползли кровавые щупальца. Кларисса провела рукой по шее и запахнула плащ. Она была уверена – не будь на ней одежды, эта зима содрала бы с нее и кожу. Мысль об этом облегченном варианте свежевания нисколько ее не привлекала, только вот... всякие мысли ее покинули, стоило ей увидеть Арделию. Вдруг стало нестерпимо холодно и одиноко. Страх ее заледенел и упал в ноги – к тому же ножу. Он звенел, но она слышала не только его. Время тоже звенело. Секунды растягивались и дребезжали, как ненастроенные струны старой мандолины. Мелодия была старой и забытой, похожей на вой покойников. И за этим воем ее голос показался тихим и незаметным:       - Ди! – хрипло и в темноту, Кларисса крикнула так, как будто старалась, чтобы звук ее голоса достиг цели раньше, чем она сама сможет. Только вот голос на морозе хрипнет...       Арделия не двигалась. Даже когда Кларисса прижала ее к груди, даже когда обернула в жаккард. Глаза Ди охладели, застыли, глядя в одном направлении – на нее. Взгляд этот, однако, не помешал пальцам Клариссы коснуться ее шеи и уже... не обнаружить под кожей пульса. Ее плечи были худыми и острыми, как грани разбитого стекла. Подушечки ее пальцев смерзлись и перестали пропускать тепло.       - Ди? Ди! – продолжала повторять Кларисса, снова и снова отрицая ту мысль, которая скребла ее черепную коробку изнутри, - ты же спишь, Ди? - повторяла она про себя, не веря в свои слова и чувствуя, как волосы примерзают к щекам. Они склеивались и леденели одним большим красным пятном на фоне белой ночи. Ее голубые глаза впускали в себя зимнее молоко, и синева в них дребезжала, как треснутое стекло. Тихое звучание струн вдруг сменилось дребезжанием арбалетной тетивы. У ушей зазвенело, а вокруг протянулись нити. Красные, синие, зеленые – они обхватили их тела и затянулись в узлы, вжимая в снег, - Ди!       Чей-то голос настойчиво воспевал дифирамбы, чей-то подпевал мандолине. Покойники протянули к ним свои руки, как только нитевой кокон поглотил ее. Сквозь просветы было видно немногое. Перед глазами Клариссы мелькнула дека из черного дерева и издала до того громкий и колеблющийся звук, что женщина непременно закрыла бы уши руками, если бы могла... Кларисса знала лишь одно: в тот момент она возненавидела звучание тремоло. Звучание это плавно ассимилировалось в пространстве, создав невыносимо громкие и резкие звуки. Все это походило на процесс, на перерождение, на... обряд. И уже не казалось ей реальным. Кокон ее стягивался, сжимая ее тело, не оставляя между нитями просветов. Нити эти опутывали ее до синяков и таких сильных кровоподтеков... как будто этот обряд был на крови. Этот обряд предполагал жертву, и теперь... ее захлестнуло в море цвета.       - Volens nolens, - произнес его голос привычно, сливаясь с таким пронзительным и частым звучанием неаполитанской мандолины.       В своем коконе Кларисса не смогла издать ни звука...

***

      Эта ночь была особенно душной. Вернувшись из церкви, Кларисса заперлась в доме. Закрыла каждую дверь и окно, а затем, словно вспомнив о Дарси, оставила приоткрытой дверь с черного входа. Осознание пришло с повернутой ручкой и выдвинутой из металлического гнезда щеколдой. Пальцы ее замерли, белые и сияющие в Канадском разряженном воздухе. Она сама, белая и сияющая, замерла у распахнутой двери. Она ведь так всегда и поступала. Сбегала, оставляя за собой приоткрытые двери. Бросаясь с головой в последствия, чтобы была возможность, если и не вернуться, то хотя бы смотреть, знать и помнить. О причинах, о том, что привело ее к новому витку.       И привело куда? В тупик? Птицы совершают витки, птицы подчинены инстинкту. С человеком ведь все гораздо сложнее. Его мотивы, как и крылья, не такие... Ей казалось, что спасение – это побег, так долго. И ей так хотелось его устроить. Снова? Кларисса заперлась в своей спальне с ноутбуком на коленях и бумажным пакетом дисков. Воспоминания напоминали цвета. Их море закрутило ее и унесло из Канады прочь, обратно, в далекий и насильно позабытый Балтимор. Прежде чем видеофрагменты замелькали перед глазами, она поняла, что никаких крыльев у нее никогда и не было. В желании лететь, в отличие от способности бежать, она себя никогда и не находила... [1]      - Его уже зовут каннибалом.       - Он ел своих жертв? - спросила Старлинг, еще сильнее сжимая папки.       - Нет, - он сморщил нос и поправил очки, как делал каждый раз, когда не хотел говорить, - на самом деле, мы знаем лишь о том, что он говорил с ними. Доводил до сумасшествия. Словами. Он сжирал их разум, Старлинг.       - То есть как?       - Один из пациентов предоставил пленку. Знаете о методах гипноза? - она кивнула, - в своих терапиях он использовал... дудку. Он ввел парня в транс, а затем проткнул ему шею. Этой самой дудкой. Представляете, Старлинг? Дудкой...       Старлинг. Кларисса смотрела на две фигуры, стоящие у двойного стекла комнаты допросов. Старлинг. Мужчина и женщина. Девушка. Девочка, как позже, ты мне сам скажешь. Неопытная, ненужная, пережеванная и выплюнутая этим миром, девочка. А подобрать некому. Все только проходят да смотрят, так, доктор Лектер? Людям нравится зрелище, верно, Ганнибал? Кларисса вздрогнула, вспоминая. Старлинг. Джек замнется на секунду, оглядывая свою подопечную и стараясь скрыть свой взгляд, прежде чем она сама заметит. Прежняя Кларисса не заметит. Прежняя Старлинг не увидит. Но кассетная пленка не позволит этому взгляду скрыться от нее теперь, пропасть. Не теперь, когда голос Лектера зазвучит в ее голове так привычно и рассудительно, рассеивая ненужные теперь, но такие важные тогда обещания. Теперь – для нее довольно размыто. А что, кроме этого, у нее остается?..       «Недостаточно хороша для него, Кларисса? Недостаточно... зрела? Умна?..» [2]      - И вы убили его дудкой... - начал Крофорд.       - Как вы сказали? Дудкой? - Ганнибал Лектер встрепенулся, перебивая его. - Джек, - голос его был мягким, словно петля на шее, - армянский дудук больше, чем просто дудка.       - В данный момент это орудие убийства, - ретировался Крофорд. Сноровки он не терял, как отметила сама Старлинг, хотя ей уже в который раз хотелось покинуть эту комнату допроса раз и навсегда.       Страх. Кларисса не могла перестать смотреть за окно, в лес, в его глубь, где скрипели и тянули свои ветки туи. Где скрылось и растаяло воскресное солнце, обещая что-то новое, или же... Мы сами себе это пообещали?..       «Удивительно, что роднит вас с этими лесами. Возможно, все дело не в одиночестве, все дело в переоценке собственных возможностей, м? Думали ли вы когда-нибудь, что будете справляться со всем сами? О нет, и я не о насущных проблемах, Кларисса. То, что нас объединяет, не рутина и не повседневность, далеко не это. То, от чего мы бежим, не отстает от нас. Дело не в скорости, направлениях и целях. Дело в вопросе: когда мы сможем обернуться? А вы? Вы сможете обернуться?». [3]      - Сколько людей пострадало на ваших сеансах? Повторюсь, если вы согласитесь сотр... - начал Крофорд, но был снова прерван.       - Мошелес считал, что переворачивать страницы - довольно остроумное занятие, а что он делал с нотами, - протянул Лектер, прикрывая глаза, - его путь мира есть...       - Палиндром, - голос Клариссы зазвенел, словно битая посуда, и Ганнибал распахнул глаза, направляя свой красный свет на нее, - его путь мира предполагает палиндром. Он... не желает видеть конца.       - Грацио, милая, - произнес он ласково, и это обращение, слетевшее с его языка, показалось ей отвратительным. Далее он продолжал, глядя лишь на нее, - множество и множество итераций, повторяющийся цикл... снова, и снова, и снова, и снова, и снова... - зашептал он, и этот шепот привел ее в ужас, - и снова... где верх, а где дно, м?       Канада вдруг обрушилась на нее, расстреляв в упор. Ночь принесла не кошмары. Порой мысли были намного хуже. И Кларисса ведь думала, думала! У них не было союза, но... Клариссу Старлинг питали страхи так же, как Ганнибала Лектера питала жажда крови, и... возможно, однажды, как эта жажда растворится без пресыщения, так и Кларисса обратит свою боль в нечто больше, а нега ее снов уже не будет прервана. Ничем. Возможно, тогда образование третьего мира их сознаний сделает возможным их сосуществование... их союз. [4]      - Вы можете, сколько угодно играть с нами, но в ит...       - А вы, Джек, можете, сколько угодно действовать по системе Моцарта, бросая кубики, - Лектер дернулся вперед так, что наручники стянули ему руки, не пуская дальше - к Крофорду, - это, однако, не добавит гениальности в ваши действия, - уже спокойнее произнес он.       «Смерть, она... завораживает. Душа умирающего при этом поет, а твое естество, оно... затвердевает, образуя фундамент, образуя стены, образуя... храм. Пора бы вам понять это, Кларисса».       Кларисса раскачивалась вперед и назад на полу, сложив руки над головой домиком, как поступала еще в детстве в приюте, когда уже тогда пыталась бежать от других детей, от своего собственного сиротства и одиночества. Знала ли она тогда, к чему приводит такой изнуряющий бег? Знала ли, что сердце ее износилось еще прежде, чем увидеть свою цель, увидеть прямую, которой не было? Линии дорог, которые были служившими ориентирами.       В Канадской ночной тишине – в ее собственной тишине – он, ее ориентир, гремел - даже не кричал - так, словно колокол. Словно внутри у него ничего не было. Голос Лектера. Лектер. Их дуэль не предполагала побег, только поиск. И Кларисса совсем не надеялась найти в его шкафу скелет. Она знала, что там лежат трупы. Груды и груды трупов…       «В ваших словах, Кларисса, я слышу Шекспировский трагизм. Вы как будто изначально знаете, какой у этой истории будет финал». [5]      Ему дали бумагу и ручку, чтобы получить имена жертв. Когда Лектер протянул их обратно, их всех ждало, конечно же, не это... На бумаге той вместо имен было написано «Νίψον ανομήματα μη μόναν όψιν», что было по-гречески и совершенно ей не понятно. Кларисса уже было сморщила нос, но Ганнибал не дал ей это сделать:       - Вы уже наверняка поняли, что это греческий, агент Старлинг. «Смой грехи, не только лицо». Замечательный палиндром, не правда ли? Стоит в одном ряду с творением Мошелеса...       - Вам нравятся палиндромы? - только и смогла вымолвить она, поймав взгляд Крофорда. Он был недоволен их разговором. Их зарождающейся связью. Она тоже.       - О, - произнес он в ответ, - что мне нравится, вам лучше не знать, Кларисса...       А теперь позволишь... Позволишь узнать!.. Повторяла она снова и снова, пока запись заканчивалась, начиналась, проигрывалась снова. И снова, и снова. Все казалось таким зацикленным на этом моменте. Ночь, увы, не могла быть такой... Кларисса поняла это, когда солнце озолотило черные ветви. Она обещала ему дать ответ сегодня. Как бы ей хотелось, чтобы это обещание упало и потерялось среди туй так же, как и этот свет! Как и она сама поначалу терялась, не находясь очень долгое время... Или же так было всегда?       Возможно, она бы и дала ответ не ему, но хотя бы себе. Возможно, ее мыслям и не суждено бы было прерваться телефонным звонком, однако... Все было именно так. И, прежде чем Кларисса сама это поняла, ее пальцы нажали нужную кнопку.

***

      Ганнибал шел по лесу от озера, чуть правее горного хребта. Горы были невысокими, но скалистыми, своими каменными зубами скалились ему, вгрызаясь в предрассветную небесную синь. Ему не было дела до этого. Ему не было дело ни до чего, пока он не достиг поляны. Некоторые деревья сломленными лежали по ее краям, но все, что его интересовало – каменная альпийская горка посередине. Природа могла сотворить многое, но только не это. Здесь человек был еще до катаклизма, повалившего деревья, ставшие защитным кольцом на долгие годы. Здесь человека не было так давно, что дикий вереск скрыл под собой имя.       Удивительно, что даже здесь, с ней, он продолжал думать... не о ней.       Удивительный инструмент – человеческое тело. Долбление единственной клавиши пианино Лектера давно било по виску. Он склонился над камнями, среди которых сгнила деревянная табличка. Буквы на нем выцвели, имя стерлось. Скелет Миши Лектер не принадлежал никому, но этому месту... Не являлся ничем, но подпиткой этого леса. Этой земле. Даже не ему, вернувшемуся к ней.       Шелест крыльев заставил его отвлечься. Едва уловимые взмахи сотен взметнувшихся в воздух бабочек. Где-то неподалеку. Оказавшийся над деревьями цветовой поток, сравнимый по силе лишь с силой поднявшегося осеннего ветра. Этот ветер раскидал волну в разные стороны, этот ветер заключил поляну в плотный круг.       И тогда кора дерева перед ним тоже неестественно задрожала и заволновалась, и, прежде чем он успел это осознать, в воздух взлетели они. Их было немыслимое количество. Сотни и сотни бабочек цветным потоком устремились наверх, создавая море звука и море... цвета. Данаида монарх взмыла в воздух и исчезла. Возможно, он набрел на место, где они обитали. Откуда собирались улетать. Его внезапное открытие согнало их с места раньше, чем требовалось. Значит, и Мексики они достигнут намного раньше... Неожиданная мысль посетила его: инстинкты возможно направлять. Изменять их довольно сложно, - даже невозможно в некотором роде - но ведь ускорить или замедлить можно, что угодно. Любой процесс получает свое законное развитие при правильном подходе. Результат, однако, каждый раз способен удивлять.       Клариссе Старлинг не нужна куколка. Кокон вокруг нее уже давно стянут. Вот только... мы слишком привыкли к тому факту, что из таких коконов каждый раз появляются бабочки.       Способен ли он постичь истину? Постичь эту женщину? Или же они до конца своей жизни будут обречены сталкиваться друг с другом, расходиться и сходиться вновь, сдувать пыль со своих слов и... со своих чувств, контуры которых исказились под тяжестью их мыслей, образовав нечто новое, нечто... отвратительное, нечто... прекрасное. Решать было не ему.       Поэтому он набрал номер. Поэтому он дождался.       - Да? – взволнована и безупречно тиха, словно и нет паники. Словно и не думала об этом вовсе. Лектер улыбнулся, смочив языком губы.       - Кларисса, - возможно, он смочил слюной и ее имя, отравив, - время вышло, Кларисса.       - Ганнибал, - зашептала она, и слезы очертили контуры ее лица, чего он не видел, но, конечно же, чувствовал, - Ганнибал, - повторила она, облизнув от слез губы.       - Ганнибал, - прошептала Миша в его голове, и образ ребенка начал... растворяться. Он потерял свои контуры и обозначился уже другими, более новыми и более... взрослыми. Нити гобелена развязывались и переплетались, а в конце образовали черные глаза Клариссы Старлинг, смотрящие на него с мольбой и... просьбой?.. Он не знал. Не знал ни просьб, ни молитвы, которые увидел в этом взгляде. Не знал, что катарсис... его катарсис... произошел.       - Вы ведь не побежите от меня прочь, подобно кролику? – так похоже на Лектера.       - Нет, доктор, но все дело в адаптации моих мыслей к данной ситуации... – попыталась пошутить. Весьма удачно, как он сам заметил. – Однако...       - Однако? – эхом, - и что заставляет тебя сомневаться?       Что заставляет тебя сомневаться, Кларисса? - повторила она про себя, и в голове всплыл ряд обстоятельств и фактов, связанных с ним и в сущности... бесполезных.       - Ряд катастроф в моей жизни, доктор, - усмехнулась она, уверенная в том, что им обоим известен исход, - ряд катастроф.