Глава 2. Игрушка
6 марта 2016 г., 01:55
Свет с трудом пробивается сквозь небольшие зарешёченные окна, которые прорублены высоко в стенах из тёмного камня. Свет этот мрачен, по полу скользят странные тени.
Воздух кажется очень густым, каждый вдох требует больших усилий, подземелья пробуждают удушливый страх, дыхание становится неестественно хриплым. Дым поднимается над жаровнями, серые зыбкие спирали угрюмо светятся среди скудного убранства. На голых камнях стоит ложе, покрытое тонкой резьбой, рядом подходящее к нему кресло — подношение от давно завоёванного народа. Углы ложа украшены громадными рогами неведомого дикого зверя, кресло покрыто орнаментом из маслянисто блестящего чёрного дерева — оно переливается в слабом свете жаровен.
Тишину нарушает его всхлип: тихий звук, наполовину застрявший в горле, и всё же он всё вырывается и разносится по комнате с поразительно чётким эхом. Спрятаться негде.
Лукавые и невинные слова завели его сюда, на более глубокие уровни крепости, чужой шепот был слишком заманчив, чтобы можно было сопротивляться. Он проследовал за хозяином доверчиво, словно агнец за пастухом, и он позволил ему привести его сюда. И только когда двери распахнулись перед ним, только когда он увидел, что его ожидает, он попытался было воспрепятствовать этому, попытался возражать, но было уже слишком поздно.
А теперь он висит здесь, мыски едва касаются пола, и он чувствует тепло: где-то под фундаментом Ангбанда течёт раскалённая магма. Кандалы крепко держат его запястья, железо врезается в кожу, лодыжки скованы цепями, цепь оканчивается массивным кольцом, привинченным к каменному полу. Кандалы действительно крепки, и он не может оставаться спокойным. Он боролся, он просил хозяина отпустить его, просил его остановиться, но тот остался глух к его мольбам. Хозяин казался холодным, лживым, ужасным, и в конце концов он сдался. Он содрогался от непредсказуемых касаний, но теперь он уже не сопротивлялся.
Возможно, так будет легче, думал он. Возможно, так всё могло закончиться быстрее.
Штаны липнут к мокрым от пота ногам, дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Руки уже протестуют: мышцы сводит болезненная судорога, связки начинает жечь. На какой срок хозяин так жестоко подвесил его? Плечи опухают, малейшее движение ребер отдается во всём торсе мучительной болью, мышцы натянуты слишком сильно, чтобы можно было это переносить.
Внизу его шеи змеится царапина, и когда он шевелится, спёкшаяся кровь трескается, края раны размыкаются, открывая плоть, розовую и блестящую в свете факелов. По груди беспорядочно стекают багровые дорожки: знак нежной привязанности его хозяина.
Его хозяин расслабленно сидит в кресле, одна нога закинута на другую с грациозной небрежностью, и эта грациозность странным образом не сочетается с уродливо обгоревшими руками. Один золотой глаз приоткрывается, хозяин лениво оглядывает его, и он чувствует жар. Чужой взгляд полон похоти, от этого в животе что-то перекручивается, а хозяин, словно почувствовав это, улыбается. Эта отвратительная хищная улыбка искажает красивое лицо, губы изгибаются, и он неторопливо выпрямляется в кресле.
На его коленях лежит нож. Продолговатое лезвие холодно блестит, позолоченная рукоять обмотана кожей. Такие драгоценные клинки были редкостью для ангбандских кузниц, но когда-то его хозяин заинтересовался ими, а ему всегда хорошо удавалось ковать такие вещи. И теперь он с трепетом смотрит на нож, который он собственноручно сделал много лет назад. По лезвию тянется вязь ломающих, разрывающих, режущих заклинаний на языке, который некогда был языком Амана — он переделал и исказил его, сделав пригодным для своих целей.
Хозяин сжимает рукоять, поигрывает ножом, а потом острие устремляется вверх в боевом захвате, твердом и смертоносном. Искра света пробегает по лезвию, а хозяин медленно поднимается, шагает вперёд, и в его глазах пылает свирепая, чистая жажда.
С тяжелой обречённостью он смотрит, как хозяин приближается, смотрит на нож в его руке, на жуткую улыбку на его лице. Дыхание учащается, горло сжимается от приступа паники, и он невольно корчится в своих оковах. Если бы он только смог освободить хотя бы одну руку, если бы он только мог сделать хоть что-нибудь, чтобы постоять за себя, чтобы защититься от того, что сейчас совершенно точно произойдет... Но его попытки вырваться ни к чему не приводят, у него вновь вырывается всхлип, хозяин подходит ближе, и отчаянно и безнадёжно он умоляет:
— Нет, нет, мой господин, прошу, п-прошу, не делайте этого...
Но хозяин хорошо продумал эту ловушку, мольбы развеиваются на безжалостных камнях, и ему остается только ждать, пока с ним сделают то, что было задумано.
И он висит здесь, словно пустое полотно, на котором хозяин может сотворить свою жестокость, или свою привязанность, или их кошмарную смесь. От осознания собственного бессилия он судорожно вздыхает и замирает, его сковывает ужас, им завладевает предчувствие боли, и избавиться от него никак не удается.
Быстрее его взгляда хозяин бросается вперёд. Что-то глубинное, первичное в нём вздрагивает, он зажмуривается, ожидая в любой миг ощутить, как нож прокалывает и разрезает его кожу. Но лезвие всего лишь плашмя прикасается к его губам и слегка раздвигает их.
Он удивлённы выдыхает, металл лезвия запотевает, на блестящей поверхности появляются белые пятна пара. Его хозяин вновь улыбается, нож сдвигается, острие надавливает на верхнюю губу, а он отчаянно пытается проглотить ступор и страх. Лезвие скользит по подбородку, по шее, медленно и легко, почти не задевая кожу. Острие задевает царапину на шее, и от этой знакомой боли он тихо шипит сквозь стиснутые зубы.
Нож скользит ниже, выводит на груди замысловатые узоры. На коже расцветают белые прихотливые линии, хозяин смотрит на проступающую вязь с извращённой увлечённостью. Блуждающее лезвие замирает в середине грудины, хозяин усмехается, и наступает миг ужасного ожидания. Но нож медленно сдвигается влево. Он обводит мышцу, затем диаметр сужается, и лезвие движется по спирали прямо к соску. В глубине души он ненавидит это, но он не смеет даже шелохнуться, потому что хозяин может сделать ему по-настоящему больно, но затем он с ужасом понимает, что тело предает его. Сосок слегка твердеет, по телу проходит дрожь — уже не только от страха.
Лезвие поддевает его, холодное, острое, и он невольно втягивает в себя воздух. С губ срывается задушенный звук — что-то среднее между вздохом и стоном — и он откидывает голову назад, мокрые от пота волосы липнут к щекам и шее. И хотя весь его разум кричит ему остановится, невольно он подается вперёд, и острие входит в его сосок еще глубже.
Из-под лезвия струится кровь, где-то в желудке вскипает удовольствие.
— О, малыш, — мягко пропевает его хозяин.
Щёки пылают от стыда: он не хотел этого, это неправильно, это непристойно; но хозяин ведёт нож ниже, и под красными бороздами мышцы его живота сжимаются и вздрагивают от удовольствия.
Правая рука хозяина гладит его бедро. Пальцы скользят выше, поигрывают с поясом его штанов. Острый ноготь обводит выступающую кость таза, пальцы пробегают вниз по его бедру. Нож продолжает двигаться, пресс напрягается, он трепещет от восторга; унижение, радость и беспомощность сливаются воедино, и стон срывается с его губ прежде, чем у него появляется малейший шанс сдержаться.
Хозяин проводит рукой по задней поверхности его бедра, это прикосновение решительное, настойчивое, и невольно он пытается избежать этого, ему удается слегка сдвинуться вперед, и в этой нелепой, неудобной позе ему становится немного легче. Ногти царапают бедро, прихватывают тонкую кожу, внизу живота нарастает незваное возбуждение. Он отчаянно пытается остановиться, пытается справиться с собой, но нож мучительно замирает прямо между тазовыми костями, и от этого он издает жалкий едва слышный хрип.
Рука хозяина скользит к его паху, слегка распускает шнуровку на его штанах, и от этого легкого касания его покидают последние остатки достоинства. Он всхлипывает и толкается бёдрами вперед, голова безвольно откидывается. Какая-то часть его презирает его самого, она хочет свернуться и спрятаться, чтобы никто больше не смог заставить ее пережить подобное, но эти мысли тонут в затопившем его вожделении, запретные желания вырываются из границ, и в конце концов он принимает их, как данность.
Теперь его ведёт тупая потребность в получении удовольствия, потребность в контроле, потребность в том, чтобы его контролировали, бьется в его животе, а хозяин перед ним глумливо ухмыляется. Он чувствует напряжение под ладонью хозяина, плоть горит от желания, и как же это восхитительно... Дыхание срывается с его губ часто, умоляюще, в ушах звенит от его собственного стона, и хозяин гладит его ещё настойчивее, ухмылка хозяина становится шире. Он дергается и корчится под ладонью хозяина, и в один прекрасный миг он окончательно поддаётся ласкам, которые вызывают такую страсть.
— О Майрон, — хозяин вздыхает. — Когда же ты растерял твоё изящество?..
Эти слова пробирают его до самых костей. Внезапно он застывает, кипящая кровь будто замерзает в его жилах. Ему достаточно доли секунды, чтобы вспомнить, кто он: гордый майя из славного дома Ауле. Он был искусным, может быть, слегка надменным, но его почитали как сильнейшего и самого умелого. И в то время его, судя по всему, уважали. Он был неприкосновенным, священным под благим светом Амана.
А теперь он пал так низко, и он висит здесь, в подземельях, которые были построены по его замыслу, где господа и пешки играют в свои переменчивые игры, и среди них он сам — не более, чем еще одна пешка. Его собственным выбором было искажение, его выбором была присяга хозяину и всё, что могло за этим последовать, и мощь, которая заманивала его и застилала ему глаза. Его привело сюда его собственное честолюбие, и его долгом было выполнять все требования хозяина. А его собственные желания не имели значения.
Все задания, которые он получает и с которыми он легко справляется. Боевые механизмы, которые он проектирует увлечённо и усердно. Оружие, которое он куёт так искусно, что с ним не может соперничать ни один нолдо. И драгоценности, которые он сплетает, украшает самоцветами и с радостью дарит всем, кто просит. Изощрённы и действенны его советы в военном ремесле, точны все его расчеты в производстве необходимого снаряжения, и если хозяин приказывает что-то, он прикладывает к выполнению приказа все свои силы. Потому что таков был его долг, потому что он клялся в этом, стоя на коленях перед совсем другим троном — и в других землях.
И много веков назад он продал свою преданность, все свои умения, и хитрость, и мастерство, и опыт, и решительность. Но не это. И хотя уже тогда его влечение было отнюдь не невинным, никогда еще он не продавался так грубо.
И он быстро отстраняется — насколько позволяют цепи — и пытается сбросить руки хозяина с его бёдер. Желание сменяется отвращением, и он мучительно корчится в этих оковах. Если бы ему удалось сдвинуть их хотя бы на дюйм, он мог бы положить конец всему этому, и он смог бы избавиться от ладони хозяина, которая всё еще касается его сквозь штаны.
— Пожалуйста, — он задыхается, отчаянно глядя на хозяина, — прошу... Я... я не хочу этого, мой господин, пожалуйста... Остановитесь. Ос-стан... о!..
Пальцы хозяина нажимают чуть сильнее, и он стонет от удовольствия. На губах хозяина возникает кривая ухмылка, бровь удивлённо изгибается, в голосе слышна зловещая насмешка:
— Давай, давай, малыш. Сомнения, да? Дурные предчувствия?
Дыхание застревает в его лёгких.
— Для всего этого уже слишком поздно.
Роковые слова висят в воздухе, а хозяин легко прикасается к кандалам на его руках. Кандалы раскрываются, а он тяжело валится на пол, удар о камни неожиданный и болезненный. И он стонет: от удара раны вновь раскрываются, по его рукам вновь течёт кровь, и кажется, что под кожей двигаются раскалённые прутья.
Он с трудом понимает, что происходит, а хозяин уже хватает его, одна рука вцепляется в его волосы, другая — в запястье, и с ужасающей лёгкостью хозяин тащит его через всю комнату и швыряет на ложе. Он безнадёжно царапает шелковые простыни, изо всех сил пытается подняться, он пытается сбежать, но прежде, чем ему удается сдвинуться хоть на дюйм, хозяин прижимает его к постели. Одна рука тянет его за волосы, заставляя прижаться лбом к простыням, вторая придавливает его бёдра, и пальцы по-прежнему сжимают нож.
— Нет... — стонет он, шелк заглушает его слова, и не важно, слышит ли его хозяин, в любом случае все его протесты будут встречены равнодушием. Лезвие разрезает левую штанину, задевает кожу — на бедре появляется новая царапина. Шок растворяет последние остатки желания, текущего по его жилам, протестующий всхлип заглушен покрывалами, и он дрожит, он дергается под хозяином, он корчится, он сопротивляется — жалкая, безнадёжная борьба с неотвратимым и неизбежным.
Ткань рвётся, и хозяин отшвыривает его штаны в сторону, оставляя его под собой мучительно обнажённым и скрученным. Нож со звоном падает на каменный пол, и он знает, что сейчас последует, он знает, и это отвратительно; но какая-то крошечная предательская его часть радуется этому. Он опять корчится, но уже не столь сильно, потому что он понимает: сопротивляться бессмысленно. И его охватывает оцепенение.
Он чувствует, как хозяин одной рукой стягивает одеяние, другой вжимает его голову в простыни, колено придавливает спину, и легкость, с которой он его удерживает, угнетает и пугает. Вдруг колено хозяина исчезает с него, и он вздыхает в невольном облегчении, а потом с ужасной отчетливостью он чувствует, что хозяин устраивается сзади. В нем растёт что-то холодное, все мышцы спины будто деревенеют. И он ждет.
Время, кажется, останавливается, дыхание застревает в горле, и легкие будто бы заполняются чем-то кошмарно-вязким. Его руки судорожно вцепляются в простыни, от ужаса он закрывает глаза, а хозяин притягивает его ближе, и до него доносятся отвратительные, завлекающие слова:
— Если хочешь, ты можешь кричать, малыш. Никто не услышит тебя. Никто не собирается спасать тебя. Ты никому не нужен.
— Нет... нет, прошу, прошу, мой господин, н-не...
— И это будет больно.
Хозяин провозглашает это, жуткие слова звенят в его ушах, и в этот миг хозяин входит в него единым движением, и это выбивает из его лёгких весь воздух.
Он сжимается от боли, он рыдает, когда хозяин еще сильнее вдавливает его в покрывала. Он больше никакой не наместник, не главнокомандующий, не предатель. В эти мучительные моменты агонии все разваливается на части. Теперь он просто игрушка, вещь, которая подвергается унижению и насилию по прихоти его хозяина; не майя, не мыслящее существо, а просто вещь. Просто вещь, которую нужно унижать. Вещь, которой нужно причинять боль.
Он рыдает, когда движения хозяина изменяются, плоть терзает плоть, а потом хозяин задевает что-то внутри него. И от этих неправильных толчков ко всей этой мучительной, чудовищной боли примешивается что-то новое.
И всё становится жарким, душным и правильным.
