Дракон в вороньем гнезде

Солнце стояло уже в зените, прорезая плотные шторы золотыми иглами, когда Шисуи пришел в себя. Сознание возвращалось неохотно, словно продираясь сквозь густой мед. Первым, что он ощутил, был жар. Ему было не просто тепло — казалось, он спит в обнимку с раскаленной печью. Простыни под ним стали влажными, а воздух в комнате — тяжелым и сухим. Шисуи попытался пошевелиться, но его тело было надежно заблокировано. Нацу переползла на его футон где-то в предрассветные часы. Она спала, уткнувшись носом ему в ключицу, по-хозяйски закинув на него ногу и намертво вцепившись пальцами в его футболку на груди. Хэппи, свернувшись клубком, придавил его бедро, тихо и ритмично похрапывая. Шисуи замер, боясь пошевелиться. В этой неподвижности он внезапно ощутил нечто странное. Через тонкую ткань футболки, прямо под его ладонью, пульсировала жизнь. Тук-тук... Тук-тук... Сердце Нацу билось не так, как у людей. Оно стучало медленно, гулко, с такой первобытной силой, что Шисуи казалось, будто он слышит удары кузнечного молота по наковальне. В каждом ударе чувствовался вес, способный качать не кровь, а расплавленный металл. Это был ритм существа, чья природа не знала усталости. И этот звук, вопреки логике, не пугал, а завораживал и убаюкивал, заставляя Шисуи невольно подстраивать свое дыхание под этот мощный, спокойный такт. Шарф за ночь сполз, спутавшись с простынями, обнажив бледную шею и неровный, белесый след, не похожий на боевой шрам, оставленный мастером. Он выглядел рваным, хаотичным, словно ребенок когда-то давно по неосторожности зацепился за острый сук или, что более вероятно, учитывая характер Нацу, сам сотворил с собой какую-то глупость. «Сама, — вдруг понял Шисуи, глядя на рваные края. — Наверняка совершила какую-нибудь дикую шалость и даже не заплакала». От этой мысли у него внутри что-то коротко и болезненно ёкнуло. Не как у элитного джонина, оценивающего повреждения объекта, а как у человека, который внезапно осознал — этот «дракон» уязвим. И теперь эта уязвимость спит на его руке, пуская сонную слюну на чистую футболку. Дверь-сёдзи бесшумно отъехала в сторону. На пороге стоял Итачи. Он был в чистой домашней одежде, волосы аккуратно собраны, взгляд — спокойный и непроницаемый. Юноша замер, окинув взглядом представшую перед ним картину: растрепанного, взмокшего Шисуи, буквально погребенного под розовым «драконом» и синим котом. Шисуи медленно, одними глазами, показал другу на спящую Нацу, безмолвно моля не издавать ни звука. Итачи едва заметно приподнял бровь. В его глазах на мгновение мелькнула редкая, почти незаметная искра иронии. Он медленно наклонил голову набок, разглядывая шрам на шее девочки, о котором Шисуи так напряженно думал секунду назад. — Отец ждет к обеду, — произнес Итачи одними губами. — Мама приготовила свинину в кисло-сладком соусе. Хэппи, услышав слово «свинина» даже сквозь сон, дернул ухом и приоткрыл один глаз. — Мясо? — пробормотал кот, сладко потягиваясь и вонзая когти Шисуи в колено. — Шисуи, это уже завтрак или еще вчерашний ужин? Нацу заворочалась, почувствовав, что «грелка» под ней пытается сбежать. Она сильнее сжала пальцы на футболке Шисуи и сонно буркнула: — Игнил... еще пять минут... я еще не дожарила то облако... Шисуи обреченно вздохнул и посмотрел на Итачи. — Мы... мы сейчас будем. Дай нам двадцать минут. Итачи коротко кивнул и, уходя, добавил: — Поторопись. Саске уже пытается стащить твою порцию. Процесс «пробуждения дракона» занял больше времени, чем любая S-ранговая миссия. Когда Нацу наконец перестала брыкаться и была выпихнута в ванную, Шисуи принялся рыться в шкафу. Доставать пришлось старые запасы — его собственные детские вещи, которые Микото-сан заботливо сохранила. Спустя десять минут перед ним стояло нечто среднее между шиноби и розовым недоразумением. Темная футболка с гербом Учих на спине была ей явно велика, а шорты пришлось туго затягивать на поясе. Нацу хмурилась, оттягивая ворот, но свой чешуйчатый шарф повязала поверх — намертво. — Слушай внимательно, — Шисуи присел перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Голос его был мягким, но в нем звенела сталь джонина. — Мы идем в главный дом. Там будет Глава клана, его жена и их младший сын. На столе будет много еды, но есть одно условие. Нацу, собиравшаяся было зевнуть, осеклась под его взглядом. — Правило первое: не говори про драконов и магию. Вообще. Если Саске — это младший сын Фугаку-сама — начнет расспрашивать, просто скажи, что ты из деревни далеко в горах. И всё. Меньше слов — больше еды. Поняла? Нацу надула щеки, но кивнула. — Правило второе: стол. Нацу, я видел, как ты вчера ела. Пожалуйста, не надо заглатывать мясо целиком. Постарайся... ну, хотя бы иногда жевать. И не чавкай. Микото-сан очень добрая, но она любит порядок. — Но если будет вкусно, оно само чавкается! — возмутилась девочка, потирая живот. — Контролируй это. И самое важное, — Шисуи понизил голос, заглядывая ей в глаза. — Никакого огня. Даже если станет очень весело или ты разозлишься. В этом доме огонь — это техника, которую долго учат, а не то, что вылетает из носа, когда ты чихаешь. Если чихнешь пламенем — у нас обоих будут огромные проблемы. Нацу шмыгнула носом, невольно прикрыв его ладошкой. — Поняла я, поняла... Не гореть, не орать, жевать долго. Это сложнее, чем дракону хвост накрутить. Он выпрямился, окинул взглядом розовое недоразумение в своих детских шортах и вздохнул. — Хэппи, за тобой тоже присматриваю. Если начнешь летать по кухне и требовать рыбу у главы клана — останешься без ужина. — Айя! — кот дисциплинированно прижал уши. Шисуи открыл дверь, пропуская их вперед. — Ну, пошли. Постарайся просто... быть обычной девочкой. Хотя бы час.

***

В обеденном зале поместья Фугаку царила та особенная, тяжелая тишина, которая бывает только в семьях, где каждый жест выверен поколениями. Слышно было лишь мерное постукивание палочек о фарфор и тихое шипение чайника. Нацу сидела на татами, и казалось, от неё исходит видимое невооруженным глазом напряжение. Она ёрзала, а её коленки постоянно бились о край стола. Шисуи, сидевший справа, едва заметно касался её плеча своим — это был безмолвный сигнал «тихо», который он повторял уже пятый раз за последние десять минут. Хэппи сидел чуть позади, воплощая собой образ идеального домашнего питомца: лапы на коленях, хвост неподвижен, взгляд прикован к полу. Он был тише воды ниже травы, понимая, что один лишний «Айя!» — и его выдворят отсюда быстрее, чем он успеет сказать «рыба». Перед Нацу стояла тарелка со свининой в соусе, и это была её личная пытка. Шисуи, здраво оценив её шансы в битве с палочками, выдал ей ложку. Нацу честно старалась. Она помнила наставление «не чавкать», поэтому, набрав полную ложку мяса, плотно сжимала губы и начинала жевать. Но природа брала свое: даже с закрытым ртом она умудрялась издавать глухие, утробные звуки, похожие на довольное ворчание сытого зверя. Её челюсти работали с такой скоростью, что Шисуи всерьез опасался за целостность ложки. Фугаку сидел во главе стола, невозмутимый и прямой, как статуя. Его взгляд, тяжелый и проницательный, то и дело возвращался к девочке. Он видел, как пустеет её тарелка — четвертая по счету. Этот ребенок уже съел больше, чем джонин после тяжелой миссии, но при этом она не выглядела объевшейся. Напротив, её глаза продолжали сканировать стол в поисках добавки с чисто хищническим интересом. Микото, сидевшая напротив, мягко улыбалась, но в её глазах читалось легкое замешательство. Она то и дело подкладывала Нацу лучшие кусочки, заставляя Саске, сидящего рядом, замирать с занесенными палочками. Маленький Учиха почти не притрагивался к еде. Саске сидел идеально прямо, копируя позу старшего брата, и безупречно держал палочки, но его взгляд был прикован к гостье. В этом взгляде не было детского любопытства — только холодная подозрительность и зарождающаяся обида. Кто она такая? Почему на ней старые вещи Шисуи? И самое главное: почему отец, который всегда требовал от него идеальных манер, сейчас хранит молчание, глядя, как эта девчонка едва не задевает носом тарелку? Нацу чувствовала этот взгляд. Он раздражал её сильнее, чем неудобная поза, в которой она сидела. Она честно пыталась жевать медленно, как просил «командир», но мясо было слишком вкусным, а ложка — слишком удобной. Она никак не могла усидеть на месте, и каждый раз, когда её колено с глухим стуком ударялось о дерево стола, Саске едва заметно морщился, словно от физической боли. — Нацу-тян, хочешь ещё добавки? — мягко спросила Микото, прерывая затянувшуюся тишину. Нацу вскинула голову. Она уже хотела выкрикнуть свое привычное «Да!», но почувствовала, как Шисуи рядом едва ощутимо напрягся. Она заставила себя сглотнуть, шумно выдохнула через нос и пробормотала, стараясь не смотреть на Фугаку: — Спасибо... было очень вкусно. Саске наконец не выдержал. Он аккуратно положил палочки на подставку — точно так же, как сделал Итачи секундой ранее — и негромко произнес: — Отец, разве в дальних провинциях не учат основам этикета? Шиноби должен контролировать себя даже во время еды. Итачи замер, так и не донеся чашку с чаем до губ. Шисуи почувствовал, как по спине пробежал холодок. Нацу же медленно повернула голову к Саске. В её глазах, только что мирных и сонных от сытости, внезапно вспыхнул опасный, совсем не детский огонек. Фугаку медленно поднял взгляд на младшего сына. Тяжелая аура главы клана на мгновение заполнила комнату, заставляя Саске невольно втянуть голову в плечи. — Контроль, Саске, заключается ещё и в том, чтобы не делать замечаний гостям в доме своего отца, — голос Фугаку прозвучал как рокот отдаленного грома. — Нацу перенесла тяжелый путь. Её манеры — это забота Шисуи. Твоя забота — твои собственные успехи. Саске побледнел и уткнулся взглядом в свою тарелку. Нацу хотела было показать ему язык, но вовремя встретилась взглядом с Итачи. Тот смотрел на неё — спокойно, почти изучающе, и в этом взгляде было нечто такое, что заставило её передумать. Обед продолжался в гнетущем молчании. Слышно было как Микото-сан аккуратно подливает чай мужу. Нацу чувствовала себя так, словно её засунули в банку и плотно закрыли крышку. Она честно пыталась. Она трижды прожевала кусочек свинины, как советовал Шисуи. Она не чавкала (почти). Она даже не смотрела на Саске, который сверлил её взглядом, полным праведного возмущения. Но эта тишина... она давила на уши сильнее, чем грохот падающих Врат Затмения. В Хвосте Феи тишина означала только одно: либо все умерли, либо Макаров готовит разнос, который закончится грандиозной дракой. Нацу ворочалась на татами. Колени ныли от непривычной позы, а в груди клокотало желание сделать хоть что-то — крикнуть, перевернуть стол или хотя бы услышать чей-то смех. Шисуи рядом был напряжен, как натянутая струна, и это передавалось ей. Она посмотрела на Итачи — тот ел так, будто был сделан из фарфора. Посмотрела на Фугаку — тот походил на каменное изваяние. Её терпение лопнуло в тот момент, когда Микото поставила перед ней чашку с прозрачным, едва пахнущим травами чаем. Нацу заглянула в неё, увидела свое отражение — растрепанное, розовое, совершенно чужое в этом стерильном доме — и её прорвало. — У вас тут всегда так... как на поминках? — не выдержала Нацу, с грохотом опустив пустую пиалу на стол. Микото вздрогнула, а палочки Саске на мгновение замерли в воздухе. Фугаку медленно поднял взгляд на гостью, и в его глазах не было гнева — только холодное, колючее любопытство. — Мы ценим тишину, Нацу, — ровно ответил он. — Приём пищи требует сосредоточенности. — Тишина — это когда кто-то умер, — буркнула она, и её плечи поникли. — Хотя даже когда у нас кто-то помирает, всё равно наливают. И шумят так, что мёртвые в гробах ворочаются. А у вас даже эля нет. Или хотя бы вина. Как вы вообще понимаете, что праздник начался? Шисуи, сидевший рядом, закашлялся, едва не поперхнувшись чаем. Он попытался незаметно пихнуть Нацу локтем, но та уже разошлась. — Даже на похоронах? — уточнил Фугаку, и его голос стал подозрительно тихим. — Ты хочешь сказать, что в твоем доме... дети приучены к выпивке так же? Нацу посмотрела на него как на дурака. — А что в этом такого? Если ты из гильдии, ты должен уметь держать удар. И в драке, и за столом. Я, конечно, не Кана, бочками не глушу, но пару кружек после хорошего махача — это святое. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода. Саске смотрел на Нацу с нескрываемым ужасом и восторгом одновременно. Он перевел взгляд на отца, ожидая, что тот сейчас взорвется, но Фугаку лишь сильнее сжал свою чашку. «Пятилетний ребенок, рассуждающий о "паре кружек" после боя», — пронеслось в голове у главы клана. Картина мира Нацу становилась всё более дикой. Это было не «воспитанием» в понимании шиноби, а жизнью в каком-то безумном, хмельном и вечно воюющем таборе, где смерть и выпивка шли рука об руку. — В Конохе, — Фугаку выделил каждое слово, — дети пьют воду, молоко и сок. Алкоголь — это яд, затуманивающий разум воина. — Значит, хлипкие у вас воины, раз их пара глотков из седла выбивает, — Нацу пренебрежительно фыркнула и со стуком отодвинула от себя чашку с чаем. — У нас даже дети знают: если ты не можешь петь и махаться после кружки эля, то грош цена твоей силе. Она обвела взглядом притихшую комнату, и её глаза на мгновение сверкнули темным, недетским тоскливым блеском. — Я бы сейчас всё отдала за кружку чего-нибудь покрепче этой вашей подкрашенной воды. Тяжело у вас... Словно я и правда на собственных похоронах сижу... Она внезапно замолчала, и вся её напускная дерзость испарилась. Нацу тяжело, со звучным стуком, уткнулась лбом в край стола. Плечи её поникли, а пальцы, всё еще сжимавшие край низкого столика, расслабились. В этой тишине, которую она только что так яростно ругала, стало слышно её тяжелое, прерывистое дыхание. Она больше не была «Убийцей Драконов», а просто ребенком, который до смерти скучал по шумным пьяным дракам, летящим табуреткам и родному гвалту, который означал только одно: ты дома. Фугаку медленно отставил свою чашку. Он перевел взгляд с её макушки на Шисуи, чье лицо отражало смесь жалости и вины. Глава клана понял: эксперимент «семейного обеда» зашел в тупик. Глядя на то, как Саске испуганно жмется к матери, а Нацу медленно «гаснет» прямо у него на глазах, Фугаку осознал — здесь он больше ничего не добьется. Пытаться выстроить дисциплину там, где правит такая тоска, было бесполезно. — Довольно, — произнес он, и на этот раз в его голосе не было металла, только сухая решимость. — Вставай, Нацу. Итачи, Шисуи — в кабинет. Он поднялся, его кимоно шурхнуло по татами, как змеиная чешуя. — Микото, присмотри за Саске. Нам нужно закончить этот разговор там, где не будет лишних ушей и... лишних воспоминаний. Шисуи мягко, почти невесомо, коснулся её плеча, чуть сжав пальцы. Этот жест выдернул Нацу из оцепенения. Она медленно оторвала лоб от стола, шмыгнула носом и тряхнула головой, отгоняя нахлынувшую меланхолию. — Пошли, — буркнула она, не глядя на Микото и застывшего Саске. Драгнил поднялась на ноги, поправляя шарф — привычная броня, которая помогала ей чувствовать себя на своём месте. Вся её недавняя слабость словно испарилась, сменившись угрюмой сосредоточенностью. Хэппи, молчавший весь обед, быстро запрыгнул ей на плечо, вцепившись когтями в ткань. Фугаку уже ждал в дверях. Он не торопил её, но и не предлагал поддержки. Для него она снова стала «объектом номер один». Итачи тенью следовал за отцом, уже приготовившись фиксировать каждое слово. Когда за ними закрылась тяжелая дверь кабинета, отсекая уютные домашние запахи и тихий голос Микото, Нацу сразу почувствовала, как воздух стал сухим. Она по-хозяйски уселась на то же самое место, что и вчера, и выжидающе уставилась на Фугаку. Глава клана опустился в своё место. Он не стал начинать с нравоучений по поводу её поведения за столом. Фугаку некоторое время молчал, изучая Нацу, словно сложный свиток с запечатанной техникой. Апатия, окутавшая девочку, делала её менее взрывной, но более непредсказуемой. — Ты сказала, что за «кружкой эля» вы празднуете победы после «хорошего махача», — Фугаку произнес это слово непривычно ровно, словно пробовал его на вкус. — Расскажи мне об этих битвах. В Конохе шиноби сражаются ради выполнения миссии или защиты деревни. У вас же, судя по твоим словам, это... образ жизни? Он сделал небольшую паузу, позволяя Нацу включиться в диалог. — С кем вы сражаетесь, Нацу? С такими же гильдиями? Или у вас есть враги, которые заставляют детей учиться убивать прежде, чем они научатся держать палочки? Фугаку ждал ответа. Нацу долго молчала, рассматривая свои ладони. — Убивать?.. — Нацу неопределенно передернула плечами. — Нет у нас такого правила. Мастер по башке настучит, если узнает, что мы кого-то прикончили. Обычно просто... махач. Набил морду, разнес пару кварталов, враг валяется в отключке, миссия выполнена. Она поскребла ногтем подпаленное вчера место на татами. — Только иногда это не работает. С «Сердцем Чернокнижья» так не вышло... и с Часами тоже. Когда какая-то сволочь решает, что она круче всех, и начинает ломать мир... — Нацу замолчала, её лицо на миг стало каменным. — В Крокусе, когда открылись Врата, спрашивать было некому. Там либо ты жжешь всё, что лезет из портала, либо тебя просто раздавят, как жука. Она осеклась. Перед глазами на мгновение вспыхнул Крокус. Не драконы, не грохот рушащихся башен, а Люси. Та, другая Люси, которая упала прямо перед ней, пронзенная техникой Роуга. Кровь на тёмной одежде и этот затихающий голос. — Иногда кто-то просто приходит из будущего и убивает твоего друга, — голос Нацу стал плоским, лишенным красок. — Прямо у тебя на глазах. Потому что он может и потому что он решил, что так правильно. Он просто пришёл и убил Люси. Прямо передо мной. А я… я даже не успела. Ничего не успела. Она подняла взгляд на Фугаку. В её глазах больше не было апатии — там зажегся тот самый тяжелый, первобытный огонь Убийцы Драконов, который заставил Шисуи невольно сжаться. — И тогда тебе плевать на правила Мастера и «чистоту души». Ты просто хочешь, чтобы эта тварь перестала дышать. Чтобы она исчезла из этого мира, — Нацу резко выдохнула, и изо рта вырвалась тонкая струйка едкого дыма, — Мы не шиноби, Глава. Мы не убиваем ради денег. Мы убиваем, потому что у нас нет другого выбора, если мы хотим, чтобы наши друзья жили. — Она со стуком поставила кулак на татами. — Мы просто... зачищаем мусор, который мешает жить. Но после такой «уборки» городов обычно не остается. Только камни и копоть. Она подняла взгляд на Фугаку — пустой и прямой, словно бросая вызов его пониманию мира. — Скучно это всё. И воняет потом долго. Нацу замолчала так же внезапно, как и начала. Пламя в глазах чуть притухло, сменившись старой, глубокой усталостью. В кабинете стало так тихо, что слышно было лишь её тяжелое дыхание. Фугаку медленно перевёл взгляд с её поникших плеч на Шисуи, а затем снова на девочку. Он не стал комментировать её слова о «скуке» или «запахе» — он искал корень той силы, что позволяла ребенку рассуждать о стирании городов с лица земли. — Ты говорила об Игниле, — голос Фугаку в этой тишине прозвучал сухо и веско. — О том, что он — Король Драконов и твой отец. И при этом ты называешь себя «Убийцей». Он чуть подался вперед, заглядывая ей в лицо, пытаясь уловить остатки того первобытного огня, что только что горел в её глазах. — Означает ли это, что твоя сила изначально была предназначена для уничтожения тебе подобных? Твое пламя... оно создано, чтобы убивать драконов? Нацу хмуро посмотрела на Фугаку, словно он спросил какую-то очевидную глупость. — Ну да, — буркнула она, шмыгнув носом. — Для того она и нужна. Чешую дракона ничем другим не прошибешь — ни мечами, ни техниками. Только магией Убийц Драконов. Она поправила шарф и отвела взгляд в сторону. — Игнил меня так и учил. Чтобы я могла вцепиться в глотку любому ящеру и выжечь его изнутри, если он решит, что люди — это просто закуска. Так что это не титул. Это... ну, просто то, что я умею. Фугаку посмотрел на её кулаки, вспоминая, как вчера они горели в этом самом кабинете. Тогда это казалось демонстрацией силы, гордостью ребенка. Теперь, после слов о «вони» и «копоти», это выглядело иначе. — Ты сказала, что твои кулаки — это когти Игнила, — Фугаку произнес это медленно, словно взвешивая каждое слово. — Вчера я видел, как ты держишь это пламя. Оно не обжигает твою кожу, оно — часть тебя. Он на мгновение замолчал, глядя ей прямо в глаза. — Нацу, если ты используешь магию, чтобы пробивать чешую драконов, то что она делает с твоим телом прямо сейчас? Ты — человек, который владеет огнём, или это огонь постепенно превращает тебя в то, на что ты охотишься? — Нет, — Нацу ответила сразу, даже не задумавшись. Девочка натянула шарф повыше. — Игнил учил меня магии, чтобы я могла сражаться. Чтобы я была сильной. Он никогда не говорил, что я стану кем-то другим. Я — это я. Нацу. Фугаку едва заметно сузил глаза. Ответ был слишком простым, слишком детским, но Нацу явно верила в него всем сердцем. — Игнил был драконом, — сухо напомнил Фугаку. — И он дал человеку свою силу. Ты правда думаешь, что можно носить в себе пламя короля и остаться прежней? Нацу нахмурилась, в её глазах на миг снова мелькнул тот самый упрямый огонек. — Я его ребенок, — отрезала она, и это прозвучало как последний аргумент, не терпящий возражений. — Дети похожи на родителей. И в этом нет ничего плохого. Фугаку медленно кивнул, принимая её ответ, но в его взгляде не убавилось холодного расчета. — «Дети», — повторил он, выделив это слово. — Ты не раз говорила «мы», Нацу. Означает ли это, что ты не единственная, кого драконы наделили своей силой? Есть и другие «Убийцы», подобные тебе? Он сделал паузу, его голос стал ещё тише и вкрадчивее: — Где они сейчас? Если мир, из которого ты пришла, полон таких, как ты... то Коноха должна знать, стоит ли нам ждать новых гостей из «твоего мира». Нацу шмыгнула носом и начала загибать пальцы, глядя на свою ладонь так, будто считала врагов. — Нас мало, но мы разные. Есть такие, как я, Гажил и Венди. Это «первое поколение», когда растили сами драконы — Металликана и Грандина. Они вкладывали свою магию в наши тела с самого начала. Гажил ест железо, Венди — воздух, она им лечит. Мы — это и есть их сила. Игнил не просто учил меня, он переделал моё тело под свой огонь. Родители ребят делали также. Она на мгновение замолчала, и в её голосе прорезалось брезгливое раздражение. — А есть «второе поколение». Это когда в человека вживляют кристалл из сердца убитого дракона. Лакриму. Лексус, внук нашего Мастера, такой — он Убийца Громового Дракона. И Кобра и Шестерых Просящих — тот Ядовитый. Правда он в тюрьме. Им не нужны были учителя-драконы, им просто засунули внутрь источник этой мощи. Они вроде как искусственные, но бьют не слабее. Нацу перевела взгляд на Фугаку, и её зрачки на миг сузились. — Самые поганые — это «третьи». Стинг и Роуг — Световой и Теневой Убийцы Драконов. В них и камни эти сидят, и драконы их воспитали. — Она внезапно сочно матюкнулась, заставив Шисуи напрячься. — На Играх они всем заливали, что сами прикончили своих родителей-драконов, чтобы стать сильнее, поэтому они истинные Убийцы. Мол, это такой последний урок. Только я думаю, что они напиздели. Мы с Гажилом раскатали их на арене вдвоем, — Нацу пренебрежительно фыркнула. — Если бы они реально убили Вайсологию и Скиадрама, они бы так позорно не слились. Сила Убийцы — она не в камнях в груди, а в том, что тебе передал дракон. А они... просто хвастливые щенки. Фугаку медленно повторил её слова, словно пробуя их на вкус: — «Ест железо»? «Воздух»? Он на мгновение замолчал, и в кабинете стало слышно, как на улице шелестит листва. Глава клана перевёл взгляд на Нацу. В его глазах не было удивления — только холодный, аналитический расчет. Если её «собратья» питаются стихиями, то вывод напрашивался сам собой. — Ты сказала это так, будто речь идёт об обычном обеде, — Фугаку чуть понизил голос, и его тон стал опасно вкрадчивым. — И если тот, кто владеет железом, его ест... Означает ли это, Нацу, что и ты можешь делать то же самое? Что твоё пламя — это не только твоё оружие, но и твоя еда? Он не сводил с неё глаз, ожидая подтверждения этой дикой, с точки зрения шиноби, мысли. — Любой огонь, Нацу? — тихо добавил он. — Ты можешь просто... проглотить чужую технику, если она из пламени? Нацу медленно и очень серьезно кивнула. В её глазах не было ни тени хвастовства — только сухая, почти физическая неприязнь. — Любой, — подтвердила она, и её голос прозвучал на удивление веско. — Огонь, жар, даже просто искры от костра. Если это пламя — я могу его съесть и оно даст силу. Она на мгновение замолчала, и её лицо скривилось, словно она проглотила что-то тухлое. — Кроме своего собственного. От него только тошнит. — Нацу сделала неопределенный жест рукой, будто пытаясь отогнать дурноту. — Это как... как пытаться съесть свою же руку. Свой огонь не вкусный, от него сразу рвотный рефлекс. Толку ноль, только внутри всё выворачивает. Итачи едва заметно нахмурился, пытаясь осознать биологию существа, которое не может потреблять собственную энергию, но питается чужой. Шисуи же просто смотрел на Нацу, понимая, что всё, чему их учили в Академии про стихии, здесь не работает. Фугаку не шевельнулся, но внутри у него всё гудело. На него навалилось слишком много информации, которую невозможно было просто «подшить в архив». Глава клана чувствовал, как за этим нагромождением фактов, которые вывалила на него без задней мысли девчонка, скрывается еще целая гора тайн. Мужчина мельком взглянул на красную метку на её плече — он так и не спросил, что это за клеймо и почему она так дорожит им. Он не разобрался с гильдией, которая кажется ему то ли сектой, то ли армией наемников. И, наконец, кот. Синий, говорящий кот, который безмолвно сидел рядом всё это время и явно был не просто питомцем. Но Фугаку понял: на сегодня хватит. Если он продолжит сейчас, он рискует упустить детали или спровоцировать новый взрыв этой живой бомбы. — Достаточно, — Фугаку медленно поднялся с татами, давая понять, что аудиенция закончена. — Шисуи, Итачи. Забирайте её. Нацу поднялась, пошатываясь от навалившейся усталости. Хэппи тут же перепрыгнул ей на плечо, и она, не прощаясь, побрела к выходу, волоча за собой шлейф запаха гари и тяжелой тоски. Фугаку мельком глянул на часы. Сорок минут. Для пятилетнего ребенка это был запредельный срок. Он видел сотни детей-генинов, видел молодых талантов клана, но никто из них не выдержал бы такого давления. Обычный пятилетний ребенок в этой комнате давно бы забился в истерике или впал в апатичное оцепенение, выдав всё, что от него требуют. В таком возрасте психика просто не держит концентрацию дольше десяти-пятнадцати минут, особенно при таком жестком прессинге. Но Нацу вела этот диалог на равных, огрызалась и умудрялась сохранять свою позицию — не детская упрямость, а закалка того, кто привык выживать там, где другие ломаются. Глава клана видел, как Драгнил начала сдавать физически: мелко дрожали пальцы, зрачки расширились, а движения стали заторможенными. Тело ребенка буквально кричало об истощении, но внутри всё равно ощущался тот самый стальной стержень. Фугаку чётко ощущал: перед ним сидит не просто маленькая девочка, а существо с опытом ветерана, который привык терпеть, когда сил уже нет. Она вынесла второй день допроса без единой слезинки и попытки разжалобить его. Фугаку остался в кабинете один. Вязкая тишина теперь казалась предвестником бури. Он не двигался, лишь смотрел на пустое место, где только что сидела Нацу, но перед глазами всё еще стоял её пустой, выгоревший взгляд. Глядя на Нацу, мужчина невольно ловил себя на кощунственной мысли: она была «более Учихой», чем многие в его клане. В основе силы его семьи всегда лежали кровь и пламя. Но для шиноби Конохи огонь был лишь инструментом, внешней силой, которую следовало обуздать печатями и строгой формой. Даже Итачи, при всей его гениальности, относился к Катону как к продолжению своей воли — точному, выверенному и холодному. В Нацу же Фугаку видел то, что его предки воспевали в легендах об истоках силы: огонь, который не подчиняется, а живет. Она не использовала пламя, а сама была этим пламенем. В ней не было этой вечной учиховской борьбы между разумом и бьющей через край эмоцией. В то время как его соклановцы годами учились балансировать на грани безумия, чтобы пробудить силу глаз, эта девочка жила за этой гранью, даже не замечая её. Она была воплощением Сусаноо, которому не нужны были жертвы и проклятия Шарингана. В её дикой, ничем не причесанной манере держаться Фугаку видел тени того, о ком в клане предпочитали говорить шепотом. Она была слишком похожа на Мадару. Не внешне, но по самой своей сути — та же абсолютная уверенность в своем праве разрушать, если мир идет наперекосяк. Та же мощь, которая не спрашивает разрешения, а просто заявляет о себе, выжигая всё вокруг. Мадара был легендой, которую клан так и не смог приручить, и теперь эта легенда вернулась в теле ребенка, который даже не понимал, каким сокровищем и проклятием обладает. Это вызывало у Фугаку глухое раздражение и одновременно — обжигающую, предательскую зависть. Он, глава величайшего клана, всю жизнь провел в клетке из долга и традиций, подавляя ярость и считая её опасным изъяном. А здесь сила была дана ребенку просто так, как часть её существа. Нацу достигла того пика «учиховской» мощи, к которому его предки шли через реки крови, и при этом она осталась свободной. Ей не нужно было выбирать между любовью и долгом — для неё это было одним и тем же. Её огонь не требовал платы в виде зрения или рассудка. Он просто горел. И осознание этого превосходства чужачки оставляло во рту горький привкус пепла. В его голове медленно прокручивались факты. Свою специализацию на уничтожении сверхсуществ она подтвердила с пугающей простотой. Её магия — не техника и не искусство, а биологическая адаптация для охоты на то, что в этом мире считали легендой. «Пробивать чешую», «выжигать глотки». Фугаку понимал: если она создана, чтобы убивать драконов, то любой шиноби для неё — лишь хрупкая помеха, которую можно не заметить в пылу настоящего боя. Она — хищник, чья планка силы задрана до уровня, где обычные люди просто не выживают. Её способность «поедать» чужое пламя была самым опасным откровением и кошмаром клана Учиха. Гордость его семьи, их великий Катон, на котором строилась их мощь десятилетиями, для этой девочки был просто топливом. Это делало её естественным врагом клана и живой ловушкой, способной превратить их главное оружие в свою подзарядку. Идея об искусственном создании носителей и камнях-усилителях сама собой заставила в голове Фугаку провести пугающую аналогию с лабораториями Орочимару. Становилось очевидно: технология передачи подобной силы реальна, и если Данзо прознает об этих артефактах, он перевернет мир, чтобы их заполучить. Нацу в этой шахматной партии переставала быть просто ребенком, превращаясь в живой чертеж к оружию, способному обнулить влияние великих деревень. — Вживленное сердце... — Фугаку почувствовал, как во рту пересохло от понимания, что магия здесь — не только порыв духа, но и физический орган. Если лакрима — это кристаллизованная мощь, то девочка является лишь носителем технологии, которую можно извлечь. За такой кристалл Орочимару без раздумий отдал бы правую руку, а Данзо, найди он способ добывать подобные камни, не задумываясь наводнил бы Коноху армией подконтрольных «Лексусов». Сведения об иных мирах и «поколениях» Убийц Драконов не давали главе клана покоя: использование детей как сосудов для силы павших существ слишком напоминало амбиции Корня, но в масштабах, которые шиноби и не снились. Они были идеальными солдатами для затяжной войны, полностью ломающие привычную тактику боя. Если против Гажила выставить отряд, он просто слопает их арсенал, против Нацу окажется бесполезен любой Катон, а против Венди врагам придется задерживать дыхание до смерти, потому что каждый их выдох — это её бесплатный допинг. Перед Фугаку предстала пугающая картина будущего, где привычное искусство ниндзюцу пасует перед мощью древних сердец. Фугаку осознал главное: классическое воспитание шиноби здесь бессильно. Нацу невозможно сломать жесткой дисциплиной или вдохновить «Волей Огня» — в этой девочке собственного пламени больше, чем во всей деревне вместе взятой. Такая лояльность не продается и не прививается уставами, ведь её верность принадлежит лишь тем узам, которые она признает сама. Любые попытки купить или запугать ребёнка обречены на провал — она предана призракам своего прошлого. Пока Коноха не станет для неё по-настоящему ценной, всё вокруг будет оставаться лишь декорацией, которую Нацу, не задумываясь, сожжет дотла. Понимание этой истины делало обычные методы бесполезными: попытка переломить её характер через колено привела бы лишь к одному — взрыву, способному превратить весь квартал в пепелище. Нацу не нуждалась в командире, отдающем приказы. Ей требовался «якорь» — тот, кто сумеет удержать её в реальности, когда нахлынут мрачные тени Крокуса. Решение созрело само собой. Отпускать её от себя было нельзя, но и поручить надзор обычным охранникам — чистое самоубийство. Был лишь один человек, способный стать предохранителем для этого стихийного бедствия. Шисуи. Возлагая на племянника эту непосильную ношу, Фугаку понимал: Шисуи должен не просто охранять девчонку, а стать для неё целым миром и единственной причиной не превращать Коноху в камни и копоть. Глава клана прикрыл глаза, осознавая масштаб угрозы. Нацу была не шиноби, а драконом в теле ребенка, тоскующим по шуму, дракам и элю. И если Шисуи не научит её любить этот чужой, «подкрашенный» мир, то однажды запах гари в кабинете станет последним, что ощутит Коноха. Для клана это было идеальным ходом и глава видел в этом двойную выгоду. Он официально объявит Третьему Хокаге, что Нацу — объект высшей категории опасности, требующий ежесекундного контроля со стороны лучшего мастера шарингана. Это даст Шисуи легальный повод не покидать деревню ради затяжных миссий вне деревни. Теперь Шисуи будет привязан к «ребенку», а значит — останется в распоряжении клана для решения их внутренних дел. А как ветеран войны, глава клана понимал: они приютили стихийное бедствие с ПТСР. Её состояние было для него прозрачным и опасным одновременно. Драгнил несла в себе опыт катастрофы, масштаб которой не укладывался в рамки привычных войн шиноби. Для неё «махач» и «разрушение городов» были бытовым фоном. И было это не жестокостью, а глубокой контузией души, где грань между защитой и тотальным уничтожением стерлась окончательно. Фугаку знал, чем чревато такое состояние: отсутствием контроля и непредсказуемостью вспышек. В отличие от шиноби, её сила была завязана на эмоциях, а не на дисциплине. Если пережитый ужас возьмет верх, Нацу начнет «зачищать мусор» просто потому, что её инстинкты Убийцы Драконов потребуют действия. А любая мелочь — запах дыма, тишина или случайное слово — сработать как детонатор. В состоянии апатии она была бомбой без таймера. В кабинете воцарилась та самая тишина, которую он всегда считал признаком порядка, но сейчас она казалась удушливой, пропитанной запахом гари и горьким привкусом чужого горя. Он смотрел на пустое место, где сидела Нацу, но перед глазами всё еще стоял её выгоревший, преждевременно повзрослевший взгляд. Это был взгляд, который он знал слишком хорошо. Точно так же на него когда-то посмотрел четырехлетний Итачи, когда Фугаку, желая «закалить» наследника, привел его на поле боя, усеянное трупами. Тогда он считал это необходимостью. Теперь, глядя на Нацу, он видел в этом уродство. Нацу была зеркалом его главной ошибки. Разница заключалась лишь в том, что Итачи он сломал сам, а эта девочка пришла к нему уже уничтоженной. И это сходство болезненно кололо его гордость. Он выковал из сына идеальное оружие, но потерял ребенка, и теперь, сталкиваясь с глубоким надломом у маленькой чужачки, мужчина видел последствия собственного «воспитания», выставленные напоказ. Фугаку ясно отдавал себе отчёт, что совершит преступление, если возьмется за неё сам. Его методы — муштра, подавление и долг — окончательно превратили бы Нацу в бездушный инструмент. Именно поэтому он отдал её Шисуи — пытаясь делегировать ту мягкость и человечность, которую он сам разучился проявлять. Шисуи должен был стать для неё «якорем», семьей, которой у Итачи в этом возрасте уже фактически не было. Обед в столовой обнажил и другую трещину — ту, что пролегла между ним и Микото. Её молчаливое страдание, её мягкость, которую он годами подавлял ради «интересов клана», сегодня снова столкнулись с его ледяной исполнительностью. Он видел, как она вздрогнула, когда он прервал обед и увел гостей в кабинет. Он понимал: если он продолжит действовать только как генерал, то окончательно потеряет женщину, которая всё еще пыталась сохранить в этом доме остатки тепла. А был еще Саске. Его «последний рубеж». Вспоминая, как младший сын там, в столовой, жадно ловил каждое слово Нацу, Фугаку почувствовал почти физическую потребность оградить его. Он не хотел, чтобы Саске заразился этой правдой о войне так рано. Он хотел сохранить его детство — то, что он так безрассудно принес в жертву ради старшего сына. Фугаку закрыл глаза, признавая поражение: старые методы больше не работали. Нельзя было просто пустить всё на самотек, надеясь, что дисциплина всё исправит. Ему нужно было менять курс не только в политике, но и внутри собственной семьи. Привязав Шисуи к Нацу, он покупал себе время. Время, чтобы решить внутренние дела клана, не опасаясь вмешательства Третьего, и время, чтобы попробовать стать кем-то большим, чем просто «Главой», пока его собственный дом окончательно не превратился в казарму. Нацу была для него вторым шансом — что значит быть человеком в мире, который требует от тебя быть лишь клинком. Фугаку чувствовал, как внутри всё переворачивается. Тошнота — не физическая, а та, что рождается от внезапного, ледяного осознания собственной неправоты — подступала к горлу. Слишком много правды для одного часа. И слишком много зеркал, в которых он увидел не великого стратега, а человека, методично разрушающего собственное счастье. Ему нужно было заземлиться. Сбросить этот морок из драконов, выжженных городов и взгляда Итачи, который теперь преследовал его в лице Нацу. Он бесшумно вышел из кабинета. Дом встретил его тишиной, но уже не той, «генеральской», а усталой и домашней. Фугаку прошел на кухню. Микото была там одна. Она стояла у раковины, опустив плечи, и медленно мыла посуду. В тусклом свете она выглядела хрупкой, почти прозрачной от накопившейся печали. Фугаку замер в дверях. На мгновение ему показалось, что он вернулся на пятнадцать лет назад, когда война еще не выжгла в нем всё человеческое. Тогда он часто заставал её так же. Не говоря ни слова, он подошел ближе. Микото не обернулась — она узнала его шаги, его ритм, но, должно быть, ожидала очередного приказа или сухого замечания. Вместо этого Фугаку протянул руку, взял со стойки чистое сухое полотенце и встал рядом. Он аккуратно взял из её мокрых рук тарелку. Его движения были медленными, почти механическими. Он начал вытирать лишнюю влагу, чувствуя, как привычный, рутинный ритм этого действия понемногу вытесняет хаос из головы. Микото застыла. Вода продолжала течь из крана, а она просто смотрела на его руки, не веря в происходящее. Это было слишком просто и по-настоящему. Без масок и клановых интересов — просто муж, который стоит рядом с женой в конце тяжелого дня. — Я сам закончу, Микото, — тихо произнес он. В этом коротком предложении было больше, чем предложение помощи. Это была его первая попытка вернуться домой. Не в поместье Главы, а в свою семью. Её пальцы, сжимавшие намыленную пиалу, едва заметно дрогнули. Как элитный шиноби, Микото мгновенно считала перемену: Фугаку не был спокоен. Его плечи, всегда прямые под грузом невидимых доспехов, сейчас едва заметно опустились, источая глухую, тяжелую волну усталости. Профессиональный инстинкт джонина отозвался подозрительностью. Микото невольно напряглась, ожидая вести о новой войне или секретном задании для Итачи — в их мире за внезапной мягкостью слишком часто следовал удар. Видеть этого человека, годами служившего для неё несокрушимой стеной, здесь, у раковины, было почти физически больно. Фугаку молчал, методично вытирая фарфор. Это отсутствие приказов и сухих отчетов было непривычным и пугающим. Внутри всколыхнулось горькое, почти забытое чувство — смесь обиды и жалости. Ей хотелось отдернуть руки и спросить, какая катастрофа должна была случиться в кабинете, чтобы он просто встал рядом. Неужели для того, чтобы Фугаку вспомнил о её существовании вне роли матери его наследников, требовалось появление странного ребенка и сорок минут в запертой комнате? Годами она служила буфером между его ледяной волей и сыновьями, наблюдая, как он превращает их дом в дормиторий. Внутри копились слова, которые она так и не решилась высказать, но теперь, глядя на его сосредоточенное лицо, Микото ощутила лишь хрупкость момента. Она ждала привычного распоряжения о размещении девочки, отчета о способностях или холодного комментария в адрес Саске. Но Фугаку хранил тишину. Он методично и аккуратно вытирал фарфор, и это молчание весило больше любого приказа. Медленно, боясь разрушить наваждение, Микото протянула ему следующую тарелку. Её рука на мгновение коснулась его пальцев. Контакт, обычно формальный, затянулся. Она не отстранилась — напротив, задержала ладонь на секунду дольше, чем позволял этикет шиноби. В этом жесте не было прощения, лишь безмолвное признание: в эту минуту они не Глава и подчиненная. Ей, сильнейшей женщине клана, когда-то сознательно выбравшей этот быт, до дрожи в коленях нужно было чувствовать, что он рядом. Боковым зрением она видела, как бережно, почти непривычно для воина, он обращается с посудой. В этом размеренном ритме пульсировала их общая история — история, которую они почти потеряли, и которую теперь, в этой звенящей тишине кухни, пытались удержать вдвоем.

***

Шисуи шел по главной улице квартала, стараясь сохранять привычную осанку джонина, но внутри у него всё дрожало от глухого, липкого чувства вины. Этический шок после сорока минут в кабинете не проходил и стоял комом в горле. Он видел, как дядя «вскрывал» психику ребенка, слой за слоем обнажая её травмы и превращая живую девочку в набор тактических характеристик. Это было уродливо и неправильно. Но в то же время Шисуи, как никто другой, понимал: Фугаку должен был это сделать. Лучше пусть её секреты вытянет Глава клана в своем кабинете, чем это сделает Данзо в подвалах Корня, используя техники, после которых от личности Нацу не останется даже пепла. Фугаку хотя бы пытался понять, Данзо — лишь стремился бы подчинить. Они шли сквозь квартал, и Шисуи кожей чувствовал, как на них перекрещиваются взгляды соклановцев — Учихи, всегда внимательные к деталям: неизвестная девочка с розовыми волосами, одетая в старую одежду Шисуи с гербом клана на спине, выглядела как нелепая, но опасная аномалия. А синий кот на её плече и вовсе превращал картину в сюрреалистичный сон. Молчание между ними было настолько тяжелым, что воздух вокруг казался наэлектризованным. Нацу шла, едва переставляя ноги, её взгляд был устремлен в землю. Она словно не замечала ни шепотков за спинами, ни настороженных лиц джонинов. Хэппи, видимо, не выдержав этого давления, решил разбавить тишину единственным доступным ему способом. Он поудобнее устроился на плече Нацу, глянул на Шисуи, а затем обернулся на возвышающееся позади поместье Главы. — Шисуи... — голос кота прозвучал в тишине улицы непривычно звонко. — Твой Глава очень странный. Он как наш старик Макаров, только из Эдоласа. Шисуи чуть не споткнулся на ровном месте, едва не сбив шаг. Пара проходивших мимо джонинов полиции замерли, во все глаза уставившись на говорящего зверя. — Там Мастер тоже был королем, — продолжил Хэппи, не обращая внимания на произведенный эффект. — У него было такое же лицо, такие же глаза... но внутри совсем не было тепла. Твой Глава пахнет так же: одиночеством и холодным железом. Наш Мастер в гильдии — он как солнце, а этот... он как луна на кладбище. Вроде и светит, а всё равно холодно. Нацу никак не отреагировала, лишь сильнее втянула голову в плечи, а Шисуи почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Луна на кладбище» — это было слишком точно и слишком честно для того, кто привык оправдывать холодность Главы интересами клана. Ему стало почти физически неуютно под взглядами соклановцев, которые теперь смотрели не столько на розоволосую девочку, сколько на него самого. В груди потяжелело, юноша захотел немедленно скрыться от этого пронзительного, лишенного шиноби-хитрости взгляда Хэппи. Шисуи резко ускорил шаг, почти переходя на бег, вынуждая Нацу быстрее переставлять затекшие ноги. Когда за ними закрылась дверь его дома, Нацу на автомате сбросила сандалии. Парень замер в коридоре, глядя на её ссутулившуюся спину. Он чувствовал, как от неё волнами исходит ментальное истощение. — Нацу, — мягко позвал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно. — Может, горячего чая? Или... воды. Ты почти не пила у Микото-сан. Он ждал ответа, ждал очередной колючей фразы или хотя бы ворчания Хэппи. Но Нацу не обернулась и прошла вглубь комнаты, где с самого утра так и остались лежать несвернутые футоны — немой памятник их поспешному уходу. Нацу просто рухнула на его футон. Не легла, а именно упала, словно у неё разом перерезали все нити, удерживающие тело в вертикальном положении. — Нацу? — он подошел ближе, присаживаясь на корточки. Она не ответила. Её лицо утонуло в складках простыни, которая всё еще хранила запах Шисуи — тот самый успокаивающий аромат сандала и старого костра. В этом стерильном, холодном клане Учих, где всё было чужим, этот запах был единственным, что не вызывало у неё отторжения. 19-летний Нацу внутри этого маленького тела яростно ненавидел свою слабость, но физиология пятилетнего ребенка брала свое. Запах Шисуи подействовал как анестезия. Нацу почувствовала, как спазм в желудке отпускает, а тяжесть в голове становится невыносимой. Она лишь сильнее зарылась носом в подушку, инстинктивно подтягивая колени к груди. Юноша ожидал, что она хотя бы огрызнется, как вчера, покажет зубы. Хэппи молча приземлился рядом, коснувшись её плеча лапкой, и Шисуи понял: разговор окончен. Парень протянул руку и накрыл её одеялом. Нацу даже не вздрогнула, провалившись глубокий, черный сон. Через минуту в тишине комнаты раздалось мерное, тяжелое сопение. Шисуи замер. Вчера она была колючим зверьком, сегодня — после того, как Фугаку вывернул её наизнанку, — она превратилась в выгоревшую головню. Его ошеломление смешивалось с горьким осознанием: он теперь не просто опекун, а сторож у клетки, где спит существо, чей мир настолько страшен, что наш кажется ей «подкрашенным» и скучным.