Давай сыграем?

      Барабанная дробь по окнам. Снова шум. Но от него мне не одиноко, и совершенно не страшно, как было раньше. Я давно привыкла засыпать и просыпаться под один и тот же назойливый звук. Крики. Шум. Ссоры. Иногда звон посуды. Так было не всегда. Это началось, когда мне было шесть и закончилось к десяти. С тех пор мне странно засыпать в тишине, а в такие шумные дни как этот, всегда накатывают воспоминания.       Все детство меня учили молчать, не лезть и вообще делать вид, что меня нет. «Юкино, иди в свою комнату». Пожалуй, эту фразу я слышала раз пять в день. Моя комната стала моим домом, моей семьей, моим убежищем. Здесь не было проблем. Не было боли. Здесь был мой мир книг, фантазий и холода. Тепла здесь никогда не было. Да и кому бывает тепло в одиночестве?       Все что я усвоила из своего детства — ссоры это плохо. Выражать эмоции — плохо. Чего-то хотеть — плохо. Неподчинение — хуже, чем плохо. Молчи, слушайся, не чувствуй. И так я и живу до сих пор. И знаете, я не могу сказать, что мне это не нравится. Моя жизнь достаточно спокойна и тиха. Была. До недавнего времени. Мой размеренный образ существования разбили и выбросили как ненужный мусор. Плохо ли? Не думаю. Каждый день этот чудной парень вытрясает из меня все, что давно забилось в угол.       Даже петь стало легче. Я чувствую себя свободнее, когда вкладываю все силы в песню. Теперь это не тяжело. С музыкой я знакома уже восемь лет, пусть и по случайности. Когда мне было 7, я старалась не идти домой после уроков. Делала все, лишь бы не домой. Поэтому однажды, когда все уже давно ушли, а я осталась, учительница предложила записаться мне в какой-нибудь клуб, но так как это была уже середина семестра, то почти все клубы были забиты под завязку. И только музыкальному клубу был необходим еще один участник, чтобы его не закрыли. Думаю они еще долго об этом жалели.       Я испробовала все инструменты, прежде чем мне, совершенно безнадежной в этом всем, дали микрофон. И сказали петь. Нет, я, конечно, все понимаю, но откуда мне знать было, что не надо так орать в него? В общем, решили, что я буду петь, раз это хоть не вызывает никаких поломок, и не так сводит с ума, потому что меня всегда можно заткнуть.       В итоге я так и не научилась нотам, если честно. Я не слышу их. Слышу только эмоции. У каждого звука, каждой песни они разные. И я всегда стараюсь лишь воспроизвести их, когда пою. Все время музыка была моей единственной свободой, единственным выходом для эмоций, единственным миром, где тепло. Но недавно появился еще один.       Мир Оикавы Тоору. Его странный, переменчивый, яркий, теплый, удивительный мир, полный эмоций. Я не знаю, почему мы не прекратили эту игру давным-давно. Наверное, просто заигрались, или же ему это все еще выгодно? Но где же вообще выгода, если он тратит на меня столько же времени, сколько обычно тратят парни на своих девушек? Зачем проводить со мной время, гулять на выходных, если нет необходимости играть? Вероятность, что мы кого-то встретим меньше, чем вероятность того, что я захочу попробовать намазать джемом свою тетрадь и съесть.       Странный, глупый, нелепый, забавный, милый и действительно теплый Хомякава. Возможно, я просто привыкла к нему за все это время. Что он рядом, что стоит завернуть за угол, а там окажется Тоу-чан с его вечной раздражающей улыбкой, но от этого станет тепло. Иногда я жалею, что я не Иваизуми-семпай. Так бы и врезала. Он вызывает во мне настолько противоречивые и сильные эмоции, что порой хочется сбежать и никогда не знать его. Я совершенно не понимаю, как выразить то, что я испытываю. Я могу назвать миллионы песен, в которых рассказано то, что я хотела бы донести, но не знаю ни единого слова или жеста, которые можно сделать или сказать самой, чтобы меня поняли.       И надо ли их вообще выражать? Ведь это не приводит ни к чему хорошему…

***

      — Юки-чан, доброе утречко! — словно из ниоткуда вынырнула каштанововолосая голова, и теплая рука приобняла за талию.       — Тоору-кун, доброе утро. Ты сегодня что-то рано, — девушка чуть ему улыбнулась, ощущая легкое прикосновение мягких губ на своей щеке.       — Если я опоздаю, то команда уедет без меня, а потом тренер наперегонки с Ива-чаном будет меня убивать.       — У вас соревнования? — совершенно не задумываясь, Араи потянулась к воротнику Оикавы, который немного помялся, и выровняла его, заставляя того немного смутиться.       — Да. Сегодня в четыре будет очень важная игра. От этого зависит, пройдем ли мы в четверть финала и дальше. Придешь посмотреть?       — Прости, я не очень разбираюсь в волейболе…       — Там будет достаточно людей на трибуне, которые смогут объяснить. Я попрошу и…       —…и я все равно не смогу прийти. У нас сегодня концерт на фестивале. Я не смогу попасть на матч. Я просто не успею, прости, Тоору-кун.       — А, вот как…не подумал, прости, — от радостного настроения волейболиста, кажется, ничего не осталось, хоть он и пытался это как-нибудь скрыть.       — Надеюсь, что вы победите. А потом ты во всех подробностях расскажешь, как ты был крут.       — Да, конечно, — ослепительная улыбка и легкое касание ее волос. Он не расстроен. Нет, ни капельки. Совсем.       — Тогда…я пойду? Нам нужно подготовиться еще, да и тебе, наверное, тоже? — кажется, Юкино почувствовала себя неловко из-за отказа. Тоору в ответ лишь кивнул, притягивая девушку к себе, но вместо обычного поцелуя просто прислонился своим лбом к ее, нежно и едва уловимо обнимая.       — Удачи тебе, Юки-чан, — тихо и слишком непривычно прозвучало пожелание Оикавы. В его голосе слышалась серьезность, вместо обычной шутливости и легкомысленности. Это заставило брюнетку покраснеть куда сильнее, чем от тех же наигранных поцелуев. Это казалось чем-то реальным.

***

      — Мирай, передай ту сережку слева от тебя.       — Черт! Аой, микрофоны! Мы не проверили их!       — Я не выгляжу толстой в этом платье?       Гвалт голосов, беготня, проверка оборудования, торопливое переодевание и постоянные верчения перед зеркалом — это то, к чему она так привыкла. Перед тем как выйти на свои 3 минуты славы на сцене, вас ждет изматывающее ожидание и изнурительная подготовка. Так было всегда, и это ей нравилось. Нравилось вдыхать запах лака для волос, который забивал и так едва уловимый запах пудры, нравилось смотреть, как из самой обычной девушки, ты внезапно превращаешься в прекрасную леди, от которой глаз не оторвать.       Но больше всего ей нравилась сцена. Глухой стук каблука, когда шагаешь по ней, чуть заметный запах дерева, невероятная жара от софитов и зал, всегда забитый под завязку. Софиты слепят и не дают разглядеть лица. Кажется, что ты попал в мини-версию ада, но на самом деле это рай. Рай артиста. И в этот миг губы сами расплываются в улыбке.       Да. Араи безумно любила это место и все, что связано с музыкой. Но сегодня еще одна мысль не давала ей покоя. Оикава и правда хотел, чтобы она пришла. Казалось, он хотел, чтобы она его поддержала, верила в него весь матч, переживала за каждую маленькую победу и неудачу. Хотел, чтобы смотрела на него. Но почему ее-то это должно волновать? Но может все-таки…есть шанс успеть после концерта, если выступить и сразу поехать…       — Араи-сан, с тобой все в порядке?       — А? Мирай, прости, я задумалась, — голубоглазая вздрогнула, обнаружив, что ее трясут за плечо.       — Что-то случилось? Ты забыла текст песни или что-то в этом роде?       — Да. То есть, нет. Слушай, я ведь могу уйти сразу после того как спою?       — Ну, обычно мы всем клубом наводим порядок, обсуждаем все ошибки и…       — Я могу прибрать в гримерной до своего выступления. Там обычно хуже всего, — Юкино даже привстала от волнения.       — Тогда, думаю, ты сможешь уйти пораньше, — рыжеволосая девушка непонимающе кивнула в знак согласия на этот план, — но зачем?       «И правда, зачем?»       — Кстати, ты сама-то почему еще не накрашена?       — А? Но я ведь накрасилась, — брюнетка удивленно захлопала глазами, на которых с трудом можно было различить макияж.       — Так дело не пойдет. Тебя должны запомнить, тем более с такой песней, — рыжая схватила Юкино за руку и потянула в сторону гримерок.       «Спасите кто-нибудь…»

***

      «Кажется, игра уже закончилась, и на поле никого нет. Я опоздала? Но с трибун никто не уходит, а, значит, игра еще не кончилась? Чертовы правила волейбола, кто бы их знал. Было бы у кого спросить… О, кажется, это футболки болельщиков нашей школы. И даже ни одного знакомого лица! Ладно, может, разберусь по ходу дела? Как шумно…»       По залу ходит гул сотни голосов и ничего понять или спросить — совершенно невозможно. Девушка в яркой красной блузе устало пробивает себе путь к перилам трибуны, чтобы, наконец, увидеть поле, которое постепенно заполнялось игроками. Оикаву она нашла сразу. Тот был несколько растерян и пил воду, в то время как Иваизуми что-то раздраженное ему говорил, получая изредка ленивые ответы шатена. Тоору задумчиво поднял взгляд вверх, уже скорее просто так, чем с какой-либо целью.       Например, перед первым сетом он с какой-то глупой, даже ему непонятной надеждой смотрел на болельщиков, выглядывая одно лицо, которое было не суждено там найти. И этот взгляд, охватывающий трибуны повторялся каждый тайм-аут, лишь с одной мыслью в голове «Может быть сейчас…». Но сейчас не наступало, и человек, которого так ждали, предпочитал быть за пределами этих стен. И хоть парень убеждал себя, что совсем никого не ждет, и вообще просто глаза разминает, и его совсем не расстраивает отсутствие его девушки.       Во время второго сета он оглядывался уже автоматически, не отдавая себе в этом отчета. Теперь его больше занимала игра. Карасуно вырывались вперед, и волейбол захватил его сознание. Тактика, стратегия, возможные варианты, версии, исходы — постоянный анализ игры противника. И проигрыш. Удивление. Смятение. И осознание причины. Просто короткий взгляд на трибуны не ради чего-то, а просто, чтобы не смотреть на команду, которую подвел. Случайность. Почти физическое столкновение взглядов и робкая улыбка. Девушка в красном чуть виновато улыбается ему со второго этажа и машет рукой. В этот миг что-то внутри переворачивается и в голову приходит идея, которую он искал все это время. Ответ на вопрос, почему же их атаку разгадали.       Матч начался. Юкино восторженно смотрела на игру, постепенно усваивая ее основные правила — когда мяч забит, а когда нет. В принципе, ей в этом неплохо помогали двое мужчин, которые обсуждали игру, сидя перед ней. Кажется, они сами были раньше игроками, хотя парень в очках вызывал большое сомнение.       Больше всего ее удивляли игроки, которые прыгали то тут, то там, ставили блоки, забивали мяч так, что казалось, что кому-то вот-вот сломает руку от его скорости. Но рука не ломалась, дырки в полу не образовывались, а Тоору открывался ей с новой стороны. На поле не было вечно дурачащегося паренька с глупой улыбкой — он был сосредоточен, уверен в себе, силен и просто невероятен. Пусть он забивал сам слишком редко, но он был центром команды. Именно в его руках находилось решение кому сейчас бить, кому быть приманкой, кому завершить этот розыгрыш. И это получалось у него великолепно.       Пожалуй, если бы кто-то сейчас спросил у нее «Какой счет?», то Араи вполне могла бы сказать «Полдвенадцатого», даже не обратив внимания на полный удивления и растерянности взгляд собеседника. Да и счет она не знала. Все ее внимание было сосредоточено на Оикаве — его эмоции, его радость, разочарование, раздражение, чувство превосходства, когда ему удалось провернуть какой-нибудь финт — вся эта гамма чувств смешивалась в один ядерный коктейль и полностью захватывала ее сознание. Впервые она видела его таким, и это заставляло ее еще больше волноваться и поражаться происходящему.       Но не мог не поразить ее и еще один человек — рыжий коротышка под номером 10. Каждый раз он прыгал и прыгал. Бежал с одного края площадки в другой. А потом снова прыгал и забивал. Каждый его прыжок был словно последний — именно так люди говорят, когда кто-то выкладывается на полную, отдавая все силы и всего себя. И при этом он улыбался и выглядел счастливым. Может вот оно счастье? Отдавать всего себя в любимое дело?       Тем не менее, как бы ни был высок его прыжок, чтобы не пыталась сделать вся команда в черном — счет утверждал лишь одно: 33-31 в пользу Сейджо. А это значит, что они прошли дальше. Что будет еще один матч, который она сможет увидеть. Еще какое-то время она будет наслаждаться тем, что называется волейбол (ой, да конечно, ага. На мячик она смотреть будет. Ну-ну).       Решив немного собраться с мыслями, девушка вышла в туалет (она, к счастью, не Хината, поэтому никого не встретила), где немного охладила себя водой, стараясь не смыть макияж, который все-таки был нанесен перед выступлением и даже оказался не так ужасен. Сделав пару глубоких вдохов, Юкино потянула на себя дверь и, выбрав неверное направление, по ошибке попала немного не туда и оказалась прямо перед открытыми дверьми спортзала. Осторожно, пытаясь остаться незамеченной, брюнетка заглянула внутрь, наблюдая за тем, как люди бегают, перекидывают мяч, что-то кричат друг другу, шутят, смеются, подбадривают и улыбаются. Еще немного и эти люди будут серьезны, будут выкладываться на все 100%, а пока…а пока она словила удивленный взгляд Оикавы и поняв, что ее рассекретили, постаралась скрыться с места преступления, но была поймана с поличным, когда обернулась, услышав торопливые шаги за спиной.       — Я просто немного хотела взглянуть, это ведь не запрещено, да? — девушка смущенно заправила волосы за ухо, глядя в другую сторону. Парень остановился и молчал. — Матч был потрясающий, поздравляю с победой, Тоо…       Когда голубоглазая заговорила вновь, кареглазый быстрым шагом направился к ней и не дал закончить фразу. В тот миг, когда брюнетка собиралась произнести его имя (но, и Академию Тоо из баскетбола тоже можно поздравить: D) она подняла голову, чтобы взглянуть на его лицо, но волейболист крепко обхватил ее талию рукой, заставляя чуть попятиться назад и упереться в колону, которая очень вовремя оказалась за ее спиной. Другой рукой он легким движением переплел их пальцы, упирая руку Юкино в препятствие и накрывая ее губы своими.       Его руки едва заметно дрожали, а ледяные пальцы резко контрастировали с горячими ладонями, которые она ощущала на своей коже. Этот поцелуй не был коротким, слабым, неуловимым и легким, как бывало обычно — так, просто прикосновение, которое помогало играть в игру. Кости брошены, карты раскрыты. А губы продолжают обжигать своим теплом, страстью, легким привкусом соли. Они не останавливаются — в этот раз все иначе. Ему нет смысла играть, нет смысла делать все напоказ — в мягком полумраке этого коридора пусто и ровным счетом никого, кроме них, и поэтому он целует так, как не делал этого никогда. Впиваясь в губы со всем желанием, со всеми эмоциями, испытанными от игры, от того, что она пришла, чтобы подбодрить его. Сжигающий огонь чувств на грани нежности, чтобы не причинить боль. Оикава Тоору полон противоположностей.       И, наконец, когда, казалось бы, можно потерять сознание, он отстранился, жадно глотая воздух, и полным отчаяния и восторга взглядом смотрел ей в глаза, продолжая прижимать к себе ту, в чьем взгляде читалось изумление, потрясение и что-то более глубокое, чем можно заметить при таком слабом свете. Они просто молча глядели друг на друга, осознавая, что сейчас произошло. Не в силах сказать и слова, и ощущая почти физически это напряжение между ними, они продолжали стоять даже тогда, когда послышались шаги и тихий разговор вперемешку с чьим-то смехом. Их не увидят. Не найдут. Не разобьют эту хрустальную тишину. Тишину, в которой бешено колотятся два сердца, словно затеяли игру наперегонки.