Глава 3. Уроки
6 марта 2016 г., 01:55
В осажденном Ангбанде время текло медленно. Бдительность нолдор была неусыпна, и войска не могли заходить за границы пустынной Анфауглит. Гонцы доставляли в крепость послания от соглядатаев, но вести, которые содержались в этих посланиях, были сплошь скучны и однообразны. Враг был подавлен, но настроен решительно: те немногие отряды орков, что были отправлены на земли эльдар, заплатили за эти смелые вылазки жизнями.
И только север ещё оставался во власти Ангбанда. Над Анфауглит возвышались южные склоны Тангородрима, северные же были обращены к тундре, куда не смел ступить ни один квенди. Но, несмотря на суровые погодные условия, в Ангбанде процветала жизнь. Патрули орков новой — сильной и выносливой — породы по приказу хозяина доходили до самой ледяной пустыни Хэлкараксэ. Толстая, грубая кожа орков хорошо защищала от холода, благодаря их усилиям были разведаны самые извилистые и труднодоступные тропы, и осаждённая крепость могла выводить вспомогательные войска.
Пастухи нолдор и эдайн уводили стада на юг, и часть орков занималась тем, что грабила оставленные дома в поисках провизии. Жилистый, почти неодомашненный скот, принадлежащий Ангбанду, с трудом переносил зловонную воду, текущую по ручьям близ Тангородрима: он начал чахнуть. Огромные запасы зерна и мяса сокращались — куда стремительнее, чем могли работать рабы, занимающиеся разведением и забоем скота — и на какое-то время над крепостью повисла угроза голода.
День, когда он решил обсудить этот вопрос с хозяином, оказался для него воистину неприятным. Эта задача была возложена на его плечи, и — в отличие от синяков, которые со временем исчезли сами собой, — она требовала решения. Он должен был справиться с этим кризисом или в полной мере ощутить последствия.
Целыми неделями он трудился, он размышлял, он советовался с военачальниками и теми, кто занимался хозяйством и провизией, и он выяснял, что можно сделать, чтобы выйти из сложившегося положения. Но раз за разом его эксперименты по размножению и выведению проваливались, и тогда он по-настоящему забеспокоился. И ему не помогла даже помощь майяр, сведущих в разведении и скрещивании живых существ: все попытки увеличить выносливость или продолжительность жизни скота оказались напрасными, а сорта пшеницы, которые им удалось вывести, были слабыми и болезненными, так что с каждым днём угроза голодания подступала всё ближе.
Спасение пришло с неожиданной стороны. Орки, которые возвращались из дозора, что они несли в нескольких десятках лигах от крепости — на самом севере — обнаружили огромное количество морской живности. Мысль использовать океан для своих нужд никогда не приходила им в голову — Ангбанд был далеко от моря, и он был поглощён своей войной с гордыми сыновьями Нолофинвэ. Он тогда с нетерпением выслушал всё, что говорили орки. Те рассказывали о большом выводке моржей, о китах, о косяках рыб, что кружили под толстыми льдинами.
Он сразу ухватился за эту возможность, и запасы Ангбанда пополнились, так что теперь они могли не думать о провизии еще много месяцев. Через метель и вьюгу орки везли в крепость огромные туши моржей и множество бочек рыбы, которую они потом солили, мариновали, коптили или превращали во что-то совсем отвратительное и невообразимое — хотя орки и клялись ему, что среди их народа это считалось деликатесом. Он вежливо отказывался от предложенных яств: его больше интересовали крупные крабы, которых орки перевозили в глыбах льда, и красные лобстеры, и очень редкое филе свежей рыбы, которое заготавливали специально для него.
Дары океана были столь щедры, что провизии, которую денно и нощно доставляли орки, оказалось достаточно, чтобы выполнить приказ хозяина — пополнить ангбандские запасы, — и еще много недель его имя прославляли на пирах.
Затем на какое-то время он покинул крепость. Он странствовал по северу, среди горьких ветров, и искал новые, более короткие пути, по которым можно было бы доставлять провизию. На одиноких холмах, стоящих среди заснеженных пустошей, были воздвигнуты сторожевые заставы. Там были размещены целые отряды орков, готовых атаковать по его зову. А в пещерах скрывались чудовища, — покрытые густым мехом, скалящиеся громадными клыками, — которые были готовы служить ему за заколдованные куски мяса.
Он посетил все посты, что стояли на побережье. Он потратил много времени, выясняя самые надёжные способы рыбной ловли. Он сплёл множество рыбацких сетей, выковал множество гарпунов — таких прочных, что могли удержать даже разъярённых китов — и железных крючьев, способных захватить громадных созданий, что прятались на самой глубине.
Он провёл много часов в тепле кузницы, но еще больше времени он провёл снаружи, среди орков, которым, казалось, холод был нипочём. И он с благодарностью принял их дар — меховой плащ, который был непроницаем для самых жестоких ветров. И хотя погода была немилосердна, он провёл множество приятных часов, наблюдая за чужой, дикой жизнью. Он рассматривал снежинки, которые застревали в его волосах. Он беседовал с орками, он слушал их разговоры о горячительных напитках и о способах противостоять холоду, а иногда он просто наблюдал за природой; он смотрел на стайки рыб, резвящихся в серых волнах, и на странных рогатых нарвалов, которые иногда заплывали в бухты.
Так прошёл год, но всё изменилось с посланием, что протягивали обмороженные руки воина, прибывшего с юга. Стены Ангбанда опять нуждались в его присутствии — так говорилось в приказе хозяина. Он покидал крайний север с сожалением: он успел привязаться к этим суровым землям и к дружелюбным и весёлым оркам, которыми он повелевал.
Он прибыл в крепость, и через несколько дней — их он провёл, составляя новые указания для тех, кто занимался провизией и хозяйством — хозяин дал ему новое поручение.
Всё это время силы нолдор оставались странно неподвижными — так говорили соглядатаи — и ему требовалось выяснить причины.
Проблема голода была успешно решена, и теперь хозяин решил использовать его полководческие таланты. Он приказал ему отправиться на юг: разведать обстановку и выяснить, продолжают ли нолдор удерживать блокаду.
Он уехал на следующее утро. На пустынных тропах Анфауглит он подгонял лошадь: он должен был принять командование над небольшой армией валараукар, которая располагалась в одном из тайных форпостов вблизи Сириона. Оттуда он должен был руководить военными действиями.
* * *
Великий зал Ангбанда заполнен толпой. Разговоры разносятся эхом под высокими сводами. Бормотание, болтовня, хриплый смех, рычание — всё это смешивается в нестройный гул; за окном угасают алые всполохи заката, багровые отсветы играют на металле и затапливают беспокойную толпу. Клацают челюсти, скалятся зубы, уродливые лица кривятся в усмешках. Руки, ноги и попросту лапы всех форм и размеров облачены в металлическую броню и зловонную жесткую кожу — потную и грязную после долгого дня боевых тренировок. Тела неуклюжи или смертоносно-гибки, лица покрыты сажей и грязью от работы в кузницах, или на кухнях, или в оружейных, или в тысяче других мест. Зловеще блестят клинки, ятаганы соседствуют с крючьями, с тяжелыми арбалетными болтами и остро заточенными костями. Торчат вороньи перья, и доспехи украшают узоры: странные, изогнутые, такие же разные, как и те, кто носит эти доспехи. Кажется, здесь собрались все обитатели Ангбанда. Каждый дюйм свободного пространства занят чьим-то локтём, или когтем, или рукой, и все толкаются, царапаются, скалятся, рычат. Лестницу охраняют валараукар, и с их стороны то и доносятся рёв и щелканье пылающих кнутов. Сейчас валараукар находятся в получеловеческой форме, крылья сложены за спиной и почти не видны за тёмной бронёй, но даже так они привлекают внимание. Справа от трона стоит угрожающая деревянная рама: грубо сколотые дубовые доски. С досок свисают тяжелые кандалы, на наручниках кое-где темнеют засохшие багровые пятна. Толпа охвачена ожиданием, её сдерживают лишь валараукар. Пламя стекает с кнутов, огненные капли падают на пол с шипением. Нетерпение толпы становится всё сильнее, оно близко к тому, чтобы закончиться. Все взгляды обращаются к трону: все знают, что их ожидает некое зрелище. Вечернее представление. Звуки рога заставляют всех расступиться, и становится видно, что в массивных железных дверях стоит высокая фигура. Чёрные волосы обрамляют прекрасное, порочное лицо, гордый лоб обхватывает железная корона с тремя невыносимо сияющими камнями. Золотые глаза оглядывают притихшую толпу с ленивым интересом. Толпа расступается перед ним — тает, словно масло под нагретым ножом — и головы почтительно наклоняются, когда он проходит мимо. Он величественно восходит на ступень, и когда он опускается на трон, валараукар низко кланяются, их сложенные крылья почтительно прижимаются к спинам. Их хозяин расправляет одеяние и поудобнее устраивается на троне. Он поглаживает пальцами узор на металлическом подлокотнике, на его губах играет едва заметная усмешка. С отстранённым любопытством он рассматривает ряды слуг, что стоят перед ним в молчании и в таком восхитительном ожидании. Наконец он снисходительно роняет: — Приведите его. В дверях появляются две новые фигуры: когти первого — предводителя валараукар — крепко держат второго. На нём только простая тёмная туника и штаны. Варалаука подталкивает его в зал. Он делает несколько неловких шагов и спотыкается. Но прежде, чем он падает, прежде, чем его положение станет еще унизительнее, пылающая рука хватает его за плечо и заставляет встать прямо. Они идут вперёд. Он идёт босиком мимо своих подданных, его руки связаны за спиной грубой толстой верёвкой. Он не сомневается, что эта зрелищность — задумка его хозяина. Он идёт, не сопротивляясь. Он знает, что заслужил выговор, поэтому он не собирается доказывать свою невиновность. Он знает, что совершил ошибку. Но вся эта толпа — унизительна, а болрог болезненно заламывает его руки. Он чувствует, что кровь слегка приливает к его щекам. Он мрачно собран, его лицо бесстрастно, но он не может остановить неровное биение сердца, и не может убрать из желудка липкую свернувшуюся тошноту. Его растрёпанные светлые волосы свисают вокруг плеч, некоторые пряди липнут к влажным от пота щекам и шее. На левой скуле — синяк, лопнувшие сосуды придают красок его обычно бледному лицу. Если развлечения хозяина можно было назвать болезненными, то гнев был воистину жесток. Он только был благодарен, что удар не сломал кость. Каждый шаг кажется длинным, словно жизнь; раскосые поросячьи глазки ловят каждое его движение. Он не смотрит на них. Он не смеет смотреть на них, и не смеет смотреть на бойцов-валараукар, и майяр, и на разодетых орочьих командиров, которые смотрят на него. Он не хочет видеть в их глазах злобу. Или — что хуже — жалость. Наконец он доходит до тронного возвышения. Удар в спину опрокидывает его на колени. Его руки связаны, он с трудом удерживает равновесие — мышцы живота пылают от напряжения —, но он всё же справляется. Он скромно стоит на коленях, ожидая правосудия хозяина, и только учащённое дыхание и сжатые за спиной кулаки выдают его опасения. Несколько ужасных мгновений хозяин молча разглядывает его. Затем угрожающий, мягкий и звучный голос, который разносится, кажется, до самого основания зала, произносит: — Ты знаешь, почему ты здесь, Майрон? Его горло сжимается, от неожиданного ужаса все слова покидают его, и ему удаётся только кивнуть, стиснув зубы. — Мы не знаем! — слышится хриплый голос. Толпа сотрясается от смеха. — Тише, Готмог, — неторопливо говорит хозяин, на его губах играет кривая усмешка. — Всему своё время. Но никто не должен упрекнуть меня в том, что моё правление несправедливо. Мы собрались здесь ради вашего наместника. Мы обсудим его последние военные неудачи. Впрочем, может быть, сам Майрон нам расскажет о причине этого собрания? Хозяин встаёт и неожиданно впивается пальцами в его предплечье. Его грубо разворачивают лицом к собравшимся. На него смотрят тысячи глаз, в них блестит нечто безжалостное. Его захлёстывает волна ужаса, в какой-то миг в этих глазах становится слишком много настоящего голода, и он позорно опускает взгляд. Сердце, кажется, прыгает у самого горле. — Ну же, Майрон, — мягко произносит хозяин. В его голосе отчётливо слышно легкое нетерпение. — Мы ждём… Ему требуется вся его воля, чтобы заставить себя оторвать взгляд от пола. Он пытается выдавить из себя хотя бы фрагмент связной речи, но его разум поражён таким ужасом, что все усилия пропадают втуне. Из груди вырывается судорожный выдох, но слова так и не приходят — кажется, они предательски застревают где-то внизу горла, не успевая достичь губ. И совсем не так, как подобает властителю, настолько тихо и невнятно, что его может слышать только хозяин, он бормочет: — Я не… Я… Я… — Нет? — переспрашивает хозяин, эхо его голоса угрожающе разносится по всему залу, словно раскат грома. — Смелее, Майрон, робость не в твоём духе. Он едва заметно качает головой, сжимая челюсть, чтобы не было видно, как стучат его зубы. Хозяин поднимает бровь, досадливо щелкает языком и со вздохом поворачивается к толпе. — О Майрон, как же ты мог это допустить? Ты — самый доверенный, самый преданный мой слуга. Я ожидал от тебя большего. Это было так просто, Майрон. Наблюдать и подробно докладывать, вот и всё. Вот и всё, что я просил тебя делать. Но ты превысил полномочия. Ты скомандовал атаку. Может быть, тебе казалось, что ты проявляешь мудрость, что ты прощупываешь слабые места противника. Надеюсь, ты понимаешь, что ты сам загнал себя в капкан. Ты скомандовал атаку — вопреки моему прямому приказу — и из-за твоего самоуправства погибло десять лучших бойцов. Десять жизней прервалось напрасно, и всё из-за того, что ты решил поиграть в твои маленькие игры. Всё из-за твоей гордыни. Возможно, сейчас ты поймёшь цену этой потери. В глазах хозяина вспыхивает ярость. Он отшатывается и чуть ли не падает, но его удерживает хозяин — пальцы стискивают его руку до синяков. — Мои верные слуги Ангбанда, — призывает хозяин, окидывая взглядом весь зал. — Назначим же цену неповиновения Майрона. Десять жизней потеряно, десять ударов плетью — возмездие. Может быть, тогда ваш наместник запомнит, кому он клялся повиноваться. Хозяин кивает, и два стражника выступают вперёд. Один удерживает его за плечи, второй связывает ему руки, затем они вместе тащат его к деревянной раме. Он сопротивляется — скорее инстинкт, чем настоящая попытка вырваться —, но они не обращают на это никакого внимания. Кандалы защелкиваются на его руках, молниеносным движением на нем разрывают тунику, оставляя его полуобнажённым перед судом. Холодный воздух обдувает его кожу. Хозяин взмахивает рукой — медленно, почти торжественно — и в ней возникает свёрнутая плеть. Хозяину не нужно видеть его лицо, чтобы знать, какой он внушает ужас. Рукоять плети сделана из полированной кости, на тонких ремешках-хвостах — жесткие узлы. На концах хвостов — острые куски железа, предназначенные для того, чтобы глубоко прорезать и рассекать кожу, и одна только мысль о них заставляет его содрогаться. Позади него хозяин неторопливо разворачивает плеть, свет играет на металлических наконечниках плети, а в толпе перед ним каждая безжалостная улыбка становится шире. Он слышит, что хозяин уже приготовился: железо звенит, когда тот вскидывает руку. Мышцы спины напрягаются в ужасном ожидании. Ему кажется, что время застывает, и только сердце продолжает своё болезненное биение. Он отчаянно смотрит в пол, волосы падают ему на лицо — слабая, но милосердная защита от чужих жестоких взглядов. Все собрались здесь, чтобы стать свидетелями его наказания, его унижения. Чтобы смотреть, как их гордый наместник платит собственной кровью. Его тошнит: словно паразиты, поражающие рану, они пришли к нему, чтобы упиваться его позором, а ему остается только позволять им это. Но он не собирается кричать, что бы ни случилось, он не собирается кричать, он не позволит им это удовольствие, он не… ЩЁЛК Белые полосы огня ошпаривают его спину, и он с трудом сдерживает вопль, царапающий его горло. Сквозь зубы пробивается низкий стон боли, и он инстинктивно корчится, бездумно и безуспешно пытаясь убраться подальше от источника этой агонии. Но кандалы держат крепко, так что скоро он затихает. До него доносятся первые смешки, затем по дикой толпе его зрителей проходит целая волна смеха. И он изо всех сил пытается игнорировать это, он пытается игнорировать стыд, который они в нём вызывают. Он стискивает зубы, сзади него опять звякают наконечники плети, и… ЩЁЛК Перед глазами будто что-то взрывается. Удар выбивает из него весь воздух, зубы стучат. Его спина выгибается, он не удерживается на ногах — мрамор под ним слишком скользкий — и тяжело обвисает на кандалах, что сковывают его запястья. Затем ему удаётся кое-как встать на колени. И вдруг его ухо улавливает мелодичный голос его хозяина. — Малыш, — тихо молвит хозяин, в его голосе такая горькая нежность, что сердце болезненно сжимается. — Я думал, ты выдержишь это. Я думал, ты сильнее. Ты хочешь опять разочаровать меня? Его охватывает стыд. Он закрывает глаза, его лицо искажается в гримасе боли. Он с трудом выдыхает, воздух застревает в горле, и… ЩЁЛК И он выносит это — ещё семь раз. Семь раз плеть обжигает его спину, кровь медленно стекает по коже — по тем редким её участкам, что остались неповреждёнными. Малейшее движение вызывает новую агонию, после каждого удара к боли примешивается странное онемение, и каждый раз беспамятство подступает к нему чуть ближе, оно зовёт его, и он отчаянно стремится ответить на этот зов. Вся толпа для него — не более, чем мутное пятно, расплывчатый клубок восторженных лиц, их глаза пристально следят за каждым изгибом плети, за каждой мышцей, что сокращается под его кожей. Острые наконечники врезаются под его рёбра с особенной жестокостью, он хрипит, и множество губ глумливо улыбается, множество языков похотливо облизывают те губы. Агония поглощает его; весь мир теперь состоит из багровых вспышек, и он безучастно смотрит в него, в то время, как вокруг него всё плывёт и качается от глубокой, жесточайшей, заслуженной боли. Когда его настигает последний удар, он уже не двигается. Он может только безвольно висеть на кандалах, и только по редким свистящим выдохам хозяин может понять, что он еще в сознании. Ему кажется, что он попал в жуткий ночной кошмар. Ручейки крови стекают по спине и впитываются в ткань штанов. По знаку хозяина стражники расстёгивают кандалы на его запястьях. Он валится на пол, залитый его собственной кровью. От этого удара его сотрясает боль, и он всхлипывает. А толпа ухмыляется и смеется, упивается его состоянием. Зрелище, которое он собой представляет, приковывает к себе все взгляды. Проходит несколько бесконечно длинных мгновений, и он справляется с собой. И хотя его мышцы поражены болью и оцепенением, он заставляет себя приподняться, схватиться за деревянную раму, подтянуться и, наконец, выпрямиться. Голова кружится, но он старается не обращать на это внимание. Он принуждает себя сконцентрироваться на хозяине, уже стоящем возле трона, и ковылять к нему. Ноги дрожат, при каждом шаге он вздрагивает, но через несколько секунд он уже стоит перед хозяином. Он знает, чего от него ожидает хозяин. Он поднимает на него взгляд. Обугленная ладонь ложится на его щёку, приподнимает его голову — его будто хотят поцеловать, — и с мягкой, чудовищной искренностью хозяин интересуется: — Ты выучил этот урок, Майрон? Нежность прикосновения почти непристойна, ужасный негромкий голос заставляет его задыхаться, и в нем разгорается протест — жалкие осколки его былой храбрости. В тот же миг чужое лицо перекашивается от омерзения, хозяин отстраняется и влепляет ему пощечину. Удар столь силён, что он едва удерживается на ногах, он отшатывается и отступает на нетвёрдых ногах, прижимая ладонь к горящей щеке. В зале мгновенно воцаряется тишина. Все взгляды с глумливым удивлением устремляются к подножью трона, где события получили неожиданное развитие. Он застывает около трона. Его спина охвачена болью, щека пульсирует под ладонью, и с сокрушительной ясностью он понимает, что перешёл черту. Слишком увлёкся, бросая вызов хозяину, и гордость толкнула его далеко за пределы дозволенного. От выражения лица хозяина он почти перестаёт дышать. Хозяин приближается к нему со странным спокойствием, но он почти чувствует ярость, спрятанную за этой маской, и слова пронзают его до самых костей: — Кажется, — голос хозяина ледяной, — тебе по-прежнему нужен урок смирения. Но я могу помочь тебе, я… продолжу твоё обучение. И хозяин снимает верхнюю часть облачения, сминает роскошную ткань и отбрасывает в сторону. А он смотрит на хозяина — тот остался в штанах и свободной черной рубашке, отделанной золотом, — в ожидании приказа, и его парализует ужас. Хозяин внимательно разглядывает его. Изуродованные пальцы поигрывают шнуровкой штанов, обводят вышивку. — Майрон, — произносит хозяин так вкрадчиво, что он вздрагивает. — Как тебе повезло: у тебя есть зрители. В конце концов, ты всегда питал слабость к демонстрациям. А сейчас — встань на колени. — Ч-что? — вырывается у него: на долю секунды он перестаёт понимать, что хозяин имеет в виду. — Встань. На. Колени. Он бледнеет, внезапно понимая, что хозяин хочет от него, что ему потребуется сделать. Но хотя всё внутри него содрогается от ненависти, ужас перед тем, что произойдет, если он откажется, оказывается сильнее. Этот ужас вынуждает его опуститься на колени перед хозяином. Он дрожит, слова с трудом покидают губы. — П-пожалуйста, мой господин, я прошу прощения… Прошу прощения, пожалуйста… не… не заставляйте меня… Не здесь, не здесь, прошу… Но его жалкая речь обрывается: хозяин хватает его за челюсть, ногти впиваются в щёки. — Приступай. Трясущимися пальцами прикасается к шнуровке на штанах хозяина, начинает медленно её распутывать, и смертельно бледнеет, чувствуя твёрдость под тонкой кожей. В толпе раздаются первые смешки — ему они кажутся оглушительными, словно крики. Он закрывает глаза, делает один дрожащий вздох — его покидают последние капли его слабой решимости — и прикасается к хозяину губами. Он проводит языком от головки к основанию, а затем медленно вбирает в себя всю длину. Его руки неохотно обхватывают бёдра хозяина — он задает свой ритм — и от каждого движения языка в нем пульсирует стыд. Он выдерживает ритм еще несколько движений, а потом хозяин вдруг рычит и подается бедрами вперёд, толкаясь прямо в его горло. От этого он давится, все мышцы протестуют и сокращаются, чтобы открыть путь воздуху. Но хозяин держит его крепко, его пальцы вцепляются в его волосы, и хотя его легкие уже начинают гореть, хозяин нажимает сильнее — так, что он едва не касается носом его живота. Это непреодолимое давление заставляет его содрогаться от недостатка воздуха, слюна нитями тянется от его губ, унизительно капает между колен. И только когда он действительно начинает задыхаться, хозяин, сжалившись, отводит его голову на несколько дюймов назад. Он отчаянно пытается отдышаться, давится собственными вдохами, горло сжимается, пытаясь сдержать стон, а хозяин уже опять толкается в него. По толпе разносится глумливый смех, унизительная покорность наместника вызывает множество жутких злорадных улыбок. Все взгляды устремлены на его истерзанную спину, на руки хозяина, вцепившиеся в его волосы, на его пылающие щеки и на самого хозяина, торжествующе нависающего над ним. Хозяин толкается в его горло в жестком, безжалостном ритме, не обращая никакого внимания на рыдания, которые вырываются из него при каждом движении. Хозяин обводит взглядом зал, его губы кривятся в ухмылке — победной, тёмной, развратной. Всё еще находясь глубоко в его горле, он позволяет себе смешок, и от этого будто рушится плотина, за которой стоит толпа слуг: поднимается вой. Зал взрывается от язвительного, хриплого, громкого смеха, в ушах звенит от издевательских выкриков, и с ужасом он осознает, что по его щекам текут непрошенные слёзы — горячие, позорные, они стекают по его ноющей челюсти. Он хочет бежать, бежать прочь и спрятаться — там, где никто не причинит ему боль, где никто не сможет до него добраться, где он сможет побыть наедине со своим страданием и где его просто оставят в покое. Но жестокая реальность сметает все его фантазии, хозяин еще сильнее стискивает его череп, он толкается еще глубже, его дыхание учащается — он приближается к пику. И хозяин изливается, горячее семя затапливает его горло, а он всё еще давится длиной хозяина, и ему остается только глотать. Он захлёбывается, грудь сжимает рыдание, а хозяин выходит из него и толкает на пол. Его сотрясает боль, его спина выгибается, на камни падают капли свежей крови, но он пытается справиться с собой. Он вытирает ладонью слёзы, он вытирает с губ семя хозяина, и вдруг к горлу подкатывает тошнота: до него доходит, что именно он только что сделал. И он уже слышит жестокую награду за его усилия: глумливый, истерический гогот пронзает его насквозь, каждый обитатель Ангбанда смотрит на него с усмешкой, а он не смеет поднять глаза, чтобы взглянуть на них. Он не смеет взглянуть на своих друзей. Он не может заставить взглянуть себя в чужие лица, чтобы узнать их выражения. И в какой-то миг тяжесть его унижения становится сокрушительной, и он хватает ртом воздух, словно выброшенная на сушу рыба. Он с трудом устраивается на коленях и скорее слышит, чем видит, как зал пустеет: зрелище насытило свирепый голод ангбандских солдат, и с горечью он думает, что его унижение послужило их удовольствию. Слабый и одинокий, он садится на ступень, его лицо опущено — он не в силах смотреть на хозяина, который уже полностью владеет собой и сейчас ухмыляется с трона. Никто не трогает его. И хотя со стороны валараукар и майяр на него обращено немало сочувственных взглядов, никто не смеет подойти к нему. Он находится далеко за пределами того, что им дозволено, а дух товарищества сейчас для него — не благо, а соль на рану. И они с сожалением уходят, подгоняя толпы орков. Когда тяжелые шаги стихают, он шепчет неизбежный вопрос. — Почему? — Что — почему, малыш? — Почему вы делаете это со мной? Почему заставляете делать эти… вещи? — Хозяин не сразу отвечает ему. Когда его спину охватывает новая волна боли, и он с трудом выдавливает из себя: — Вы… вы так сильно ненавидите меня? — Ненавижу тебя? — голос хозяина звучит почти изумлённо, и от этого становится еще ужаснее. — О, Майрон, нет. Нет, ничего подобного. Я делаю это, потому что я люблю тебя. Дыхание застревает в легких. Тугой пузырь — горе, удивление, и, может быть, почти незаметная предательская радость — лопается в его груди. Но сквозь эту отвратительную смесь эмоций он стонет, он шепчет: — Вы не понимаете… Хозяин не слышит этого — возможно, и к лучшему. Он медленно поднимается, с непроницаемым лицом кланяется хозяину и идёт прочь из тронного зала — одинокий, прихрамывающий, страдающий от боли. Он бредёт по коридорам в сторону лазарета, и с каждым шагом слова его хозяина жгут его всё глубже. Не ненавидит, сказал он. Не ненависть. Не ненависть, а любовь. Жестокая, ущербная, искажённая любовь. Но его хозяин не понимает, и он не уверен, что хозяин вообще способен понять. Не ненависть, а любовь. От этого всё становится ещё хуже.
