Circles

POV Тарьей Важный день для нас обоих. Даже несмотря на то что Эмиль не выступает сегодня в смешанной эстафете. Это было немного несправедливо. Ведь проводились итоговые тесты, по которым было очевидно, что именно на данный момент Свендсен, как ни странно, лучше. Я был рад за него, уже готовясь поздравить с тем, что на одну гонку больше мы побежим вместе вновь. Однако осёкся, потому что внутри было какое-то чувство, что Эмилю не дадут места в эстафете. А он уже загорелся, он хотел, он был готов. Но тут такая незадача: тренер сказал следующее «Олсбю, Экхофф, Тарьей и (я задержал дыхание) Йоханнес Бё». Я тут же обратил взор на Эмиля, который сидел через несколько человек от меня. Он в одно мгновение стал мрачнее тучи, опустил взгляд в пол и даже не думал посмотреть на меня. После того как всех отпустили, я практически подбежал к нему, взяв за плечи и немного тряхнув, чтобы он наконец-таки поднял голову и взглянул мне в глаза. Однако Эмиль довольно грубо смахнул мои руки и неуверенной походкой направился к двери. В последнее время у нас такое изменчивое настроение. Мы совсем не похожи на тех мальчиков, которые были у всех на виду в 2010-2013-х годах. Но самое грустное то, что я не могу списать это на возраст. Что-то другое повлияло на наше поведение и настроение в частности. Переломным моментом была осень 2012, когда я встретил Кристин. Я думал, это продержится в некоем секрете хотя бы до Нового Года. Но чёрта-с два! Йоханнес узнал мгновенно, ещё бы. Многие знакомые замечали нас вместе на улице. Я едва успевал каждому из них просить, серьёзно умоляя, не говорить пока ничего Эмилю. Это выглядело безумно странно и нелепо. Но мне было так плевать, лишь бы он не узнал. Остальное меня мало волновало. Я не знаю, как, почему мне так подфартило, потому что о нас писали даже в прессе, которую, правда, Свендсен, не читал. Наши общие знакомые ни разу ни о чём не заикались. В общем, так или иначе, я дотянул до самого Чемпионата Мира в Чехии. А после него было то, чего Эмиль мог бы не простить мне никогда и ни за что. Но слишком многое произошло между нами, слишком много мы вместе пережили, плюс мы ещё до сих пор были в одной команде. Поэтому мы прошли даже через ту ссору, что завязалась между нами на фоне безумной ревности. Эмиль тогда рвал и метал, он хотел закопать меня живьём, кто бы только видел тогда его поистине безумные глаза. Хорошо, что я додумался позвать его к себе домой, оставшись наедине. Это было очень тяжело даже просто сформулировать, не то чтобы выдавить из себя. Я сказал. А он… а он засмеялся, потому что, конечно, не верил. Мол, ну и шутки у нас пошли, совсем уже нечем развеселить. Я продолжал сидеть с серьёзным лицом, к тому же, так уж вышло, на глаза стали наворачиваться слёзы. И тут до Эмиля дошло, что я вообще ни разу не шутил. Он сидел напротив меня в кресле, а я с краю, на кровати. Нервно щёлкая пальцами, а потом сгибая их до предела, он покусывал губу, видимо, пытаясь произнести хоть слово, но ничего не выходило. Потом он поднял на меня взгляд. И я увидел голубые глаза, которые не казались родными, они были не теми, какими я их запомнил. Стеклянные, холодные, они были готовы убивать. Он резко встал с кресла, вознёс было руку, чтобы ударить прямо в скулу, но, наверное, внутренний разум ещё соображал, что могут быть плачевные последствия. Тогда Эмиль стал просто орать. Он ходил по комнате кругами, возвращался ко мне, опускался до уровня лица и кричал, и кричал. Я чувствовал себя маленьким ребёнком, потому что не знал, что дальше. И я не знал, когда будет конец и будет ли он вообще, потому что Свендсен даже не думал останавливаться – не было смысла. Он мог повторять слова «да кто она такая? А как же я? Ведь я тебя люблю!.. Это не детские забавы! Я не шучу» Это могло повторяться бесконечно. В итоге я встал тоже, остановив его за руку, когда он был повёрнут спиной ко мне. Он остановился, как вкопанный, но тут же обернулся ко мне. Я смотрел ему прямо в глаза, исследуя его душу, которая, это реально ощущалось, была истерзана на мелкие кусочки. Потянув его на себя, я не особо ожидал, что он не толкнёт меня, всё-таки ударив. Но нет, Эмиль упал ко мне в объятия, его голова покоилась на моей груди, постоянно подскакивая, потому что он захлёбывался в слезах. Я видел его слёзы не раз. Но то, что происходило в тот момент, казалось мне концом света. Всё что я мог в тот момент, это лишь утешать его, легонько, а потом сильнее поглаживая по голове, взъерошивая волосы. Он вцепился в спину, не желая отпускать, и начал повторять, как мантру: – Не бросай меня… Ты же знаешь, – он всхлипывал, – я не вынесу. – Я не брошу, – тут же отозвался я, потому что понимал, что и он мне нужен так же, как и он нуждается во мне. Было невозможно порвать эту связь в одно мгновение. Хотя чего таить – её невозможно было порвать в принципе. Потому что мы были единым целым, мы были «слишком вместе», если такое вообще возможно. Я бы отдал всё, чтобы никогда не терять этого парня. Не только как друга – как просто друга, – но и как человека, с которым мне было хорошо. Физически, морально, в любом смысле я ощущал себя самим собой. Он – моя родственная душа. Откуда тогда взялась та слабость, когда я встретил её, Кристин? Возможно, дурацкие стереотипы, которые всё ещё заполоняли нашу планету, настолько сильно повлияли на меня. Мол, семья нужна каждому, и она должна быть непременно типа «мама, папа, я – счастливая семья». Я увидел её, грубо говоря, случайно в магазине. Что-то почувствовал, что-то кольнуло внутри. И закружилось. Конечно, она меня знала, кто я такой, поэтому она вцепилась и не думала отпускать, я ей был нужен. Так вышло, она попалась именно в тот момент, когда я сильно заболел, пропуская этап за этапом, я знал, что восстановлюсь не скоро, поэтому я занялся собой. Я прокручивал свою жизнь в голове и старался понять, как жить дальше, что меня ждёт, что ждёт нас с… Эмилем. И понял, что мы не сможем раскрыться в ближайшие года. Пока оба мы не завершим карьеру, об этом не могло идти и речи. Хотя Свендсен был готов расколоться каждому прохожему, поэтому мне постоянно приходилось сдерживать его порыв, на что он, безусловно, обижался. Рассматривая свою жизнь под разными углами, в разных очках – розовых и голубых, – я с каждым днём убеждался, что мне нужна девушка. Возможно, это шло откуда-то изнутри, какие-то порывы чисто на биологическом уровне. Я хотел, чтобы мне готовили. Эмиль не мел готовить. Хотел, чтобы дома был порядок. Эмиль был ужасным растяпой, что меня забавило, но порой доводило до исступления. Хотел, чтобы кто-то поддерживал уют. Эмиль не мог поддерживать порой самого себя, плюс из-за первых двух пунктов этот вылетал тоже. Это было тяжело признать, что Эмиль, мягко говоря, совершенно не вписывался в моё будущее. Это давило внутри, не давало мне покоя с того дня, как я осознал, что нам ничего вместе не светит. Раньше я мог обходиться без этого, потому что не задумывался. Я был с ним почти 365 дней в году, мне не надо было ничего. Он рядом, я с ним. Мы ссоримся, мы миримся, мы смеёмся, мы занимаемся любовью. Но, как оказалось, мне понадобилось будущее, причём такое, что Эмиль не подходил не под один параметр. Я сильно волновался, когда он набирал мне каждый день и не по разу, спрашивал, как я, приеду ли хотя бы на один этап, чтобы просто увидеться, а также поддержать его. После тех раздумий я стал сам не свой, а мой глупыш не чувствовал этого через трубку телефона, чему я был безумно рад, потому что это меньшее, чего я хотел когда-либо – потерять его навсегда. Когда я стал совсем близок с Кристин (уже после того, как я понял, что она, похоже, та, которая подходила под мои чёртовы параметры «будущей семьи»), я пытался понять, а стоит ли оно того, чтобы знать о моей личной жизни с Эмилем. Я решил подождать до момента, когда расскажу ему о своей девушке. Когда прошла стадия мега ссоры с парнем, а после и бурного примирения со словами от обоих во время секундных перерывов «мы через всё пройдём вместе… мы будем вместе… не отпущу… люблю», я осознал, что время пришло. До этого момента я не хотел даже раскрывать рта, потому что боялся, что могу потерять и Кристин, и Эмиля. Довольно эгоистично, но кто бы не переживал в моём положении. Я напрямую высказал всё, что накипело, всё, что так или иначе не давало мне покоя. Сказал, что так и так, я в отношениях с парнем и всё, что я могу тебе дать, это лишь слова, что и мне с тобой хорошо. Она, конечно, была в непомерном шоке и достаточно долго отходила. А потом так же быстро, то есть во время того же разговора, сказала, что готова на это. Я не знаю, что её так зацепило. Может, то, что она на полном моём обеспечении и что больше ей не надо ничего. Но она отдавала себе отчёт в том, что это может закончиться в любой момент. Она приняла это, приняла меня. Она, так сказать, была готова помочь мне в роли «прикрытия». Честно сказать, конечно, я был в шоке, потому что чего-чего, а этого услышать я не ожидал. Всё, что угодно, вплоть до крепкой пощёчины и ухода от меня. Но она мало того что осталась, так ещё и согласилась помогать. Это было очень кстати. Даже Эмилю понравился такой расклад, однако он взбесился после того, как я провёл между нами границы и рамки во время гонок и за их пределами. Я был довольно жесток, но так было нужно. Наши слишком откровенные объятия, постоянные нескончаемые интервью вдвоём, Instagram, заполненный фотографиями друг друга – всё это навевало на мысли о том, что что-то не так. Так оно и было, но сейчас меньше всего на свете я хотел, чтобы об этом узнали. Эмиль долго возмущался, откровенно не понимая, почему это не мешало мне раньше. Он серьёзно пытался вставить слова вроде «А мы с Тарьем спим вместе!» чуть ли не при любом удобном и не удобном случае в каждом интервью, которые у нас больше не брали вместе. Но я был всегда поблизости, а поэтому постоянно показывал ему жест вроде «перережу тебе глотку, если ты ляпнешь что-то лишнее». Он тут же расстраивался и уже безо всякого энтузиазма заканчивал интервью. Это был тяжёлый переход, разница была разительной, и это заметили многие, даже кто был далёк от нашей пары. По-моему, это обсуждали больше, чем наши отношения до этого. Но я знал, что скоро это прекратится, что впоследствии и случилось, потихоньку всё притихло. Никто не говорил, что мы перестанем замечать друг друга напрочь, но изменения были видны, что мы уже не такая пара друзей, как была раньше. Пусть все думают, что мы в глобальной ссоре. Хотя когда мы появлялись хоть где-то вместе, даже если мы были в километре друг от друга, люди шептались, что, мол, снова они вместе. По-моему, я совершенно некстати вспомнил всё, что никоим образом не относилось к сегодняшней эстафете. Я простонал: это же надо, прошлое настолько внезапно и так тяжело обвалилось на плечи. И что интересно, я даже не понял, как я начал эту цепочку. Конечно, всё довольно банально, потому что каждый день начинался с того, что я вспоминал об Эмиле, хотелось мне этого или нет. Я жил им, даже когда его не было поблизости. Какой бы непробиваемой стеной я ни старался казаться со стороны, я был безумно раним во многих вещах, но главное, я безумно любил его, чего я, в принципе, никогда и не отрицал. Я повернулся на кровати и тронул пустую часть ладонью. Мне так не хватало того, что каждое утро мы просыпались, пробуждая друг друга из глубокого сна разнообразными способами. Я не сдержал улыбки, представляя, как он бы сейчас склонился надо мной, нежно целуя в губы, а потом прижался бы лбом, и так мы и дышали бы в одном ритме. Вновь проведя по этой самой пустой части пальцем, я наконец-то решил, что пора вставать. Нацепив серые хлопковые штаны, футболку и поверх неё худи, я подумал, стоит ли набирать Эмилю. Вообще, хотелось хотя бы позавтракать вместе. Поэтому, недолго раздумывая, я нажал на его номер телефона, банально помеченный как «Эмиль», и стал дожидаться ответа. Да, я не настолько повяз в ванильных соплях, чтобы называть его что-то типа «малыш, пупсик, сладенький Эмиль» с миллионом смайликов сердечек после. Насчёт Свендсена не был уверен, он был способен и на такое. Он довольно долго не поднимал, поэтому я был готов нажать на «сброс вызова», открывая дверь, но в телефоне прозвучало нежное «привет». Причём не только в телефоне, но и где-то в непосредственной близости над моим ухом. Я буквально расцвёл при виде его, такого утреннего и толком не проснувшегося. – Ждал, пока ты откроешь, – он показал улыбочку чеширского кота, тихо, спросонья произнося эти слова. – Утра, – я постарался как можно мягче сказать единственное слово, но даже это у меня не вышло. Я не прочистил горло, прежде чем промолвить хоть словечко, поэтому почти проскрипел его. Эмиля засмеялся, на что я довольно быстро расстроился. Говорю же, наше настроение – это что-то с чем-то! Бам, что-то произошло, и тут же оно меняется с хорошего на плохое или наоборот. Бывало зачастую так, что у нас у обоих было что-то вроде ПМС, поэтому мы были взвинчены и готовы были убить друг друга и окружающих. Возраст. Наверное… – Ты всегда такой милый с утра, – Эмиль, недолго раздумывая, взял меня за плечи, и мы вместе стали спускаться в столовую, специально организованную для сборной Норвегии. – Даже с таким жутким голосом? – Это не имеет никакого значения. За это и ещё тысячу и одну причин я и любил его. *** Вдох, выдох, вдох, выдох. Все пять попаданий! Тарьей шикарно сделал свою работу, сделал то, что и требовалось. Первая стрельба была не столь удачной, но он собрался и выполнил установку. Однако ход сегодня был не его. Он не заладился так же, как и брата, выступившего этапом ранее. Подъезжая на финиш на третьем месте, Тарьей понимал, что гонка была провалена. Он не чувствовал, что сделал хоть что-то, чтобы помочь своей сборной. Также он даже и подумать не мог, что девчонки выступят лучше, чем они, два брата. Было обидно, что первую же гонку на домашнем чемпионате он, откровенно говоря, провалил. Тарьей не стал даже радоваться третьему месту. Проехав недалеко за финишную черту, он встал, опустив голову. К нему сразу же подбежали из сборной все, кто сегодня бежал. Йоханнес похлопал брата по спине, но в этом похлопывании было не «молодец», а что-то вроде успокаивающего жеста. Так как Бё-старший даже не думал поднимать голову, брат решил помочь снять ему лыжи, так как тот был совершенно не в состоянии. Тарьей тут же вспомнил Рупольдинг, где после победы сборной он снимал лыжи Эмилю, потому что, даже несмотря на первое место, тот был недоволен собой. Сейчас то же самое происходило и с самим Бё. Он всё-таки поднял глаза, в которых не выражалось ничего, кроме как грусти. Он подвёл всех. Йоханнес, конечно, выглядел не лучше и в какой-то мере подвёл сборную тоже, но Тарьей брал основную ношу ответственности именно на себя. Он не мог даже смотреть в объектив камеры, когда их снимали для общего фото. Выйдет так, что он мало того что проиграл эстафету, так ещё и испортит фотографию ребятам. Откровенно говоря, Тарьей безумно хотел, чтобы прямо сейчас здесь был Эмиль. Чтобы он выбежал из микст-зоны, подбежав к нему, обнял, наплевав уже на все те границы, установленные самим Тарьем, и успокоил. Просто успокоил, чтоб Бё пришёл в себя и воспрял духом. Иначе он так ещё долго будет копаться в себе, оставляя весь негатив и на последующие гонки. Конечно, чуда не произошло, потому что Свендсену, несмотря на то что он был членом сборной, нельзя было здесь появляться совсем никак. Поэтому оставалась ждать момента, когда закончится церемонии награждении, после которой Тарьей сможет успокоиться, приложившись к плечу Эмиля. *** POV Эмиль Я видел, как в его глазах стояли слёзы. Казалось, он был даже не в силах передвигаться. Эта была не потерянная золотая медаль на Олимпиаде в Сочи, но я видел, что ему тоже больно. Он шёл, не видя и не замечая никого, поэтому, когда я дотронулся его рукой, он даже подпрыгнул. Я грустно улыбнулся, от чего ему, кажется, не стало легче. Он пошёл вперёд, не оборачиваясь на меня, со сборной к месту награждения. Всё прошло слишком затянуто, потому что надо было навешать на каждого из четырёх медали, а всего сборных было три. Я чуть ли не начал грызть ногти, когда наконец-то вызвали и сборную Норвегии. Стадион всё равно кричал, хлопал, махал флажками, потому что для них это было шоу. Никто не отказывался от золотой медали. Но и бронзе были готовы аплодировать. Когда всех отпустили, я знал, что Тарьей пойдёт ко мне невзирая на взгляды многотысячного стадиона. Но он прошёл мимо, однако не бросил меня совсем. Лишь легонько кивнув в сторону нашего дома, он сперва побрёл в тренировочную зону, забирая оттуда свои вещи, а потом двинулся к отелю. Я подбежал к нему, пытаясь забрать хотя бы лыжи, но он грозно посмотрел на меня, отчего я поднял руки в знак поражения. Надо же, Тарьей был не в состоянии даже поорать на меня за такое поведение. Я понял, чего он хотел именно в данный момент: я остановился на пару мгновений, чтобы он ушёл вперёд, и только после этого двинулся в его сторону. Он даже обернулся, не заметив меня рядом, но, поняв задумку, смог улыбнуться и пойти дальше. Я приобнял его сзади за плечи и подумал, что лёгкий массаж был бы как раз кстати, он в этом нуждался. Немного помяв шею, я перешёл к району ключиц, надавливая на них и сзади, и спереди. Я провёл по плечам, опускаясь всё ниже, решаясь добавить губы. Я прислонился к шее, которая была покрасневшей от моих пальцев. Тарьей легонько вздрогнул, и это выразилось в мурашках, которые покрыли его тело. Я хмыкнул, продолжая расслаблять своего мальчика. Проводя по ключицам щетиной, я добавлял небольшие укусы, которые, я знал, приятны ему. Он уже стал поворачивать голову в мою сторону в поисках моих губ. Я целовал его лопатки, но пришлось подниматься вверх, ради того чтобы вновь попробовать на вкус его бесподобные губы, расплывавшиеся наконец-то в улыбке, притом удовлетворённой улыбке. И вид у него в целом был таким же. Бё повернулся ко мне через левое плечо, хотя, казалось, так ему было бы неудобнее. Но ему, скорее, было плевать, потому что он уже накрывал мои губы своими. Он кусал их вновь и вновь, потом проводил языком, словно зализывая раны. Я не стал медлить, толкая его на кровать, попутно снимая поло. Тарьей последовал моему примеру, откидывая свою футболку в сторону. Я навалился сверху, сперва вовлекая его в поцелуй, а потом, кусая шею, пошёл ниже, проводя дорожку между ключицами, потом как бы невзначай задевая его соски, от чего он выгибался всем телом и ёрзал на подушке, немного уползая от меня куда-то к спинке кровати. Я придержал его рукой за плечо, а второй стал снимать штаны, хотя это было нереально, поэтому я тут же подключил и вторую. Я освободил его член, налившийся кровью, наружу, отчего Тарьей громко выдохнул. Ожидая большего и немного подгоняя меня, он положил левую руку на голову, но не заставил меня тут же вобрать весь член, а лишь взъерошил волосы, как он любил делать. Как можно быть таким восхитительно милым даже во время минета? Я взял головку в рот, начиная вырисовывать узоры, спускаться ниже. Делая минеты уже который год подряд, я и думать забыл, что значит рвотный рефлекс. К тому же, я был мастером этого и умел вобрать член полностью, тем более что член Тарьея я знал досконально, как бы это ни звучало. Я добавил руку, сперва проводя ей по все длине ствола, отчего парень приятно зашипел, особенно после того как я задевал его мошонку. Наконец-то после в каком-то роде прелюдии я вобрал в себя член целиком и стал двигаться вверх-вниз, надеясь, что Тарьею процесс не покажется до боли знакомым, пресным и не возбуждающим. Судя по тому, как он, блаженно закрывая глаза, запрокидывал голову назад, я был на верном пути. Одной рукой продолжая орудовать в районе мошонки, чтобы доставить большее удовольствие, другую я положил на живот. Я проводил пальцем, рисуя незамысловатые рисунки, что было довольно странно, потому что я никогда так не делал. А Тарьей, в свою очередь, ни разу не накрывал руку своей во время этих манипуляций. Я чувствовал, как он то поглаживает её, то водит своим пальцем вместе со своим. То, что он собирается кончить, я понял, когда он до боли – но приятной боли – сжал мою руку. Я и не думал выпускать член изо рта, вбирая всё в себя. И тут же молниеносно поднялся вверх, к лицу любимого, целуя его в губы, давая попробовать самого себя на вкус. Он улыбался, пошловато облизываясь, отчего после такого хотелось хорошенько отодрать его. Я ухмыльнулся собственным мыслям, но отогнал их, потому что это было не вовремя. Пускай завтра и не было соревнований, сегодня прошёл довольно насыщенный день. Хотя, может, как раз таки поэтому требовалась рязрядка?.. Но Тарьей не согласится, по-моему, он уже был выжат, как лимон. – Хочешь? Я не верил своим ушам. В воздухе повисло напряжение, слышались только наши попеременные вздохи. Но потом они слились в один. Я поцеловал Тарьея, правда, это вышло уж слишком уж быстро, но меня можно было понять. Не терпелось добраться до главного, чтобы снять напряжения и с себя. Я быстро метнулся за смазкой, что лежала у Бё в тумбочке – как, впрочем, и у меня, – и вернулся к нему. Выдавливая на пальцы густую жидкость и растирая её, я смотрел ему в глаза. Даже сейчас я чувствовал трепетную любовь, нежность к самому дорогому для меня человеку. Он смотрел на меня так, что не проглядывало ни капли пошлости в этом взгляде, чего не скажешь о его чёрных глазах, что были всего несколько минут назад. Потихоньку начиная разрабатывать его дырочку, я вставил сперва один палец. Тарьей поморщился всего пару мгновений, что означало, что я могу продолжить дальше. Второй, третий, и он уже готов к большему. Я пододвинулся ещё ближе. Эта поза была моей любимой, потому что я видел его лицо, его глаза, его губы. Возможно, она не была самой заводящей, но сейчас нам обоим нужны были чувства в виде нежности друг к другу. Я вновь вовлёк Тарьея в поцелуй, после чего направил член прямо внутрь его. Он выдохнул, я ловил его дыхание ртом. Начиная двигаться потихоньку, старался не причинить ему боли, хотя это было практически невозможно после стольких лет близости. Тарьей шептал «больше», после чего я переходил на более сильные толчки. Я активно двигался внутри него, отчего у меня захватывало дух и начинали кружиться звёздочки в тумане. Мне всё ещё казалось, что он такой узкий, что это настолько приятно входить в него вновь и вновь. Насколько было невероятно почувствовать, как стенки его ануса сжимались вокруг моего члена, даря всё новые ощущения. Я приподнимался над ним на руках, чтобы было удобнее обоим, но я так хотел целовать его всё это время. Тарьей же, в свою очередь, гладил мою грудь, плечи, водил пальцами вокруг соска. Я понимал, что конец близок, поэтому, немного навалившись на него, припал к его губам вновь, он обнял меня за шею, проводя руками уже по волосам, растерянно водя по ним ладонями. Он громко и протяжно стонал мне на ухо, шепча «люблю тебя», после чего вернулся к моим губам. Я обильно кончил внутрь, не выходя из него. Тарьей же излился себе на живот, хотя я даже не притронулся к нему руками. Я рухнул рядом с ним, пододвигаясь головой к его. Даже сбоку я видел его довольную улыбку. Положив руку ему на ключицу, которая была дальше от меня, я ни на секунду не задумывался, что будет в следующий момент. Он накрыл мою руку своей, от чего меня накрыла волна той нежности, что я чувствовал в такие моменты. Не имело значения, что мы делали это постоянно, что в этом жесте не было ничего необыкновенного, но это, возможно, для других. У нас же была своя любовь, которую познают немногие.