Высшее право любви

На условленное место в сквере Кристина успела до захода солнца. Эмили даже не успела начать беспокоиться. Зато, взглянув на выражение лица своей хозяйки, горничная вдруг громко ахнула, всплеснув руками: — Что с вами случилось, мадам? — Ничего особенного, — ровным тоном отозвалась Кристина. — Мы договаривались, что ты будешь называть меня по имени. Разве нет? — Да, конечно… Но вы так необычно выглядите, — запинаясь на каждом слове, пробормотала порозовевшая от смущения Эмили, — что я забыла обо всём. — «Необычно»? Ее глаза смеялись. Заходящее солнце золотило каштановые волосы, и они казались огненно-рыжими. — Я бы сказала, вы сияете. В буквальном смысле. Я вас впервые вижу такой. — Неужели? — в тон ей ответила Кристина, снимая плащ. — Жарко. Идем домой. — У вас все хорошо? — осторожно уточнила Эмили. — Конечно. — А… как усадьба? — не сдавалась любопытная горничная. — Стоит на месте. Куда ей деваться? — умело отшутилась Кристина. — Теперь там живет господин Лагранж? — рискуя вызвать гнев госпожи, но не имея сил прекратить расспросы, продолжала Эмили. — Он самый. — Вы беседовали с ним? — Когда я приехала, он сразу ушел. — Как?! — удивилась Эмили. — Разве не он прислал вам письмо? — У нас с господином Лагранжем строго официальные отношения. Я не влюблена в него, если ты об этом меня хочешь спросить. Поэтому если ты собираешься завоевать его сердце, — тут Кристина с лукавой улыбкой посмотрела на горничную, — то я не буду стоять на твоем пути. — Что вы! Я даже и не думала о таком! — щеки Эмили запылали ярким румянцем. — Он знаменитый писатель, а я…Просто горничная, только и всего. Кристина заулыбалась еще загадочнее. — У меня есть кое-какая интересная информация о нём. И я тебе её сейчас скажу, только взамен ты пообещаешь, что больше не станешь никогда расспрашивать меня о человеке, написавшем письмо, идет? — Идет! — обрадовалась Эмили. — Что за информация? — Лагранж недавно сидел без гроша в кармане. Только по счастливой случайности его книга стала популярной. Он разбогател на огромных тиражах. У него доброе сердце, он способен оказать помощь тому, кто нуждается в ней. Он не станет презирать тебя за твое социальное положение. — Благодарю вас за эти сведения, но… — Что? — Есть ещё один молодой человек, который мне очень нравится, — потупив глаза в землю, призналась Эмили. - Тот, кто передал мне письмо для вас. Слуга Лагранжа, Эстефан. Услышав это, Кристина запрокинула голову и от души расхохоталась. — Тут я ничем не могу помочь. Тебе придётся постараться самой! Вместе они успели вернуться к ужину, и никто из слуг ничего не заподозрил. Все выглядело вполне безобидно. Госпожа весь день гуляла со своей горничной. Что тут такого? Цена освобождения души любимого оказалась не такой уж высокой… Однако тем же вечером Кристина ощутила болезненный укол в сердце, когда проходила мимо висевшего на стене портрета ее и Рауля, написанного художником в день их свадьбы. Приблизившись к картине, Кристина провела рукой вдоль рамы, прошептав: — Ты ведь знаешь мое сердце, не так ли? Знаешь, что мои чувства к тебе не изменились? *** В это самое время из каюты Рауля де Шаньи на военном корабле вышел врач. — Как он? — нетерпеливо спросил капитан, собиравшийся проведать больного. — Завтра будет в норме. — Он писал, что не подвержен морской болезни, насколько помню его анкету. — Это не морская болезнь, просто адаптация организма в первый день на море, — пояснил доктор. — Мы выходили из порта в сырую погоду, а потом наступила жара. У виконта недомогание из-за длительного пребывания на солнце. К завтрашнему дню пройдет. — Рад это слышать, — капитан повернулся на каблуках, заложив руки за спину, и ушел к себе. И только сам Рауль догадывался, что ни солнце, ни морская болезнь и при чем. Весь день в его сердце впивались тысячи игл, а потом наступило странное облегчение, похожее на внутреннюю опустошенность. Рауль не мог знать, что происходит с Кристиной вдали от него. Он понял лишь одно: происходящее не сулит ему ничего хорошего. *** С того памятного вечера прошло три с половиной месяца. Кристина еще несколько раз приезжала в усадьбу, которая теперь носила название «Поместье Лагранжа». Адам оставлял Эрика с Кристиной наедине и удалялся на продолжительные верховые прогулки или отправлялся в город к одной знатной вдове, оказавшейся страстной поклонницей драматической литературы. Эмили к тому времени разобралась в своих «противоречивых чувствах» и начала встречаться с Эстефаном, который за прошедшие месяцы, выполняя свою непосредственную работу, передал для Кристины еще шесть писем от Эрика, а заодно и собственное признание в любви для Эмили, написанное крупными печатными буквами. Судя по неуверенному наклону и неровным линиям букв, было очевидно, что ради создания этого незамысловатого послания, влюблённый парень ускоренными темпами осваивал основы грамоты. После такого серьёзного поступка хорошенькая горничная и решила предпочесть Эстефана неуловимому и недосягаемому Лагранжу. Впрочем, с Адамом Эмили ухитрилась потанцевать как-то на балу у генерала, куда она сопровождала Кристину, следуя просьбе Рауля не оставлять его жену одну в общественных местах. Поскольку поместье Лагранжа под определение «общественное место» не подпадало, туда Эмили отпускала госпожу с легким сердцем. Что касается последующих встреч Эрика и Кристины, они были короткими и редкими, и на то существовало, по крайней мере, две причины. Во-первых, нельзя было вызвать чьи-либо подозрения в доме мужа, а частые отлучки как раз и привели бы к сплетням и домыслам. Во-вторых, по возвращении Рауля эти свидания должны были неизбежно прекратиться, поэтому не стоило слишком привыкать к ним. Но в течение тех недолгих часов вдвоем они ловили каждый вздох друг друга, отсекали от себя призрачное прошлое и нереальное будущее, жили тем мгновенным и бесконечным, что открывалось им. «Сколько отведено, столько и будем вместе. Я не жалуюсь. Судьба и так наградила меня достаточно», — сказал как-то Эрик. Он пел для нее, и она отвечала, зная, как ему нравится слушать их голоса, звучащие в унисон. Он по-прежнему звал ее своим Ангелом Музыки, играл на пианино и скрипке ее любимые мелодии. В течение этих встреч они разговаривали, смеялись или просто сидели в тишине, держась за руки и наслаждаясь покоем. Иногда они были так наполнены лишь одним присутствием друг друга, что им не требовалось другой близости. В эти моменты Эрик чувствовал так ясно: слова Кристины о том, что их присутствие в душах друг друга подобно двум горящим свечам, истинны. А порой страсть захватывала их, и дуэт голосов превращался в дуэт двух тел и сердец, кружащихся в опьяняющем танце до точки умирания и растворения. И те, и другие мгновения приносили невыразимое блаженство, не отравленное ничем. Конечно, рассудок постоянно напоминал обоим: время идет, однажды все должно закончиться. Увы, все закончилось гораздо раньше, чем Эрик ожидал. До приезда Рауля оставалось еще почти три месяца, как вдруг однажды дождливым октябрьским утром к воротам усадьбы подъехала карета, и оттуда вышла бледная Кристина, закутанная в плащ с вышитым на нем причудливым серебристым узором. В тот день что-то подсказало Призраку: Кристина больше не придет в этот дом никогда. Она ничего не сказала ему о необходимости расстаться, вела себя очень спокойно, улыбалась и отрицала свое плохое самочувствие. Говорила лишь, что дурно спала эту ночь, но это — ерунда, пройдет. Нет, она нисколько не больна. Пусть он не волнуется за нее. Потом вдруг обняла его крепко-крепко, поцеловала глубоким и долгим поцелуем, будто всю душу хотела отдать ему, а затем, подавив судорожный всхлип, готовый вырваться из горла, выбежала из комнаты, умоляя не провожать ее. Как Эрик предполагал, так и случилось. За целый месяц Кристина ни разу не появилась, не ответила на его письма, где он умолял сообщить, все ли с ней в порядке. — Ее нет в городе уже неделю, — сообщил Лагранж как-то вечером, вернувшись в усадьбу после разговора с Эстефаном. — Эмили уехала с ней. Куда они отправились, никто из слуг не говорит. Почему ты раньше не рассказал? Почему не пошел к ней? Скажи во имя Бога! Мы бы уже давно узнали, что случилось. — Я много раз порывался пробраться тайком в дом виконта. Я бы смог. К черту арест, полицию, к черту виселицу! — прорычал Эрик. — По крайней мере, до того, как меня бы вздернули, я успел бы узнать, почему она больше не приходит. Но потом одна мысль остановила меня, — прибавил он совсем другим тоном, тихим, отчаявшимся, — я не могу ориентироваться в ее доме так же свободно, как в подвале Оперы, где я наизусть знал каждый закоулок, каждый поворот коридора. Если меня поймает охрана виконта, то подозрение падет и на нее тоже. Тебе же известно, как в обществе смотрят на репутацию дамы. Любой мужчина, околачивающийся рядом с домом, априори тайный любовник хозяйки, особенно когда муж в длительной отлучке. И если меня поймают и будут судить, то Кристину обязательно привлекут на процесс в качестве свидетеля. Ей придётся давать показания против меня после того, как всю грязную подноготную моего прошлого опять выволокут на свет божий, и ее имя тоже окажется замешано в этой истории. Подумай, как отреагирует Рауль, узнав, что я снова преследую его жену, несмотря на данное слово? Я скорее умру, нежели скомпрометирую ее. Нет, Адам, это невозможно! — Ладно, — согласился Лагранж, — ты прав. Будем пытаться найти Эмили через Эстефана. Парень влюблен, и это нам на руку. Он будет стараться и для себя тоже. — Мне просто нужно знать, что она здорова. Тогда я сразу уеду, — прибавил Эрик после короткой паузы. — Уедешь? Куда? — В Италию. Придумаю себе легенду и буду выступать на сцене под псевдонимом. Как-нибудь выкручусь. Кстати, я написал три длинные пьесы за эти месяцы. Опубликуй их под своим именем. Получишь хорошие деньги и укрепишь репутацию талантливого автора. Только, умоляю, настоящие свои работы больше не таскай в издательство. Лучше начни разводить породистых собак или лошадей. Я взглянул на твои черновики. Прости, я тебе жизнью обязан, но тем романам место… на чердаке. — Чего уж там, в печке, — махнул рукой Адам с кислой усмешкой. — Сам понял. Желание творить есть, а таланта Бог не дал. — Трех пьес тебе хватит на первое время, а потом будешь «снимать сливки» с переизданий и постановок в театрах. Найди себе какое-нибудь приличное занятие, и появится собственный доход. Адам искоса взглянул на него. — Ты выглядишь иногда до неприличия счастливым, несмотря ни на что. Неужели можно любить так бескорыстно? Я бы на твоем месте вызвал ее мужа на дуэль, победил его и женился на любимой женщине. Эрик отрицательно покачал головой. — У меня нет желания убивать Рауля. — Не понимаю я всех этих тонкостей, — вздохнул Лагранж, — и твоего благородства. Ты, конечно, не помнишь, кем была твоя мать, но чем больше я общаюсь с тобой, тем больше убеждаюсь, что она была из аристократов. — Всё возможно. — Значит, уедешь за границу и больше не будешь видеться с ней? Сможешь забыть ее? — Нет, не забуду, — покачал головой Эрик. — Даже на краю света я буду продолжать любить ее. Вспомни проклятого изгоя, каким я был, когда ты подобрал меня полумертвого по дороге в лес… А она сказала, что я достоин любви. За одно мгновение наполнила мою жизнь смыслом, которого никогда прежде не было. Из изгоя я стал человеком. Я не могу просить большего. Я и не представляю большего. Счастье Кристины заключается в том, чтобы жить с мужем, которого она любит с тех пор, как они были детьми. Я не хочу разрушить ее счастье, но из-за сложившихся обстоятельств могу стать невольной причиной этого. Следовательно, мне нужно исчезнуть. — После того, как ты принял такое решение, не мне тебя отговаривать. У меня и не получится отговорить. — Да, я все решил, — твёрдо произнёс Эрик. Однако об отъезде ему пришлось забыть, после того, как месяц спустя Лагранж вбежал домой взволнованный, тяжело дыша, отряхивая с цилиндра мокрый налипший снег. Он бросил плащ на руки немому дворецкому, которого взял на работу именно из-за его физического недостатка («Меньше болтать будет о том, что в доме творится», — объяснил он Эрику свой выбор) и поднялся наверх. Даже не подготовив друга к ошеломляющей новости, Адам просто влетел в дверь комнаты и брякнул с порога: — Эстефан разыскал Эмили. Мадам де Шаньи и ее супруг оба в Париже. Виконт вернулся домой из длительного плавания и сейчас ухаживает за женой. У его супруги седьмой месяц беременности, которая протекает довольно сложно. То время, что мы ее искали, она провела с горничной и личным доктором где-то на юге страны. Там климат мягче. Врач надеялся, что эта поездка поможет ее здоровью, однако, кажется, не помогло. Эй, что с тобой? Адам вдруг заметил, как побледнел вскочивший со стула при первых его словах о Кристине Эрик. — Слушай, ты будто привидение увидел! Ты сам хотел знать, что с ней случилось. Она ждет ребенка, и это все объясняет, не так ли? — продолжал Адам, до которого никак не мог дойти один факт, очевидный для его друга. — Тебе в самом деле нет смысла надеяться на встречу с ней. Когда родится маленький де Шаньи, твои шансы еще раз ее увидеть, — тут Лагранж вдруг запнулся и одернул сам себя. — Стоп, семь месяцев… Ноябрь, октябрь, сентябрь, — он начал загибать пальцы, отсчитывая месяцы в обратную сторону. — Эрик, это вполне может быть твой ребенок! — Именно этого я и боюсь, — помертвевшим голосом отозвался Призрак, судорожно вцепляясь в спинку стула. — Если малыш действительно мой, и он родится с таким же лицом, как у меня, Рауль сразу обо всем догадается, и это доконает Кристину.