Circles

Кровать тихонько заскрипела, потому что Эмиль попытался перевернуться на другой бок. В том-то и дело, что он лишь сделал попытку, но из этого мало что вышло. Свендсен что-то задел рукой, после чего это «что-то» недовольно буркнуло. Пальцами он постарался на ощупь распознать, что лежит под его боком. Не до конца проснувшись, до него долго доходило, что это был Бё. – Чёрт! – выругался Эмиль. Повернув голову в сторону Тарьея, он пытался вспомнить вчерашний день. Они не пили – нет, ни в коем случае, – однако голова была такой тяжёлой, что было ощущение, что бутылка водки была выпита точно. В принципе, это было объяснимо: отличное окончание вечера, потом они сразу же уснули. Но проблема была в том, что кровать была односпальной и это было совершенно неудобно спать чуть не друг на друге. С одной стороны, им не привыкать, ведь даже когда кровать в номере была двуспальной, они закидывали ноги, руки друг на друга, а с утра умудрялись просыпаться в тех же позах, что и остались ночью. А с другой, это была всё ещё односпальная кровать, и когда тебе нужен отдых и комфорт во время такого важного соревнования, ты имеешь право занять всю кровать один. – Эмиль, – Тарьей потихоньку разлеплял один глаз за другим. – А? – отозвался тот. – И что ты тут забыл? Эмиль округлил глаза: – Ты серьёзно!? – Шутка-а, – протянул Тарьей, и пододвинулся ещё ближе к парню, притягивая рукой его голову к себе. – Рад вновь проснуться рядом с тобой. Бё обожал эти ранние утренние, ещё такие сонные, немного ленивые поцелуи. Он чувствовал себя живым, а главное, счастливым в любое время суток, но главным и неизменным атрибутом этого счастья был единственный для него человек. Тарьей склонил голову набок, проводя указательным пальцем по скуле Эмиля, от чего тот даже прикрыл глаза. – Ещё чуть-чуть, и ты замурчишь, – засмеялся Бё. – Я могу. – Я знаю, что ты можешь, – Тарьей сверкнул глазами. – Ну, нет! – Ты против? – Я выжат как лимон, – посетовал Свендсен, перелезая через голубоглазого мальчика, который пытался остановить его всевозможными способами. В конце концов, Тарьей надул губы и сложил руки на груди, смотря на то, как Эмиль стал собираться уходить. Тот начал что-то выискивать на столе, приподнимая книжки, перетаскивая кружку и бутылку воды с одного места на другое. Свендсен вновь выругался и подошёл к кровати, где Тарьей потягивался на простынях. Воображая, что Эмиль идёт к нему, он уже раскрыл объятия, но тот лишь опустился куда-то вниз, Бё удивлённо смотрел, как Эмиль забирает свои вещи с пола. – А что ты на столе искал? – Свои часы, – заявил Эмиль, натягивая на себя слишком помятое поло, как будто его пожевали и выплюнули. – Они были на тебе, когда мы пришли сюда? – Тарьей не на шутку испугался, потому что знал, как часы были дорого парню. И не только потому что они стоили далеко за тысячу евро. Именно Тарьей и подарил их на их годовщину знакомства в 2014. Эмиль уже был у двери, когда ответил: – Нет. Просто я думал, что это мой номер, – и, улыбнувшись Тарьею, вышел в коридор. *** – Не знаю, как это вышло! – Йоханнес хохотал, рассказывая очередную шутку, от которой выражения лиц ни Эмиля, ни Тарьея не менялись ни в какую сторону. Как они сидели, смотря куда-то вдаль, так и продолжали. Похоже, они даже не моргали глазами вовсе. – Ну, ребята! – младший Бё чуть не вопил, он махал руками перед лицами загадочных сокомандников, и только после этого они всё же заметили его присутствие. – Что тебе, рыжий? – огрызнулся Тарьей. Тот сел напротив них за стол и поставил голову на скреплённые в замке руки: – Ничего. – Идиот, – довольно тихо буркнул Эмиль. – Ничего подобного, – тут же услышал Йоханнес. – Вы бы себя видели. Внезапно зазвонил телефон Свендсена, чему и он, и Тарьей были несказанно рады, потому что избавиться от рыжего – причём это должно было быть негрубо, – они мечтали больше всего на свете. Только вот Тарьей про себя молил, чтобы это был кто угодно, но только не Саманта. – А да, – Эмиль лукаво посмотрел на Бё, – Николай, – тот сразу же успокоился. – Да, я так и понял, что сегодня. Что? Уже через полчаса? Спасибо, включим телевизор и глянем. Думаю, должно понравиться. Ну, всё, бывай. – Helt Ramm* сегодня? Эмиль кивнул и тут же перевёл взгляд на Йоханнеса, который всё так же восседал напротив и вглядывался то в глаза Эмиля, то в глаза своего брата. Хорошо или плохо, что больше никого из команды не было в холле, Свендсен так и не решил. Вроде и плохо, потому что тогда Йоханнес не приставал бы к ним. А может, и хорошо, потому что чем меньше народа, тем комфортнее себя чувствуешь. Наконец Бё-младший спросил: – Вы здесь будете смотреть? – В номерах нет телевизора, доброе утро, – Тарьей помахал рукой практически перед носом брата. – Значит, здесь. Я с вами, – произнёс он после некоторого молчания. – Ещё бы, – вновь тихо и недовольно сказал Свендсен. Йоханнес насупился. Он обожал разглядывать этих двоих в любое время суток, в любое время, когда было можно, когда было нельзя. Так как парочка скрывалась от посторонних глаз, их было невозможно поймать за чем-то постыдным, что, так или иначе, печалило Йосю, потому что это было… Интересно? Возбуждающе? Кто бы знал, что младший брат чувствует к парню своего сиблинга. Он и сам-то не до конца понимал, не осознавал, правильно ли это. Но так желала его душа. Это происходило само, он не мог противиться. В любом случае, Йоханнес нисколько не отрицал, что ему симпатичен Эмиль, как мужчина. Он был сильным, мощным и… безумно красивым. На него хотелось равняться во всём, быть похожим, но только не быть лучше, потому что всегда хотелось идти за кем-то, тянуться за идеалом. Младшего Бё никогда не покидала мысль, и она умиляла его, что такой вот Эмиль, такой весь из себя мужик, а влюбился в такого же мужика. В этом не было ничего странного, с одной стороны. В Норвегии с этим давно уже жили, к этому чаще всего спокойно относились. Но навряд ли в ближайшие годы у всех получится привыкнуть, что это довольно обыденная вещь, и ничего в ней необыкновенного нет. Как бы там ни было, например, Йоханнес был в шоке, узнав такое о брате. Нет, он не опротивел ему, он не возненавидел Тарьея. Просто это было настолько удивительно, в какой-то мере загадочно и, конечно, запретно, как бы к этому не относились в мире. Тарьей не пришёл домой и заявил: «Мам, пап, братья, сестра, я – гей». Он часто летом, когда сборы были в Норвегии, приводил домой Эмиля, они вместе обедали, ужинали, в итоге тот оставался у них ночевать. Это вообще никого не удивляло и не беспокоило нисколько. Но любопытный Йоханнес, будучи ещё тогда маленьким 17-летним подростком, лез во всё, даже что совершенно не касалось его напрямую. Он часто следил за парочкой, когда они подходили к дому после тренировок, зачастую держа друг друга за плечи, что уже давало пищу для размышлений. Он видел, как они смотрят друг на друга, сидя напротив или рядом за столом, больше времени уделяя своему другу, чем еде. Но главой оплошностью Эмиля и Тарьея было то, что как бы тихо они не постанывали у себя в комнате, Йоханнес слышал всё, стоя неподалёку от комнаты брата. Однажды младший Бё не выдержал. Лопнул, как шарик, точнее, скорее, лопнуло его терпение. Он не мог больше жить в неведении. Ему не терпелось понять, что творится между ними. Но больше он, наверное, хотел потешить своё самолюбие, узнать, прав ли он насчёт них двоих. Вся семья была в сборе за ужином. Не хватало только, как, впрочем, и всегда, двух персон, из-за которых мама не разрешала никому притронуться к еде. В конце концов, они соизволили спуститься минут через 10 после того, когда все уже сидели за столом в ожидании. – Наконец-то, – пробубнил Йоханнес, оборачиваясь, чтобы посмотреть на парней. Раскрасневшиеся, волосы взлохмачены, глаза, в которых до сих пор плясали чертята. Да пусть хоть кто-то попробует сказать, что это не то, что думает рыжий! Парочка наконец-то села за стол, причём получилось так, что они были друг напротив друга. Свендсен сел справа от Йоси и мило, открыто улыбнулся ему, зачем-то ещё и потрепал по макушке. Парню не могло это не понравиться, как бы он не старался отрицать, подавить в себе странное чувство, разгоравшееся внутри. – Что вы там так долго делали? – на эмоциях выпалил Йоханнес. Все уставились на него, Расмус даже успел покрутить пальцем у виска. – Кто-то хотел есть, – тактично поправила младшего Аслауг. – В самом деле, Йоханнес, давайте после поговорим, – согласился со словами жены Клемент Бё. Всё это время Йоханнес, пропуская слова родителей напрочь мимо ушей, сидел и наблюдал за парнями. Эмиль испуганно таращился на Тарьей, будто вот-вот сейчас их секрет всплывёт, и все узнают об этом. Тарьей же был напуган не меньше, но он, в свою очередь, пожирал глазами брата, будучи готовым в любую минут ударить его, чтобы тот молчал. Родители, подавая пример всем, приступили к основному делу, разрезая индейку на части и отправляя её по кусочкам в рот. Расмус не отставал, потому что был реально голодным, в то время как самый младший, Гёте, сидел, как вкопанный, боясь пошевелиться. Единственная представительница женского пола, не считая маму, правой рукой ковыряла овощи в тарелке, порой всё-таки донося их до рта, а левой печатала сообщения. Йоханнес начал есть, но в его голове шумел такой рой мыслей, что избавиться от него было главной задачей на данный момент. Но он решил не злить ни мать, ни отца и потерпеть ещё немного. Что-то шевельнулось справа от него. Это была нога Эмиля, которая вытянулась куда-то вперёд. «Серьёзно?» – Йоханнес не верил своим глазам, осознавая, что Свендсен внаглую трогает ногой ноги Тарьея под столом. Он невольно поперхнулся куском индейки, после чего осушил весь стакан сока. Эмиль тут же одёрнул ногу, будто бы ничего и не было. Но Йоханнес видел это. Прошло ещё некоторое время, почти все, по мнению рыжего, были сыты; язык так и чесался, поэтому он спросил, обращая взгляд непосредственно на Тарьея, а после переводя его и на Свендсена: – Вы встречаетесь? Мгновенно подавились все, кто ел в этот самый момент. Эмиль закрыл лицо руками, Тарьей стучал себе по груди. В любом случае, время вспять не повернуть и придётся отвечать. Отвечать всем – и Йоханнесу за свой острый язык, и парням, потому что был поставлен вопрос. Аслауг смотрела на Тарьея, в её глазах не было ничего похожего на мольбы «скажи мне, что ты не гей». Она ждала ответа, как, похоже, и все. Даже Мартина отложила телефон в сторону, потому что сейчас семейный разговор был важнее. – Мам, – начал Тарьей и поочерёдно посмотрел на родителей, – пап… Я, честно, собирался сказать это ближе к концу лета. Я и не думал что-либо утаивать. Хотя, по-моему, – он посмотрел на Эмиля, немного грустно улыбнувшись ему, – всё было и так очевидно. Конечно, я ещё давно должен был об этом сказать, моя вина. Всё началось ещё в том году, в 2009. Но мы не понимали, насколько это может затянуться. Точнее, не знали, потому что мы были молоды и думали, что всё в шутку, не боле того. Однако получилось то, что вы видите сейчас. Да, мы вместе уже год. И я не думаю, что это можно назвать просто забавой. Я люблю Эмиля. На этом Тарьей закончил свою проникновенную речь, не переставая смотреть на своего парня, коим для него являлся Свендсен. Оба хотели протянуть друг другу руки, или ещё лучше было бы оказаться в объятиях, но, по-моему, небольшой шоковой терапии было достаточно. – Я счастлива за вас, – мать рассекла воздух своими словами. Взгляды, до того прикованные, безусловно, к Тарьею, теперь были направлены на Аслауг, в глазах которой собрались слёзы. Она знала, что говорит. Ничто не могло испортить впечатления об её сыне, которого она любила, как и остальных своих детей. Конечно, Тарьея можно было выделить среди всех по многим критериям: целеустремлённый, отстаивающий своё мнение в любой ситуации. Но каждый для неё был родной кровиночкой, которую она не отдала бы в обиду ни за что. То, в чём сейчас признался Тарьей, не значило, что её вера в него подорвана. Да, её сын влюблён в человека того же пола, что и он. Разве это имело какое-то значения, кроме того, что он любит и точка? К тому же Аслауг не была совсем слепа, она многое повидала, но главным было то, что не заметить чувства Тарьея и Эмиля было невозможно. Они скрывались, точнее, тщетно пытались. И всё равно можно было сказать о том, что они вместе. Но не только их взлохмаченные причёски, их красные щёки, их засосы, оставленные на шеях, говорили о том, что что-то между ними есть. В принципе, можно было судить вообще только по тому, как они смотрят друг на друга. Этого было достаточно, чтобы отдавать себе отчёт том, что мальчики встречаются. – Мам, – у Тарьея дрогнул голос, а глаза были, как и у неё, на мокром месте. – Сын, – Клемент не собирался молчать, он и так долго сидел, собираясь с мыслями, – я принимаю тебя, кого бы ты ни выбрал. Это не имеет значения, – Тарьей прикрыл рот рукой, – с кем ты проводишь время, с кем ты целуешься, с кем ты, – он немного запнулся, – спишь, в конце концов. Это твой выбор, твоя жизнь. Главное, чтобы ты отдавал себе отчёт в том, что делаешь и смотрел на жизнь не через розовые стёкла. Ты должен осознавать, какой сейчас время, через что придётся пройти. Знай, что ты будешь жертвовать, так или иначе, многими вещами. Если это настолько серьёзно, насколько я вижу, ты справишься, потому что ты добиваешься своего, ты всегда отстаиваешь своё мнение и свою позицию. За это можно только пожать руку. Что и сделал отец: он приподнялся со стула, которое было во главе стола, подошёл к Тарьею, который всё-таки дал вол эмоциям, потрепал его за плечи и ненавязчиво протянул руку. Бё вяло, но пожал её, прижимаясь головой к отцу. – Спасибо, пап. – Вы разыграли из этого какую-то драму. Йоханнес не мог утихомириться. Бесспорно, он обожал себя за то, что был всё-таки прав. Но всё было настолько приторно-слащаво и будто бы наигранно, что он уже начал сомневаться, а не постановочная сцена ли это? В следующий же миг он почувствовал резкий толчок в бок и боль в ступне, которую придавил Эмиль со словами «Ты когда-нибудь дождёшься». Конечно, где-то на задворках своего сознания Йоханнес осознавал, что позволяет своему языку слишком многое, но таков был его характер, который он не собирался менять. Он любознательный во всех вопросах, которые ему интересны, и он всегда докапывается до правды. Было заметно, что Тарьей порывался либо что-то сказать Йоханнесу, либо врезать ему за то, как он перевернул вечер с ног на голову и вообще за то, что он полез совершенно не в своё дело. Но, заметив, что Эмиль держит ситуацию под названием «острый язык рыжего» под контролем, он немного успокоился. – Вы мило смотритесь вместе, я давно это подметила, – наконец-то Эмиль услышала слова от Мартины помимо дежурных «привет/пока/как дела». – Такое ощущение, что все всё давно знали, – с обидой в голосе протянул Гёте. Рамус скривил лицо, отвечая самому младшему в семье: – Ты ещё слишком мелкий, чтобы замечать что-либо, – после он повернулся к Свендсену и своему брату. – Рад за вас, парни. Серьёзно. Не имеет значения, с кем кто спит, – Аслауг цокнула языком. – Мужчина или женщина твой выбор, это должно волновать только тебя. Может, это даже хорошо, что Йоханнес поднял эту тему. Что скажешь, рыжий? Йося посмотрел на всех, хлопая глазами. Всё так чудесно разрешилось, что лучше и не придумаешь. Конечно, он не хотел начинать нескончаемую войну по поводу того, что его брат – гей. Но его так легко приняли, что в это не верилось. Да, чета Бё никогда не относилась к консерваторам, они всегда старались идти в ногу со временем, в чём-то даже опережая всех. Однако Йоханнес был удивлён такому всеобщему умилению с этих двоих. Возможно, дело было не в том, что Тарьей крутит романы с парнем. А просто в том, что этот парень был Эмиль. Который нравился Йоханнесу. – Да, – наконец-то выдавил из себя он. – Мы все, похоже, заметили, что эти двое уже давно тра… – Эмиль до боли сжал руку рыжего, чтобы тот даже не смел продолжать то слово, что потихоньку пытался сказать. – Они уже давно вместе и… – из-за боли, всё ещё жгущей руку, Йоханнес не мог собраться с мыслями. – Совет да любовь. Внезапно он встал, вырывая руку из цепкой хватки Свендсена, и понёсся к себе в комнату. Все довольно странно посмотрели ему вслед, не понимая, почему именно Йоханнес был единственным, кто так отнёсся к этой тему. Почему он вообще её поднял. Никто не задумался, даже проницательная Аслауг не понимала. Но, возможно, это было лишь потому, что на данный момент она была занята больше ребятами, только что совершившими каминг-аут. Наконец-то и Эмиль сказал пару слов о себе и своём «больше, чем друге»: – Безумно приятно, это вообще невероятно, что вы приняли Тарьея и меня… Если я, конечно, правильно понимаю, что меня вы тоже принимаете, – он осёкся, потому что о нём речь за весь этот разговор вообще не шла. Аслауг и Клемент закивали почти синхронно, что они, бесспорно, приняли Эмиля. – Спасибо. Это, правда, много значит для нас обоих. И поверьте, наши чувства искренне. Это не детские забавы. Надеюсь, я не испортил мнения о себе, – Свендсен немного опустил голову, потому что он испытывал смешанные чувства. Нереально, всё прошло настолько хорошо, насколько вообще было возможно. – Безусловно, Эмиль. Ты нам нравишься. Всегда нравился. Просто, – мать широко улыбнулась, – мы всегда считали, здорово, что у Тарьея такой друг, который постоянно с ним. Но всё же я оказалась права, посчитав, что у вас немного всё же другой статус отношений. – Ты всё знала? – немного ужаснулся Тарьей. – Конечно я догадывалась, дорогой. – Вы слишком очевидные, – вновь вставила Мартина, откидывая назад свои роскошные волосы. Тем временем Йоханнес лежал на постели в своей комнате, которую он делил с Гёте. Он не плакал. Или, по крайней мере, старался. Было жгучее чувство внутри, которое расползалось там ядовитым плющом и пожирало изнутри. Можно было терпеть физическую боль или, в крайнем случае, пережить её. Но когда тебя атакуют морально, от этого можно избавиться в лучшем случае через продолжительное время. В худшем – никогда. Бё пытался себя убедить в том, что нельзя быть влюблённым в мужчину, который старше тебя на 9 лет. Но это было настолько похоже на правду. Это так сильно отзывалось болью в сердце, что хотелось вырвать его и выбросить. Чтобы не жить вообще. Хотя нет, жить-то хотелось. А вот чувствовать – не особо. *** Йоханнес, будучи уже 22-летним парнем, конечно, не вырывал себе сердце тогда. Но и убить чувства тогда, когда он ещё не знал, как это делается, он не смог. Поэтому они тянулись тропинкой из прошлого и по сегодняшний день. Он пытался, честно, пытался избавиться от тех странных моментов внутри себя, которые возникали, когда Эмиль просто смотрел на него. Однако, похоже, что даже сейчас, пройдя давно подростковый период, он не сможет сделать ничего, чтобы освободиться от этих оков, которые тянулись на дно. Эмиль подошёл к телевизору, включая NRK Sport, и с предвкушением стал ждать начала программы, стоя около коробки, соответственно, закрывая телом половину картинки. – Ты не оборзел ли, дорогой? – спросил Тарьей. – В самый раз, по-моему. Отсюда такой хороший вид. – Отсюда тоже ничего так, – встрял Йоханнес. И Свендсен, и Бё-старший обернулись к рыжему, который как-то скованно сидел в кресле: – А? – Отвали от телика, серьёзно, Эмиль, – он попытался перевести тему. Тарьей раскрыл объятия, и Эмиль, в глазах Йоханнеса точно как маленькая девочка, смеясь побежал к своему парню. Это было настолько невероятно глупо, что ему так и хотелось прикрикнуть на них. Но кто он такой. Лишь мальчишка, намного младше них, мальчишка, по глупости своей тайно влюблённый в старшего из парней. На экране появилась надпись Helt Ramm. А потом Йоханнес увидел и совсем знакомые лица. Эмиль был во всём белом: кепка, майка, какая-то дурацкая ветровка, идиотские штаны. На нём висели какие-то странные цепи. Тарьей же был полной противоположностью: во всём чёрном. Рамм стоял посередине, как бы разделяя их, хотя в больном воображении Бё-младшего эти двое постоянно притягивались друг к другу, хотели они сами того или нет. Небольшой эпизод, который шёл от силы минут пять, настолько развеселил Тарьея и Эмиля, что они отходили от него ещё час, после того как он закончился. Йоханнес не особо оценил творения Николая, потому что он не позвал рыжего в первый эпизод, но, конечно, там были они, главная пара всего биатлонного мира. Однако концовка, где Свендсен стреляет в своего парня, а потом немного пинает его роликами, получилась на славу. После этих мыслей Бё начал осознавать, что пора уже лечиться. Но как, когда идёт Чемпионат Мира, первую гонку которого он уже успел завалить? Он не имел права думать о чём-либо другом помимо биатлона, потому что это был главный старт сезона. Но когда в голове сидят такие тараканы, о каких соревнованиях может идти речь? Йоханнес отдал бы сейчас всё, если бы нашёлся способ избавиться о мыслях насчёт Эмиля и полностью погрузиться в биатлон. * Helt Ramm – передача репортёра Николая Рамма в Норвегии. Если кто-то не видел ещё выпуск (https://www.youtube.com/watch?v=NYA6gsrDb1c).