Hot And Steamy

Робин знал: быть вдали от нее невозможно. Реджина была для него всем: любовью всей жизни, его родственной душой, женщиной, в которую он влюбился с их первой встречи. Скорее с первой стычки, с первых колких слов, с первого поцелуя. Любить ее было неправильно, особенно сейчас, но в то же время, это было самое сильное чувство, которое он когда-либо испытывал. Но у него был кодекс, человек чести (как глупо), у него была жена, и он должен был быть счастлив с ней и с их ребенком, но не мог. Жить с половиной сердца, с половиной души… скучать по ней. И все же он оставил ее. Робин выбрал Мэрион. Уже поздно что-то менять. Но что он точно знал о Реджине, так это то, что если эта женщина позволила кому-то войти в ее жизнь и впустила в сердце, то она не откроет его больше никому другому, особенно после такого предательства. Она злилась на него и была абсолютно права в этом. Лучник был уверен: она не хочет его видеть, но он уже здесь, по многим причинам. И это большая ошибка. Для них обоих. Не стучи, Локсли. Ты не можешь стучать. Ты знаешь, что все закончится плохо… уже закончилось. Почему ты жаждешь сделать все еще хуже? Но он все равно постучал, не взирая на этот противный внутренний писк, едва ли похожий на голос совести. Он все равно постучал, забыв о данном им обоим обещании держаться подальше. Черт возьми, да, он постучал. Сначала тихо, наверное, она даже не услышала. Затем настойчивее, громче. До тех пор, пока костяшки не побелели. Ему было плевать, он хотел видеть ее. — Робин! — воскликнула она. Удивление вызвало на ее лице все, что было сейчас в душе: злость, грусть, усталость и смятение. Да, она стоит сейчас прямо здесь. Напротив него и… О боже, как же она прекрасна. Всегда нравилась ему такой: без макияжа, с растрепанными волосами, рассыпавшимися по плечам, в этой безразмерной розовой пижаме. — Два часа ночи. Что ты делаешь здесь? Верно, два часа. Он разбудил ее. Даже не осознавал, насколько поздно. Разбойник был в «У Бабушки», выпил стакан виски… может, два… он помнит, как не хотел идти домой, поэтому решил прогуляться по пустому городу, где никто не будет кидать в его сторону сочувственные, а в большинстве презирающие взгляды. Помнит прогулку, но отчего-то забыл, как оказался на пороге особняка. — Могу я войти? — прошептал лучник, не поднимая глаз. — Как много ты выпил? — спросила она, абсолютно игнорируя его просьбу. — Реджина, прошу, если бы я был пьян, я бы не спрашивал у тебя разрешения, поверь мне. Она тяжело сглотнула, удивляясь тому, что он мог бы сделать. Но, боже, она же говорит с Робином, она знает, каким страстным и спонтанным он бывал порой. В конце концов пустила внутрь, закрыв за ним дверь, и сделала глубокий долгий вдох. Это закончится плохо, она уверена. — Что ты хочешь, Робин? — Королева присела на ковер. Взмахом руки зажгла огонь в камине, что тут же облизал каменные стенки алыми языками. Снаружи шел снег, внутри тоже было холодно. Она поняла, что замерзает, только когда увидела его на пороге своего дома. — Я… — разбойник открыл рот, надеясь, что сможет собрать слова в цельные предложения, но он даже не смог подобрать их. Стрелок не знал, почему он здесь, черт, почему ему так трудно сконцентрироваться? Может быть, дело в этой чудесной женщине, сидящей напротив камина там, где они занимались любовью целую ночь в тот день, когда все изменилось. — Честно? Я не знаю. — Когда мы разговаривали в последний раз, ты выбрал свой кодекс, ты предпочел Мэрион мне. — Я знаю, — он кивнул. — Но, Реджина, мои чувства к тебе… — Настоящие, да, я знаю, оставь это. Мне не нужны слова. Я уже сыта по горло этим бредом, — она закатила глаза, ощутив, как быстро забилось сердце. Миллс встала, намереваясь проводить Локсли до дверей, там же и попрощаться. Было самое время для этого. — Я хочу видеть действия, Робин. Не нужно говорить, как сильно любишь меня, только для того, чтобы чувствовать себя лучше. — Ты думаешь я чувствую себя лучше? — зло спросил он. — Нет, и я надеюсь на это, — ответила резким тоном, который лучник не слышал прежде даже от Злой Королевы. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо. Я хочу, чтобы ты ощущал свою вину, потому что ты разбил мне сердце, Робин Гуд, на миллион чертовых кусочков. Ты оставил меня, когда я нуждалась в тебе больше всего. Ты подвел меня в тот момент, когда должен был показать и доказать мне свою любовь сильнее, чем когда-либо. И когда я наконец-то получила шанс быть выбранной… выбранной хоть кем-нибудь впервые в жизни, ты бросил меня. И это, Робин, это то, что ты уже не сможешь исправить. Поэтому, да, я очень рада, что ты не в порядке. Слезы собрались в уголках глаз, и Робин не хотел ничего больше, чем ласкать ее лицо, не дав капелькам влаги сорваться с ресниц. — Я люблю тебя, — сказал он, казалось бы, слишком громкие для воцарившейся тишины слова. Слишком большие, чтобы держать их внутри своего сердца. Он наконец-то вдохнул, казалось бы, впервые с того момента, как она заговорила. И этих трех простых слов было достаточно, чтобы слезы все же скатились по ее раскрасневшимся щекам. — Я люблю тебя до безумия, Реджина. Я хочу, чтобы ты знала это. Поэтому я пришел сюда. Я не могу жить, зная, что ты не слышала этого признания. Реджина часто заморгала. То ли чтобы прогнать слезы, то ли чтобы признаться самой себе, что ждала этих слов с момента их встречи, не могла даже представить, что он скажет это. В ее снах она отвечала ему: «Я тоже люблю тебя», — и целовала его долго и жадно, до тех пор, пока губы не начинало щипать от боли, пока языки не уставали от бесконечного поиска друг друга и кружения в одном танце. В ее снах они занимались сексом всю ночь, а на утро она просыпалась в его руках и наконец-то принадлежала ему. Но это была реальность. И ничего нет хуже нее. — Как… я уже сказала, — начала она холодно, — мне не нужны слова, только действия. Миллс вытерла слезы со щек и встряхнула головой, прогоняя наваждение. Реджина успела сделать всего пару шагов в сторону двери. Непозволительно близких шагов к нему, и поплатилась за это — оказалась в его руках. Робин не предоставил ей ни малейшего шанса выбраться. Захватил в плен ее губы, отдаваясь этому поцелую со всей чувственностью и нерастраченной нежностью, которую так долго держал в себе, не смея подарить это все той, другой женщине в его доме. Он целовал Королеву, чувствуя, как правильно это было для него: его души, тела, губ и всех чертовых правил, им же и придуманных. Он чувствовал себя так, словно вновь оказался дома, спустя много лет. Она колебалась пару секунд, сдерживалась непозволительно мало, прежде чем обнять его за шею, ответив на поцелуй. Пару секунд, которые казались Робину целым годом, как и все то время вне ее рук. Но вот Королева перестала сопротивляться. Язык проник через открытые губы в рот лучника, отвечая той же жадностью и рвением его собственному. И тогда, только тогда она поняла, как неправильно чувствовать себя так хорошо. — Ты должен идти, — прошептала в губы, на которых осталась влага от их страстного, желаемого обоими поцелуя. — Я не хочу. — Я тоже, — сдавленно шепнула Реджина, проведя кончиками пальцев по его губам. На миг улыбнулась, так, словно поверила, что он может остаться, но затем все же призналась сама себе и ему в очевидном. — Но ты должен. Ради Мэрион, ради Роланда, ради всех, — она посмотрела вниз. — Уходи. Разбойник задержал женщину в объятьях, коснувшись ее лба. Ему нужно было чувствовать родное тело. Слеза скатилась по щеке, но теперь уже по его, когда он прошептал: — Я люблю тебя, — с трудом отступил. — Я люблю тебя. — Я знаю. И он ушел. И она осталась одна. Снова.

* * *

Этим утром она не хотела идти к «У Бабушки», знала, что он тоже будет тут вместе со своей драгоценной идеальной маленькой семьей. Это было слишком для нее: видеть Мэрион и Роланда счастливыми вместе с мужчиной, в чьи голубые глаза она влюблена. Королева не хотела ничего больше, чем вернуться в прошлое и изменить все. А еще лучше: ликвидировать «изменения». — Мадам Мэр, — бабушка поприветствовала брюнетку, которая снова заняла свое обычное место у барной стойки: теперь ей не с кем было делить столик. — Доброе утро, — вежливо ответила она, стараясь не смотреть в слишком заботливые глаза женщины. Лукас все понимала, знала: все, что случилось, разбило сердце Королеве, поэтому она не стала давить, а тем более выдавливать из нее искренности, ничего не сказала. Почти. — Как обычно? — Да, спасибо. В ожидании заказа Реджина смотрела по сторонам, стараясь не показывать так явно, кого она надеется увидеть. Да, его семья была здесь. Как она и предполагала — счастливая. Это приносило боль, боль от осознания того, что это могло быть ее счастье. Что она могла сидеть на месте той женщины, которая, не стесняясь, брала разбойника за руку. Боже, Реджина закрыла глаза, борясь с дрожью, а когда открыла — посмотрела на Робина. На его лице сияла самая довольная улыбка из всех, которые когда-либо касались его губ. Снова боль. Улыбка, предназначенная не ей… Внезапно он посмотрел на нее, не успевшую отвернуться, обнажившую всю свою грусть в карих глазах, которые, встретившись с голубыми, тотчас закрылись. Реджина быстро, но неохотно отвела взгляд, стараясь сосредоточиться на поданном кофе, но не могла: она чувствовала его. Чувствовала, как он изучает каждый сантиметр напряженного тела, как следит за малейшим движением. Она поднесла к губам прохладную кружку, еще не успевшую вобрать в себя все тепло напитка. Это было произвольное действие, скорее защитное, но он наблюдал и за этим. Королева вновь обернулась к нему, подтверждая свои догадки. Разбойник понимал, как откровенно пялится на Миллс, вопреки всем присутствующим в этом заведении, но он ничего не мог с собой поделать. Ее губы, ее рот были слишком желанны, и он не мог успокоить в себе зависть. Завидовал глупому стакану. Боже, он был смешон. Но это было именно так. То, как ее губы касались края чашки, смыкались на ней, втягивая горячий кофе, закрывались, смакуя вкус. Это сводило его с ума. Мэр поставила кружку на стол и облизала губы, окончательно лишив его дыхания. Зачем она мучает его? Но Реджина и не думала провоцировать лучника. Она просто старалась вести себя как обычно. Делала то, что хотелось ее телу. И это выходило бесподобно, по мнению Робина. боже, как он хотел обнять свою Королеву и поцеловать так, чтобы ее колени задрожали в предвкушении ласк, так чтобы его собственное тело отказывалось подчиняться кому-либо еще кроме этой женщины, даже ему самому. Он хотел сорвать с нее одежду и взять прямо на этой стойке, не обращая внимания на посетителей. Он хотел снова оказаться внутри нее, снова принадлежать ей. Ему необходимо ощутить все это опять. В то время Реджина взяла с тарелки кусочек бекона и попыталась откусить, но мясо попалось жилистым, поэтому она начала покусывать его, и, лишь размягчив, наконец смогла прожевать. И этого было достаточно, чтобы заставить его сжать кулаки и прикрыть глаза. Стрелок тяжело сглотнул и, не сдержавшись, ударил кулаком по столу, испугав Роланда и Мэрион. — Ты в порядке? — спросила брюнетка, повернув голову в его сторону. — Нет, — твердо ответил он. — Прости, я отойду на минутку. Мне надо…- он сделал глубокий вдох, — успокоиться. Мэрион кивнула и одарила его вежливой улыбкой. Она с тревогой наблюдала за тем, как ее муж схватил куртку и вышел на улицу, захлопнув дверь с такой силой, что бабуля Лукас, не сдержавшись, обругала его вслух. Реджина потупила глаза — ведь она точно знала причины его поведения — главной из них была она. У нее тоже были причины быть странной и злой, но она же так себя не вела. Это было бы по крайне мере нечестно по отношению к Мэрион и Роланду. Женщина провела с кучерявым малышом всего пару дней, но уже яро стремилась заявить права на мальчика, который полностью заполнил ее сердце. Разделил на половину со своим отцом. Она хотела быть лучше для них. Для детей и Робина. Хотя, он сам сейчас ведет себя как ребенок. Это верно: ребенок не может заставить другого ребенка понять, почему должно происходить именно так, а не иначе, тем более если он сам еще не понимает этого. Она схватила пальто и последовала за разбойником, стараясь сделать так, чтобы Роланд и Мэрион не заметили ее. — Ты ненормальный? — вскрикнула Реджина со злости на того, кто сейчас стоял у машины, тупо таращась себе под ноги. — Нет, но это ты сводишь меня с ума, — надрывно произнес он. — Мы не можем делать это, Реджина, точно не так. Ты должна… Мы должны. Я не думаю, что мы, вынужденные видеть друг друга каждый день, должны вести себя так, словно ничего не случилось. — Мы и не видим друг друга, просто продолжаем сосуществовать после разрыва. Люди делают это каждый день. Тебе нужно перестать быть ребенком, Робин, — нервно рассмеялась она. — Да, люди делают так, когда оба согласны на разрыв. Но мы, Реджина, мы любим друг друга, и мы не можем скрывать этого. Я… к моей спине словно прикреплен огромный знак, где большими буквами написано: «Я хочу быть с Реджиной Миллс». Я не могу начать новую жизнь со своей женой. Не — мо — гу. Он приблизился к ней и низким голосом продолжил: — Каждое твое движение заставляет меня хотеть тебя. Затащить куда-нибудь, где мы будем одни и любить так долго и сильно, сколько ты сможешь выдержать. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, каждый чертов раз я понимаю, что ты больше не принадлежишь мне. Я понимаю, что потерял, и насколько мне всего этого не хватает. Не хватает тебя, Реджина, потому что я люблю тебя. — Так перестань любить меня! — Я не могу! — он уже сам поддался ее порыву и закричал, наверняка их двоих слышало все кафе, ведь тонкие стены и открытые окна явно пропускали достаточно шума. Разбойник успокоился и подступил к ней еще ближе, оказавшись теперь всего в паре сантиметров от ее лица и вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Как же он хотел успокоить эту дрожь в ней, коснуться губ, коснуться тела. Хотел ее, во всех существующих смыслах. — Пожалуйста, — взмолился он, — скажи, что ты чувствуешь то же самое. Скажи мне, что я не идиот, даже если ты так думаешь. Скажи мне, что все будет хорошо, даже если ты знаешь, что не будет. Ты говорила, что я бросил тебя, когда ты нуждалась во мне больше всего, знаю, это не честно, но я прошу… пожалуйста, пожалуйста будь со мной сейчас, потому что я нуждаюсь в тебе как никогда, Реджина. Его взгляд был устремлен куда-то глубже, прямо в ее сердце, и он умело манипулировал ею, зная, что стоит ему улыбнуться, и она растает, поддастся ему и не будет сопротивляться. Но он был выше этого. Реджина могла поклясться, он читал ее душу от и до. Но сейчас он выглядел таким уязвимым, таким беспомощным перед ее болью, которую сам же и причинил. Она не смогла сдержаться и, сделав один небольшой шаг, обняла его, позволив Робину обнять ее в ответ так сильно, что она смогла почувствовать боль от сильных рук, особенно там, где собственноручно оставила пару синяков; она позволила ему, положить голову ей на плечо, дыша ею, вдыхая как что-то необходимое для жизни; она позволила ему снова причинить боль теперь уже физическую. Бессмысленно врать, Миллс хотела, чтобы Робин был счастлив, даже если она не будет частью этого счастья. Королева хотела лучшего для него, и она знала, что это значит лишь одно: — Я люблю тебя, — выдохнула ему в волосы, проведя губами по краю уха. О нет, он не мог поверить, что правда слышал это. Конечно, как он мог верить, если сама Реджина едва ли отдавала себе отчет в этих словах. Она любила его. Боже, да, любила. Признала это, пусть и слишком поздно. Но ему было не важно, когда и как она призналась, главное любила. Любила вопреки всей боли, которую он причинил. Любила. И, боже, как же он любил эту женщину. Разбойник поднял голову, и поцеловал ее, сначала легкий поцелуй в губы, потом на носу, на щеках, где уже прокладывали дорожки новые слезы, затем ее губы. Снова. Сейчас лучник не представлял возможным оторваться от нее. Робин даже не представлял, сколь желанен был этот поцелуй для нее. Нежный и глубокий, заставляющий сомневаться в существовании иного мира, кроме их собственного. Такой поцелуй просто не мог остаться незамеченным, но до того, как Гуд успел подумать о том, как опасно так открыто наслаждаться ее губами перед кафе, где завтракала его семья, Реджина уже перенесла их в свой дом. В свою спальню, которую они только-только начали называть «их». Робин подтолкнул Миллс к кровати и осторожно опустил на нее, нависнув сверху, и все это не разрывая поцелуя. — Скажи это еще раз, — прошептал он, поднимая ее юбку до бедер. — Я люблю тебя, — улыбнулась она, касаясь его лица; дрожа, от прикосновений его теплых пальцев к мягкой коже; нетерпеливо заерзав, услышав, как он расстёгивает свои джинсы. Это не было просто сексом с целью утолить свои животные позывы. Это был жаркий, дикий и страстный акт любви, которого они оба хотели. Что-то порочное, то, что их телам хотелось больше всего, в чем они нуждались — друг в друге. Им просто нужно было снова почувствовать себя единым целым, утопающими в желании соединиться, физически, метафорически. Черт возьми, во всех смыслах. Просто чувствовать дрожь, кожа к коже, жадно и быстро получая необходимые ласки. У них еще будет время в осторожных касаниях заново изучать желанное тело, не спеша, доводить до исступления дразнящими поцелуями там, где хочется ощущать любимые губы больше всего. Будет в будущем, а сейчас им просто хотелось наполниться, насытиться друг другом после долгого пребывания врозь. — Еще раз, — прошептал он, стягивая джинсы вместе с боксерами, касаясь возбужденной плотью ее влажного центра. — Я люблю тебя, — простонала она, почувствовав, как легко он скользнул внутрь сразу во всю длину. Боже, как потрясающе было заниматься с ней любовью вот так: когда одежда мешает наслаждаться любимым телом, от того распаляет желание еще больше, когда мужские руки удерживают ее, желающие ласкать его тело. То, что происходило, было неправильно, но… дьявол, почему именно сейчас они чувствуют себя так хорошо. Он двигался быстро и грубо, но его губы извинялись за несдержанность внизу, словно обещая, что в следующий раз он будет более ласков с ней. И когда ее мышцы сжались вокруг него, лучник отпустил себя, уронив голову ей на плечо, шепотом опаляя шею, говоря о том, как он любит ее, как скучал, как потрясающе быть в ней снова. — О Робин, — простонала она, чувствуя последний импульс оргазма, — я люблю тебя, я так сильно люблю тебя. Сейчас Миллс говорила это громко, почти кричала, потому что это именно то, чего она хотела. Ей нравилось повторять это снова и снова, и она хочет делать так каждый день. Каждый день говорить ему, как сильно любит. Они так и остались лежать на ее кровати. Разбойник сильнее прижимал Королеву к себе, улыбался в ответ на ее улыбку. Как влюблённые подростки, оставляли маленькие поцелуи на влажной коже, наслаждаясь этим. Боясь этого. Неожиданно он встал и начал приводить свою одежду в порядок. Натягивал джинсы, выдерживая на лице такую довольную ухмылку, что ей стало не по себе. Реджина приподняла бровь и, привстав, спросила: — И что теперь? Просто воспользовался мной и теперь сбегаешь? — О, мне нужно идти. Я должен вернуться к жене, — улыбался он, наслаждаясь ее смятением. — Что? — спутано произнесла брюнетка. Боль и испуг снова наполнили ее взгляд, следивший за тем, как разбойник надевает куртку. — Да. Мэрион должна знать, Реджина. Я уверен — она все поймет. И если я что-то и знаю о ней, так это то, что Мэрион заслуживает быть любимой и выбранной кем-то…, но не мной, — он посмотрел прямо ей в глаза и твердо произнес, — потому что я уже выбрал тебя. Реджина вдруг почувствовала себя обманутой, так часто лишалась счастья, что сейчас, получая его обратно, она все еще отказывалась верить. — Ты, ты имеешь ввиду… — Если и выбирать между «жить по кодексу, жить честью, но быть несчастным до конца своих дней» и быть с тобой, — он подал ей руку, помогая подняться, и заботливо поправил ее смятую в порыве страсти одежду, — я выбираю тебя, — ласково коснулся мягкой щеки, губ, которые хотелось целовать снова и снова. — Я выбираю счастье вместе с тобой, — и оставив быстрый поцелуй он, все еще не отпуская ее руки, направился в сторону двери. — Я всегда выберу тебя, Реджина. Реджина была права: действия говорят громче слов. Но и эти сказанные им слова чего-то да стоили, ведь она точно знала, что они будут исполнены. Прямо сегодня.