Высшее право любви

В гостиной дома Лагранжа перед остывающим камином в кресле нервно ёрзал мужчина в клетчатом костюме английского производства. Он шумно дышал, прижимая обеими руками к животу докторский чемоданчик. Адам Лагранж, опершись локтем о каминную доску, неторопливо курил, смакуя аромат дорогой сигары. По лицам мужчин было заметно, что их беседа приняла не совсем приятный оборот, поэтому оба взяли минутную паузу. Адаму процесс успокоения взвинченных нервов удавался лучше, чем его оппоненту. — Не желаете закурить? — наконец прервал тягостную паузу Лагранж. — Спасибо, не курю, — спокойно начал мужчина в клетчатом костюме, но вдруг не выдержал и перешёл на крик. — Мы не имели права затевать такое! Я давал клятву Гиппократа! Нет, нет… — он лихорадочно вытер лоб носовым платком. — Заберите деньги, — трясущимися руками он вынул из кармана пригоршню золотых монет и швырнул их на стол. — Мне они не нужны. Лагранж удивленно воззрился на семейного врача графини Лемар, ибо это был он. — Не понимаю вашего возмущения, доктор Брюннер, — Адам изящным движением стряхнул пепел с кончика сигары в камин. — Все благополучно завершилось, вы получили свою долю вознаграждения. В чем дело? — И вы спрашиваете?! — взвизгнул врач фальцетом. — Скольких нервов мне это стоило! — Вы же сами согласились на все условия. В чем я вас обманул? — Ни в чем, — доктор попытался взять себя в руки. — Просто… Я не возьму ваших денег. И я вас больше видеть не желаю. Никого из вас. Если графиня тоже в курсе ваших дел, то мне придётся … — Она не в курсе, — мрачно перебил его Лагранж. — Ее упрекать не в чем. Она прислала вас ко мне, следуя моей просьбе найти профессионального врача, который не откажется от дополнительного заработка и не станет задавать лишних вопросов. Больше ей ничего не известно. Мне очень не хотелось впутывать ее в это дело, но у меня не оставалось выбора. И если б я мог сообщить вам все обстоятельства, вы бы меня поняли. Но я не могу. — Меня, — врач запнулся, потом продолжил, — в этом деле интересует лишь один момент, иначе я бы больше к вам не пришел. Почему вы опасались, что ребенок мадам де Шаньи может родиться… кхм… нездоровым? — Вот это и есть «лишние вопросы», — нахмурился Лагранж. — Вы обещали их не задавать. — Обещал. Но потом выяснилось много нового. Например, что полиция до сих пор ищет семейного доктора дома де Шаньи. Что вы с ним сделали? И что собирались сделать с младенцем, если бы он родился неполноценным? — Я повторяю, — повысил голос Адам, — вы задаете лишние вопросы. И мне абсолютно неясен смысл вашего любопытства, учитывая сложившуюся ситуацию. Благодарение Богу, вы не оказались втянуты решительно ни во что противозаконное. Доктор Перьен вскоре будет доставлен обратно целым и невредимым. Ребенок, как вы сообщили, родился здоровым. Вам не пришлось придумывать, будто он умер вскоре после родов, а затем изобретать способ привезти его сюда. Оговоренную сумму я уплатил. Все, что от вас требуется — вернуться к графине, поцеловать ей ручку и поскорее забыть об этой истории. Доктор пожевал губами, а затем с неожиданной твердостью изрек. — Я пойду в полицию. Мне кажется, это мой долг. Лагранж неопределенно хмыкнул, аккуратно положил незатушенную сигару в пепельницу, медленно приблизился к креслу и склонился над Брюннером. Вдруг крепко схватил доктора за ворот пиджака и рывком поднял на несколько сантиметров над полом. — Знаешь, приятель, в далеком прошлом в Италии жил один весёлый и, говорят, очень красивый молодой месье. Звали его Бешеный Головорез Карлито, и он не любил сидеть на месте из-за особенностей своей профессии. Как-то, скрываясь от правосудия во Франции, он мимоходом соблазнил юную красотку, а потом исчез за горизонтом. Красотка оказалась единственной наследницей известной семьи, и ее «нечаянная» беременность пришлась отцу и матери совершенно не в масть, ибо родители собирались сделать ей выгодную партию с сыном герцога. Чтобы скрыть позор, ребенка отдали на воспитание кухарке. А ребенок был наполовину граф, наполовину богоборец и авантюрист. Это я про своего отца тебе рассказываю, сечёшь? То, что уважаемый аристократ Адам Лагранж на его глазах скатился до жаргонных понятий, лишило интеллигентного Брюннера дара речи. Также его заставило онеметь упоминание какого-то бандита в качестве предка упомянутого Лагранжа. — Секу, — машинально кивнул врач. — Спорить дальше будешь, трубка клистирная? Из внутреннего кармана сюртука Брюннера выкатилось пенсне в тонкой оправе, и очевидно разбилось, судя по жалобному звяканью стекла о паркетную доску. — Забирай деньги, — Лагранж кивнул на стол, по поверхности которого раскатились золотые монеты. — Не лишние, поди. Столько можно усердным трудом за полгода заработать. И катись отсюда, врачеватель хренов, пока я тебя с лестницы не спустил, — это уже прозвучало скорее устало, нежели угрожающе. Доктор послушно кивнул, быстро сгреб со стола монеты, распихал их по карманам сюртука, цапнул с кресла чемоданчик с инструментами и очень торопливым шагом направился к выходу. — Учти на будущее, — насмешливо крикнул ему вслед Лагранж, — когда соглашаешься на чьи-то правила игры, не стоит после драки махать кулаками. А если рискнешь размахнуться, убедись сначала, что сила на твоей стороне. Графине Лемар от меня — огромное почтение! Впрочем, я ей это и сам скажу. А теперь — вон отсюда! Когда шаги доктора, сбегавшего вниз по лестнице, стали не слышны, хлопнула закрываемая входная дверь, из-за боковой портьеры гостиной бесшумно появился человек в чёрной маске. — Ты спятил, Адам? — глухо произнес он. — Мы Брюннера вечно благодарить должны. Я, по крайней мере, точно. Где бы мы еще нашли менее щепетильного врача? Ну, испугался, захотелось побольше денег из нас вытянуть … Учитывая обстоятельства, это неудивительно. Он сделал все, что обещал, нигде не подвел. Сработал чисто. — Ненавижу шантажистов, — скривился Адам. — Ненавижу трусов и предателей. Взялся за дело — делай! Не можешь — переступай через себя и всё равно делай! А благодарить нам нужно милую Летицию. Это она позволила «забрать» на время её эскулапа, столько времени смогла удерживать «в плену» доктора Перьена, подсунув ему в пациентки свою старую брюзгу-тетку, у которой только одно удовольствие в жизни — круглосуточно изображать перед всеми смертельно больную. Обязательно завтра съезжу к Летиции с огромным букетом роз и буду ей весь вечер руки целовать! Золото, а не женщина. Эй, ты что? На лице Эрика не было заметно облегчения, несмотря на благополучный исход истории. — Мне нельзя больше оставаться во Франции. Ребенок оказался не моим… Безусловно, к огромному счастью для моей любимой! Пожалуй, я больше не стану докучать тебе своим обществом. Думаю, ты скоро женишься на госпоже Лемар, поэтому моё присутствие в твоём доме будет обременительным. — Во-первых, Летиция пока не рассматривает всерьез мою кандидатуру в качестве будущего мужа, хотя официальное предложение я сделал, — Адам ухмыльнулся. — Во-вторых, даже если мы поженимся, она не захочет переезжать в эту старую усадьбу. Скорее всего, мы будем жить в ее доме в Париже, так что тебе не нужно беспокоиться. А вот с чего ты решил, что ребенок Кристины — не твой? Эрик оторопел. Ему в голову не приходило, как после рассказа доктора Брюннера в этом можно сомневаться. — Врач сказал, что мальчик родился очень красивым, как маленький ангел или святой с иконы. Посмотри на меня, разве можно обо мне сказать то же самое? А вот Рауль как раз… Чего ты смеешься? — Эрик, ты словно вчера родился! Думаешь, почему Брюннер вздумал вдруг меня шантажировать и задавал все эти вопросы о возможной неполноценности ребёнка? Готов поспорить, он решил, будто настоящий отец малыша – я, а Кристина пыталась самостоятельно избавиться от плода, будучи беременной, но у нее не получилось. Вот собственно из-за этого у меня и должны бы иметься опасения за здоровье новорожденного. Я тоже много слышал о женщинах, которые стягивали корсетами живот, чтобы никто не заметил их «интересного положения», и дети рождались физически неполноценными. О тех, кто пил какие-то гадкие настойки, продаваемые всякими ненадежными целителями для прерывания беременности… Да много чего. А дети потом всё равно появлялись на свет, но изуродованными. Однако это вовсе не означает, что потомки этих несчастных жертв собственных матерей тоже обречены на уродство. Я не силен в медицине, но, мне кажется, если причина искалеченной внешности идет не от Бога, а вызвана действиями человека, то в следующем поколении человеческое вмешательство в законы природы уже может не проявиться. Эрик побледнел. — Адам, ты пытаешься уверить меня в том, что этот мальчик… может быть все-таки моим сыном? Лагранж помолчал с минуту, словно раздумывая про себя, стоит ли развивать дальше эту тему. Наконец, решился. Усевшись в кресло, заговорил. — Не хочу подавать тебе ложную надежду и вообще какую бы то ни было надежду… Но послушай: мне хорошо известна наука физиогномика. Я всю жизнь изучал людей. Без этого в моей профессии — никуда. Я надеялся стать хорошим писателем, но не вышло. Мыслей много, а на бумагу они, как нарочно, складно и красиво не ложатся. Впрочем, я отклоняюсь от темы… Пусть я не знаю ничего о твоих родителях и о причинах, по которым ты оказался в бродячем цыганском цирке, где тебе пришлось так долго страдать, однако взгляни на свои руки… Эрик внимательно осмотрел свои ладони, вытянув их перед собой. — И что особенного в моих руках? — Это руки аристократа. Рассуди сам. У тебя врожденный талант писателя, художника, поэта и музыканта. Откуда? Если ты никогда не брал уроков ни у кого? Можешь не разубеждать меня, я уверен, твоя мать принадлежала к благородному сословию. Спросишь, почему она бросила тебя? Предположим, она забеременела, будучи не замужем. Если это так, то я могу допустить, что она была очень напугана случившимся, боялась признаться родителям, и решила делать все, чтобы никто до самого конца не подозревал о ее беременности. Возможно, вовсе не она отдала тебя в цыганский цирк. Это вполне могли сделать ее родители, желавшие скрыть позор дочери, отобрав тебя силой. — Довольно! — прервал его Эрик. — Я понял, что ты хочешь сказать. Наступила мучительная пауза. — Если я причинил тебе лишнюю боль, наговорив всё это, прошу простить меня, — извиняющимся тоном произнес Адам. — Это лишь мои предположения, и я просто хотел, чтобы ты подумал о такой возможности на будущее. Если через несколько лет ты встретишь другую женщину, и вы полюбите друг друга… Ты, скорее всего, способен иметь здоровых детей! — Меня это не интересует! — резко бросил Эрик. — Извини. Я в последнее время почти не спал и стал очень раздражительным… Но меня действительно не интересует никакая другая женщина, кроме Кристины. — Ты только сейчас так говоришь. Пройдет время и… — Нет. Я решил: остаток жизни посвящу искусству. Но перед отъездом я непременно должен увидеть своими глазами этого ребенка! — Ах, я чертов идиот, — Адам со стоном схватился за голову. — Я собирался обрадовать тебя известием о том, что ты способен стать отцом красивого сына, но совсем не подумал, каково тебе сейчас. Слушай, даже если этот мальчик — твой, ты же не станешь отнимать его у матери? — Разумеется, нет, — Эрик горько вздохнул, пристально разглядывая пламя камина. — Я все равно уеду в Италию. Пусть не завтра, как собирался, а чуть позже. Но всё равно, это только вопрос времени. — Далась тебе Италия, — пробурчал Адам. — Что за удовольствие жить среди «макаронников»? И чем здесь плохо? Тебя, наверное, уже и полиция не ищет. Столько времени прошло, думаю, про тебя забыли. — Дело не только в преследовании со стороны полиции. Сейчас попытаюсь объяснить, — заговорил Эрик. — Находясь в Париже, я не могу нигде выступать, не могу ставить свои пьесы. В Италии все это станет возможным. А мне хочется продолжать петь и создавать новые музыкальные произведения. Раньше моим творчеством двигала сила ненависти. Теперь мне хотелось бы творить из любви. В конце концов, я могу стать художником или скрипачом, но не здесь. Даже если полиция отступилась от преследования, быть все время на глазах Кристины, помня о том, что случилось между нами, страстно желая снова обнять её… Даже не уговаривай! Всем будет лучше, если я покину Париж. Мне несказанно повезло, когда я уже решил, что все потеряно, а жизнь моя не стоит и сантима. Я обрел друга. Любимая женщина ответила на мои чувства. Вам двоим удалось растопить лёд в моем сердце. Однако новую жизнь надо начинать там, где нет ничего, что могло быть напомнить о прежней боли ни мне, ни вам. Хотя, наверное, я не смогу уехать навсегда. Я буду иногда возвращаться. Адама протянул руку и похлопал Эрика по плечу. — Что бы ты ни решил насчет своего будущего, я поддержу тебя.